Птенчик

— Я добиваюсь гармонии, господин Воскресенье. У Воскресенье трясутся руки, а кончики пальцев ощутимо начинают потеть — и хоть это всего-навсего грезы, здесь может происходить все что угодно. Мир не идеален — Гармония тому чистое доказательство. Мир не идеален, но Ее воплощение — вполне. Он облизывает губы, стоя задом к собеседнику. Ему невыносимо больно за сестру: сердце щемит от злости, от разрывающей тревоги и, если в целом, — возрастающей горечи в смеси с агрессией. Кажется, оно и не выдержит дальнейшего диалога. — Стоило бы догадаться, кто убийца. Не имеет лика, скрывается под маской дежурного пса, разве что умело размахивает своими большими грязными ладонями, чтобы приготовить «усладу» для бесконечных пьяниц! — Воскресенье хочется рыдать от злости. Он не может смотреть в глаза этому собирательному образу, что сидит так вальяжно, хоть и ссутулившись над своей зажигалкой. Галлахер встает неторопливо, разминает затекшее плечо большими крепкими пальцами. Зачесывает волосы назад, небрежно чешет щетину. Воскресенье не видит этих действий, но ощущает настолько явственно, будто сам их и совершает. Его шаги громкие, будто раздающиеся далеко за пределами гостевой комнаты. Они тяжелые, но отдающие невероятной легкостью. Галлахер оставляет после своих действий чувство неопределенности, как и положено преспешникам Энигматы — какие же они противные, эти фикциологи истории. У Воскресенье почти случается приступ, когда Галлахер подходит ближе дозволенного. Изначально ему не было дозволено даже входить сюда, но раз уж суд начался, то пора выдвигать обвинения. С глазу на глаз, телом к телу, ножом к горлу. У Галлахера этот нож имеется — только более простой, не сильно режущий — просто зажигалка. Он проводит ладонью так по-мужски грубо, задевая чистый костюм. Кажется, что на нем и ни единой пылинки нет. Его пальцы проникают будто под кожу, пытаются скомкать пищеварение и желудок, но получается плохо, а все потому, что господин Воскресенье перехватывает эти пальцы прежде, чем они успевают коснуться обнаженной шеи. Ну, чтобы пережать артерию — естественно, и Воскресенье тоже в этом уверен. Галлахера это заводит. У него стоит так, как никогда не стояло на мужчин из гончих, как не откликался на поцелуи пьяных женщин из бара. Казалось бы, детектив мог бы отдать все, чтобы пережать трахею крылатому дьяволу, но вместо этого нагибает заклятого врага над столом. Его стоны настолько мученические, что детективу напоминают о персонаже, существующем в сказках на Ярило-6, — Иисусе. Истории об этом мужчине можно было услышать от одной последовательницы Освоения. Наверное, Галлахер должен ощущать себя мерзким или более того — каким-нибудь насильником, но этого не происходит. Все, что он ощущает, — легкое опьянение после пропущенного из бара бокальчика и жгучего желания закурить прям так: нависая над господином Воскресенье из клана Дубов. Клана, который когда-то насильственно деспотично превратил истинную Пенаконию в дурдом на ножках, как если бы общество гениев танцевали в руках с бубнами, а недотепы в масках официально с серьезными лицами презентовали новое изобретение, служившее уничтожительной машиной для всей галактики. В теории это, может, и возможно, но в мыслях звучит просто убийственно. Так и Галлахер себя ощущает — он просто хочет. Хочет свободы от самого себя, тайны для остальных и открытых в правде янтарных глаз для господина Воскресенье. Легче было бы показать ему эту правду через убийство — капля крови выглядит достаточно романтично, чтобы Галлахер продолжил топить свою кровавую баню ради возмездия — по крайней мере, так считает сам птенчик. Просто его… Его на самом деле жаль. Галлахер совсем нежно — неподобающе нежно — кладет щеку на острое плечо последователя Шипе и указательным пальцем обрамляет изящную линию челюсти. Реакция не заставляет себя ждать — дистанцию между ними убил сам детектив, так что галовианцу не остается ничего, кроме как действовать в ответ. Ладонь Галлахера сжимают почти до посинения, вызывая гортанный полу-крик. Ему не больно, шрамы заживали гораздо больнее, но собеседнику в их игре нужно показать превосходство. Воскресенью нужно знать, что он контролирует ситуацию хотя бы так. Он должен чувствовать свое доминирующее положение даже посредством причинения дискомфорта — мало значимого, на самом-то деле. — Мне ставили диагноз. — Не переживай, я тоже считаю, что ты псих, — он усмехается в чужое плечо, сильнее наваливаясь на господина из клана Дубов. — Ты убил мою сестру и говоришь, что я псих? Чем она это заслужила? — он скалит белоснежные зубы, почти рычит, и Галлахер ловит себя на мысли, что если бы его пальцы были свободны, они бы обязательно занялись его нежными губами и на ощупь ощутили текстуру ангельского языка. — Заслужили вы все. И все будете наказаны. Проблема лишь в том, что ты невероятно притягательный, господин Воскресенье. Используй на мне свой трюк и, возможно, мы станем ближе. Или я сделаю это насильно, потому что ты знаешь, какой финал тебя ожидает. Галлахер подыгрывает — сам же создает свой образ, будто он самый беспощадный убийца, которого только можно было встретить на Пенаконии. Вообще-то пока это действительно так, просто его действия окутаны тайной для окружающих и, если быть честным с самим собой, для Галлахера умопомрачительные действия Сна тоже все еще не совсем понятны. Впрочем, понимать ему и не нужно — таков его путь. Вернуть контроль в такой позе кажется немыслимым, но Галлахеру определенно удается сделать и это — его физическая форма хороша, он знает, что слегка имеет лишний вес, но, правда, слишком лень гнаться за чем-то недостижимым. Это тело не навсегда, он соберет еще, если понадобится. Детектив усмехается, услышав первый — а, возможно, и последний, если Воскресенье наконец начнет сражаться в полную силу, — стон. Он хриплый, в чужих легких наверняка не хватает кислорода, а под натиском собственной груди затекает левая рука в белоснежной перчатке. Галлахер вжимает Воскресенье в стол настолько явственно, будто хочет, чтобы стол под ними напрочь треснул. Во-первых, так Воскресенью удастся избежать возмездия от рук «грязного пса», а во-вторых… Что-то в этой комнате, помимо господина из клана Дубов, хочется раздробить на части. Это всего-навсего маленькая мечта. Перед тем, как упиваться сломленным «лицом» Пенаконии. Воскресенье издает еще один болезненно-сладкий стон, когда детектив отдирает свою руку от впившегося в нее ангела. В мире грез, если и возможно посадить синяки, то, наверное, только от насильственных действий Галлахера. Воскресенью безумно страшно: не за себя — будто бы его так волнует это тело, раз сестры с ним нет, и Гармония давно пала под натиском Мифус. Было бы интересно посмотреть, как тот, чей облик неизвестен, сражается с многоликой Шипе. Как энигма распространяется в гармонии — в смеси добра и зла, поддержания порядка — слабой Эне, которую поглотила Владычица. Воскресенье тоже чувствует, как растворяется в энигмате, теряет контроль, ощущая ягодицами чужой стояк — и тут ему правда становится страшно. Уже за себя. Возможно, смерть была бы более рациональной в такой ситуации. Убить его… Быстро, безболезненно, вполне в духе кого-то вроде бродячей шавки. Галлахер пальцами обхватывает его шею, касаясь щеки и прижимая левую сторону его лица к поверхности, — это не больно, возможно, крыло затечет, но в целом, ничего из того, что Воскресенье не ощущал до этого. Сколько раз духовника пытались покалечить или чего похуже — он все выдерживал. Воскресенье готов взять все на себя, теперь ему нечем дорожить, его сестры здесь нет, а значит, и возможность дышать просто предлог, чтобы не расстраивать Повелителя Грез. Он же возлагает на него большие надежды. — Нравится? Галлахер отчего-то улыбается, сам не осознавая, почему ломать волю этого парня оказывается таким приятным. Он видит, как светлые ресницы дрожат, глаза закрыты, а Воскресенье не пытается сделать вдох. Это заставляет свести брови к переносице и снова потянуть Воскресенье на себя. Теперь мальчишка стоит, его пах находится вплотную к столу, но он все еще не открывает глаза. Желваки детектива проступают слишком часто и явственно — это действительно беспокойство. Галлахер теряется, отпускает руку Воскресенье и, нежно касаясь щеки, поворачивает его лицо к себе через плечо. По бледным щекам катятся слезы и впервые слышится дрожащий всхлип. У Галлахера в глубине души как будто по новой заводится механизм, он еще с десять секунд позволяет лицезреть себе эти эмоции, а после касается губами покрасневшей щеки. Он уверен, что щетина колется, но также и отрезвляет чужой разум. Приходится постучать двумя пальцами легонько по щекам господина из клана Дубов, чтобы тот немного приоткрыл рот. Воскресенье больше не сопротивляется. Этот мальчишка — всего-навсего потерявшийся в листве птенец. Он ищет мать слепыми глазами и совсем забывает о том, что в пробном первом полете потерял нечто важное, без чего даже не сможет существовать. Птенец потерял крыло. Галлахер смотрит на дрожащие губы перед тем, как поцеловать. Так чертовски хорошо… Воскресенье не отвечает, он по-прежнему не дышит, а Галлахер в целом-то дает не очень хороший простор действий, чтобы предотвратить его капризы. — Дыши, — Галлахер выдыхает в его губы, иммигрируя легкое алкогольное послевкусие в чужой приоткрытый рот. Воскресенье дрожаще хватается свободной ладонью за ткань черной рубашки, наконец выдыхая. Всхлипывая снова. Этот вздох детектив сделать ему помог, но навряд ли, если Воскресенье не придет в себя, он сможет сделать это дважды или даже трижды. Драматичный птенец. Крыло пушится, перья щекочут голые участки кожи, а собственный галстук хочется то ли оттянуть, то ли выкинуть, куда даже глаза не глядят. В баре потребуют — найдет. Может, даже купит новый. Хотя, наверное, все-таки нет. Воскресенье кажется подростком в полутьме, несмотря на относительно высокий рост и прямоугольный пиджак, покрывающий темные крылья. Такие красивые, мягкие наощупь, а глава Дубов вечно их прячет — боится осуждения? В любом случае, Галлахеру очень хочется помочь эти самые крылышки размять, расправить, надавить на основание, где в коже заметны еще зачатки перьев. Они наверняка не выглядят симпатично — почти как у общипанной больной птицы, упавшей маленькой тушкой наземь. Хочется ее схватить до падения, но — беда — она уже мертва в полете. Эти руки в белых перчатках провоцируют. Сжимают ткань сильнее. Он слепо тычется своими губами в чужие, смазывая поцелуй и небрежно закидывает голову на чужое плечо. Кость на шее мальчишки проступает настолько сексуально, что у Галлахера проносятся не самые светлые мысли относительно того, что бы можно было сделать с ним в таком положении. — Что, если я скажу тебе, что с ней все хорошо? И тебе правда не обязательно быть таким покладистым. Ты мне поверишь? — Галлахер все-таки не сдерживается, проводя носом по линии челюсти господина, и если бы он не среагировал вовремя, птица в момент лишила бы его органа чувств. — Не смей, слышишь, шавка? Не смей шутить с ее смертью, — Воскресенье был готов выпрямиться, чтобы уйти от всех прикосновений сразу, но Галлахер вновь впился в его бледные губы. Воскресенье снова сопротивлялся, на его глазах все еще проступали слезы, он смаргивал влагу, пока ладони Галлахера занялись более существенным делом — наконец-то начали снимать пиджак. Крылья, обвивавшие тонкую талию, намеревались распушиться, но в такой близости сделать это было просто невозможно, потому они остались висеть безвольными тряпками, собирая почти несуществующую пыль с хрустальных полов. — Она жива, — вновь повторяет Галлахер, пытаясь проникнуть пальцами под тугую резинку брюк. Воскресенье сводит брови к переносице, не успевая ответить, как его снова затыкают не очень-то маньяческим страстным касанием губ. Ему действительно нравится, когда Воскресенье в порыве гнева кусает его губы, пытаясь отстраниться; ему нравится смотреть на пальцы, вновь вцепившиеся в ткань рубашки — у милого птенчика, кажется, действительно существует привязанность к контролю, иначе такие феноменальные действия, как постоянная погоня пальцев за пальцами, он объяснить не может. Галлахер впервые ощущает себя настоящим героем, тем, которым на самом деле и является. Героем без славы, совсем тихим и непримечательным. Для остальных, может, и никаким не героем вовсе. В глазах Воскресенье он настоящий адский пес, собранный из пятидесяти двух лиц, для которого убить — всего лишь хлопнуть зажигалкой, приглашая «смерть» на встречу. Лишь самое подлое, что может делать приспешник Энигматы — это заявлять о правде, которую он толкует. У них же путь такой — лгать, не договаривать, переписывать историю, и все, кто даже никогда не встречался с эманаторами Энигматы вживую, знают, что их речам верить попросту нельзя. Только не редко удается и узнать, что перед тобой стоит самый настоящий фикциолог истории или загадочник. Воскресенье стонет на выдохе тягуче, стоит мужчине оторваться от сладкого птенца лишь на пару минут. Как-никак, а Галлахер не железный тоже — придется постараться, чтобы переубедить его не настаивать на своем, когда он этого так жаждет. Именно потому, что человеку, скрывающемуся под образом пятидесяти двух людей, хочется отнюдь не многого. Удивительно становится уже тогда, когда Галлахер действительно начинает добиваться своих целей. И сейчас цель, план, все мысли, заполняющие его обычно пустую голову, — одинокий птенчик в собственном кабинете. Который прижимается слишком неестественно, будто пытается слиться воедино, ища тепла. Будто проникает под кожу и запускает с новой мощью циркуляцию крови. Его хочется обнять, приголубить, хочется задушить такого маленького, чистого и невинного. Такие, кажется, не должны были даже существовать. Под симфонию его стонов и звуков поцелуев, он расправляет чужие крылья — коротко проводит от основания до середины крыла, чуть отступая от него, давая возможность показать ангельское величие. Воскресенье действует — он не уверен, почему это делает, но крылья действительно затекли, подобрали полы, а перья осыпались. Не хотелось бы, чтобы туфли детектива с незамысловатыми рисунками лап на обуви наступили на еще парочку. Галлахеру думается, что иметь что-либо наподобие крыльев — вовсе не дар, а проклятье. Когда Воскресенье расправляет их, сотрясая воздух, на миллисекунду искажая пространство в грезах, они кажутся до невыносимого тяжелыми, не вызывающими чувства чужого превосходства, а скорее бремени, которое некоторые из галовианцов должны нести. Прижаться к его спине вновь не составляет труда, детектив и понятия не имеет, что в голове у этого человека, видимо, настолько отчаявшегося, что переставшего чувствовать даже ненависть, даже с провокацией. — Что, терять уже нечего, да? — он оглаживает твердую часть крыла, там, где оно только начинается, ощущая мягкость, несвойственную даже птицам. Можно сделать вывод, что насыщенность текстуры придает объем, но Галлахеру вовсе не хочется задумываться о посторонних вещах, когда он уже не только пальцами ощупывает фасад крыла, но и носом чувствует свежий запах средства для гигиены — странно, если существует бальзам, предназначенный специально для перьев. В его груди трепещет от приятного запаха и он, как самый настоящий пес, зарывается в них лицом. — Прекрати, старый пес, — выдыхает господин. Его ладони вцепились в столешницу, а под ногами путаются собственные пиджак и перья. Следы от слез на глазах по-прежнему видны, но они уже не кажутся сильной проблемой. Хотя Галлахер хотел бы иметь возможность довести Воскресенье до слез еще раз. Просто в других обстоятельствах. Дыхание на перьях ощущается явственно, не щекотно, но смущающе. Воскресенье отдал бы все, чтобы крылья стали чувствительнее хоть на каплю больше, как когда они еще не прошли процедуру подрезания. После той ситуации чувства притупились, а крылья перестали нести какое-либо значение в его жизни. Ни взлететь, ни даже посмотреть без слез на них было невозможно. Для галовианца лишиться крыльев — то же самое, что мужчине или женщине провести кастрацию. Чувства, когда ты не ощущаешь себя ни мужчиной, ни женщиной, ни даже благословленным подвидом человечества, просто ужасны. — Я дам тебе возможность почувствовать себя живым, птенчик. Галлахер разворачивает его лицом к себе за локоть, заставляя нахмуриться и встрепенуться. Конечно, фантомное ощущение свободы действий, чтобы он поверил, что все обоюдно; чтобы он забылся в собственной травме, задумался о несправедливых по отношению к нему действий приемной семьи. А потом вспомнил, что является просто жертвой, загнанным в клетку птенцом, над которым вне вольера нависает слюнявая разящая пасть дикого пса. Впрочем, всегда имеется возможность приручить дикаря, но даже Воскресенье это, к сожалению, не под силу. Потому приходится забиваться в угол, прятаться, находясь на самом видном месте, и молить Эонов дать ему шанс выжить. Хоть он и не видит в жизни большого смысла. В его губы впиваются страстно, будто голодно. Галлахер сминает его губы, не прикрывая веки — из-под ресниц он наблюдает, как зажмуренный Воскресенье дрожит от столь непривычной ему близости. Хочется больше. Хочется довести до состояния, при котором в помещении будут слышаться только тихие хрипы из-за сорванного голоса, скрип сжатых зубов и звуки ударов тела о тело. Но пока только язык, скользящий в чужой рот, и сладкие стоны, приятно отзывающиеся в паху. Галлахеру сдерживаться тяжело. Настолько, что приходится контролировать собственные руки, переходящие на бока господина из клана Дубов. Хочется сильнее, крепче, до треска костей и звука разрывающейся ткани светлых брюк. В голове проносятся самые неприличные мысли, давно выпитый алкоголь закрепляется в мозговых клетках по новой и провоцирует сделать что-либо из ряда вон выходящее. Детективу уже хочется его просто-напросто убить, потому что это самое простое из всех возможных вариантов его воздаяния. Мысли о смерти птенчика откладываются, когда длинные пальцы забираются под рубашку — неуверенно, будто по-детски, но как-то слишком педантично. Ледяные пальцы остужают горящие шрамы, надавливают на еле видный из-за пухлости живота пресс и заставляют самому вздохнуть через нос шумно. Галлахер не из тех, кто сказал бы, что прелюбодействовать классно, его возраст ему просто-напросто не позволяет, но мысли почему-то собираются в кучу и ему не остается ничего, кроме как поддаться своим желаниям. Он не любит играть с едой, но когда еда играет с ним — детектив не может противиться. Галлахер действует тоже — резко, без лишних слов и двусмысленных улыбок. Поддевает края брюк вновь, но уже с куда большей уверенностью, спуская их лишь до возможности залезть под ткань трусов. Воскресенье ощутимо обдает жаром — его щеки почти пылают, и это выглядит слишком нереально, чтобы быть правдой. Они здесь от силы час, почти все фишки раскрыты, но кто-то все достает карты из пустой колоды, удивляя своим ходом. Что ж, если бы Галлахеру это не нравилось, он бы и не был здесь. В голову ударяет пугающее, незнакомое Воскресенью чувство возбуждения, когда детектив касается его члена ладонью. Его руки сухие и теплые — и это доставляет дискомфорт, судя по собственному шипению. И хоть Галлахер пытается размазать капли естественной смазки, трение все равно ощущается как пенопласт по скрипящей поверхности. Воскресенье выдыхает сквозь сжатые зубы, почти впечатывая ладонь в торс Галлахера, у которого на подобное только больше встает. Детектив продолжает движения неспешно, целует крыло за ухом, когда Воскресенье опускает лоб на его плечо, тяжело дыша. Его щеки пунцового цвета, веки прикрыты, а сами крылья немного дрожат. Галлахер усмехается собственным мыслям, приходя к логичному завершению по поводу скромного поведения господина Воскресенье. — Не думал, что сам Воскресенье, воспитанник Повелителя Грез, девственник, — Галлахер смазано целует его щеки, покрывая совсем легкими прикосновениями, но не касаясь губ — чтобы слышать его тяжелое дыхание, чтобы впитывать каждый отличающийся от обычно мерного, внушающего голоса звук, что он издает. Воскресенье растерянно смотрит в светло-карие глаза, ничего не отвечая. Времени заниматься с кем-то интимной близостью, у него не было. Позволить себе выцепить девушку-секретаршу он не мог — его воспитывали не так, он дорожит каждой личностью, что существует в мире грез. Да в целом секс — это не то, что было нужно идеалисту с навязчивым обсессивно-компульсивным расстройством. — Не неси чушь, — он говорит с придыханием, ощущая более резкие движения. Воскресенье ведет, и он не может ничего с собой поделать. Не потому, что он на самом деле является девственником, а просто по факту нахождения рядом с детективом, который уже давно давал недвусмысленные намеки на пороге кабинета раньше. — И все же, как думаешь, уместно ли сейчас стонать в мое плечо, когда ты находишься на тонкой грани между жизнью и смертью. Тебя это не заводит, м? — Галлахер снова криво улыбается. Прекрасное ощущение противоречий во всей этой ситуации расползается по телу, будто тягучая патока, пробирающаяся в мозг, оседая там сладостной жидкостью посередине лобных долей. — Потому что меня — да. Для него секс — не что иное, как способ снять физическое напряжение; всего лишь процесс, при котором можно расслабиться с человеком, получить немного взаимной выгоды, просто отдохнуть. Но с Воскресенье хочется иначе. С ним хочется ругаться, вгрызаться в тонкую юношескую шею, приказать раздеться, наблюдая, как он скидывает с себя тонкие вуали. Воскресенье эстетично худой, бледный, будто нарисованный мужчиной-фетишистом, который тоже влюблен в мужчин. И даже при таком раскладе он все равно кажется самым святейшим созданием на Пенаконии. Ведь на самом деле только кажется, а не так и есть. Даже у птенчиков свои секреты. Галлахер чувствует чужую дрожь в теле, и ему самому уже не терпится расстегнуть пуговицу на брюках. Тесно. И тесно настолько, что становится попросту невыносимо. Он бы завыл, если бы умел, но пока приходится только слушать сладкие вздохи и ощущать чужую твердость в собственном сжатом кулаке. Молчание Воскресенье провоцирует на более греховные поступки, нежели уже существующие, нежели уже совершающиеся — кажется, Галлахер становится настоящим безумцем. Безумцем в корне, в квадрате и вообще в любом математическом исчислении. Безумцем в бесконечности. Хочется, чтобы Воскресенье тоже проявил себя — потому что детектив знает, что он умеет и умеет делать это талантливо. Впрочем, хорошо и тогда, когда диагноз Воскресенье дает о себе знать: он перемещает одну ладонь с груди на пальцы Галлахера, которые уже доводят до исступления; до состояния, когда уже невозможно внятно говорить, регулируя интонацию. Детективу хотелось бы слышать все самые бесстыдные звуки, которые могут быть произнесены этим ртом, но он, наверное, слишком многого хочет. Галлахер усмехается собственным мыслям и убирает чужую и свою ладонь от горящего возбуждением места — так ли просто должно все закончится? Детектив может предположить, чем забиты мысли господина из клана Дубов. Вероятнее всего, даже в такой момент он думает о ненаглядной сестре, чувствуя глубочайшую ненависть и горе. Галлахер не из тех, кто умеет успокаивать без шейкера в руках и алкоголя на полках. Выслушать — пожалуйста, это в какой-то мере его работа, а вот успокоить… Галлахер, наверное, менее практичен. Низ живота горит, Воскресенье злится из-за неудовлетворенности, постоянно пререкаясь в мыслях с самим собой, насколько неправильно все происходящее. Хочется запустить свою руку в пах, но детектив вновь прижимает его к столу уже голой задницей — хотя Галлахеру хотелось бы, чтобы у Воскресенье не было этих лишних тряпок вовсе. Пока приходится довольствоваться малым. Он снова ухмыляется, целуя чужие губы. Они уже опухли от поцелуев, голова кружится от малого количества кислорода. Галлахеру даже кажется, что он слышит тихий скулеж в собственные губы, пока Воскресенье сам трется членом об его одежду. При такой близости просто невозможно не чувствовать прикосновения, и возбужденный мальчишка попросту этим пользуется. — Хотелось бы видеть твое отчаяние, но, кажется, у тебя стокгольмский синдром. Галлахер смеется, заставляя этим господина Воскресенье вздрогнуть и поежиться, словно у них не перепады температуры из-за разных градусов в телах, а будто в комнате минус сорок три, что, впрочем, в грезах никогда и не бывает. На секунду Воскресенье даже возвращается в реальность, он смотрит в полуприкрытые глаза напротив, и его зрачки сужаются. Что же он делает? Что побудило его вести себя так, как он ведет себя сейчас? В горле застревает ком чего-то едкого, напоминающего гидроксид натрия. Хочется сплюнуть, но он случайно проглатывает несуществующую щелочь и морщит нос, чувствуя бешеные удары в чьем-то теле. Кажется, это удары его сердца. А все потому, что перед ним он — этот пес явно бывалый и уже знает, как вылетевшую из клетки птицу заманить обратно. Нужно только схватить за хвостик, чтобы птица почувствовала себя слабой и вернулась в свой вольер. Так и Галлахер встает на колени, цепляясь короткими ногтями за спущенные на бедра брюки. Он жадно облизывает губы, почти ластится к чувствительному паху, и Воскресенье откидывает голову, забывая, как дышать. Птенчик схвачен, осталось только совсем немного его извести, чтобы он понял, с кем ему придется бороться. Воскресенье крепче сжимает пальцами стол, пытаясь сдерживать стоны, когда пальцы детектива касаются его яичек, несильно сжимая. Он чувствует, как кровь сильнее приливает к паху, и ему становится настолько неловко, что он не знает, куда себя деть. Создается ощущение, будто он нагим стоит посреди улицы, хотя большая часть его тела покрыта одеждой, и видит его один-единственный детектив из клана Гончих. Интересно, если Мифус действительно существует, поощряет ли он такие поступки своих эманаторов? Воскресенью было бы плевать, если бы все происходящее не смущало его до дрожи в коленях и не разгоняло кровь по венам. Когда Галлахер касается его члена языком, Воскресенье чувствует, что теряет контроль. Пальцы зарываются в чужие волосы, оттягивая от себя. Он не знает, сколько может продержаться, учитывая его неопытность и в целом желание совершать то, что они совершают. Для Галлахера этот жест является протестующим, а потому, несмотря на жжение на макушке, он вновь припадает к чужому возбуждению. Воскресенье может сколько угодно показывать, что ему не нравится, но детектив твердо уверен, что он просто будет обманывать сам себя. Широкие мазки по члену даже кажутся милыми, он как настоящий привязанный к хозяину пес, довольный своими играми. Галлахер сдерживается, чтобы не взять в рот, потому что знает, что иначе Воскресенье еще долго будет содрогаться в сладостной дрожи оргазма. — Прекрати… — Слова вырываются сами, он почти не контролирует ни свою ладонь, что скорее массирует чужую голову, нежели сжимает длинные волосы, ни даже хрипы, вырывающиеся чаще, чем до этого. Воскресенье чувствует, как импульсы посылают в его мозг сигнал том, что он уже близок, и он скулит громко, неестественно для мужчины. У Галлахера в паху разливается тепло сразу после того, как он слышит эти звуки и, да, наверное, это не то, чего детектив добивался. Довести себя до крайней точки, посасывая головку главы клана Дубов, при этом сжимая его основание, чтобы он не закончил так быстро, не то, что должно было произойти в ближайшее время. Детектив берет для себя перерыв, не сдерживаясь после искр в глазах, и облокачивается лбом об его бедро. Пару выдохов — и он был бы в порядке, он был бы даже готов продолжить, если бы Воскресенье не оттянул его за волосы вновь, рассматривая мужское лицо. Его брови нахмурены, губы припухли, они слегка приоткрыты и здесь не может не ухмыльнуться даже сам господин, наблюдая, насколько жалко выглядит его маньяк. — Ты, вроде, убить меня собирался? — он откровенно смеется, следя, как кадык, покрытый щетиной, явственно проступает на массивной шее. Галлахер сглатывает, хмуря брови, и достает зажигалку. — Советую подтянуть штаны, господин Воскресенье, — он скалится, открывая железный колпачок, и медленно встает, совсем не стесняясь испачканных штанов. Шею Воскресенье целуют легким касанием перед тем, как снова впиться в губы. — Как жаль, что ты увидишься с сестрой неудовлетворенный. И хлопает крышкой зажигалки, погружая их в недолгий, но сладкий совместный сон.