Тот самый, единственный

На обратном пути до ашрама Чанакья даже не пытался беседовать со мной. Да и у меня не находилось желания говорить этому брамину хоть слово. Я ехал вперёд, погрузившись в свои невесёлые мысли о том, что жизнь моя полна лжи, была таковой всегда, и даже тем, кого я всегда считал самыми близкими людьми, нельзя больше верить. Тара встретила меня обеспокоенным взглядом. Она, вероятно, ожидала, что я подойду к ней и расскажу, куда мы ездили с Чанакьей, но я просто прошёл мимо и скрылся в хижине. — Не трогай его! Чандре нужно побыть одному, — услышал я за своей спиной приказ ачарьи, только вот Тара не собиралась следовать указанию учителя. Не прошло и четверти мухурты, как она явилась ко мне. — Что с тобой? — напрямую спросила она, чтобы не ходить вокруг да около. — На тебе лица нет. — Ты знала, что я не брат ему? — коротко обронил я, продолжая лежать спиной к этой лживой женщине. Она закашлялась. Видно, моё замечание застало её врасплох. И вот теперь я повернулся, чтобы посмотреть в эти женские глаза, наполненные состраданием и… беспощадным лицемерием. — Как давно ты знала, чей я на самом деле сын? — Всегда, — тихо ответила она, судорожно сжимая пальцы рук поверх накидки. — С самого начала, как только до меня дошли слухи, что Дхана привёз тебя в Паталипутру. — А остальные? Они тоже знали всегда? — Да. Все, кроме раджкумари Дурдхары и служанки Шипры. Эти две девочки были слишком малы, когда ты появился во дворце. Им не сказали правду, чтобы они случайно тебе не проболтались. Раджкумари искренне считает тебя братом и любит тебя. Я всё-таки заорал. Я кричал долго и надрывно. На мой крик ожидаемо никто не пришёл. Брамины уже были, видимо, посвящены в случившееся. Тара продолжала сидеть в хижине и смотреть в пол. — Прости меня за это… — Простить? — я вскочил на ноги и начал мельтешить перед её глазами, нарезая круги. — Что я должен простить? Ложь?! Каждый имеет право жить и знать, кому он обязан своим появлением на свет! А я почитал не тех людей за своих родителей! Ты точно так же причастна к сокрытию правды, как и он, называвший себя моим братом! Ты даже не представляешь, что я чувствовал сегодня там на руинах Пиппаливана… Вся моя жизнь рухнула! Одного прощения тут мало! Ты могла сказать хотя бы, когда я попал сюда к тебе… Могла! Но продолжала молчать. Почему?! — Только Дхана Нанд имел право признаться тебе в таких важных вещах, — виновато отозвалась Тара. — Он взял на себя ответственность за твою жизнь. Никто, кроме него, не имел права сказать тебе… Мне жаль, что ты узнал всё от Чанакьи, а не от брата. — Дхана не брат мне, — отрезал я, чувствуя невыносимое желание наконец избавиться от этих тяготивших уз. Скинуть их с себя, как тяжеленный камень, годами давивший на грудь! — Пусть так, — согласилась Тара, — но подумай обо всём, что он сделал для тебя. Неужели его забота на протяжении стольких лет ничего не значит? Я уронил голову на руки, пряча слёзы. Тара не понимала. А я не мог объяснить, потому что сам запутался дальше некуда. Я всё ещё любил того, кто спас меня и заботился обо мне, но при этом лгал. Того, кто признался мне, что всегда любил только моего отца, в то время как моё сердце истекало кровью от неразделённой любви к великому самраджу, которому, как оказалось, было плевать на мои чувства… «Что бы я ни сказал, что бы ни сделал, я навсегда останусь для него лишь бледной копией отца, — думалось мне. — Соперничать живому с мёртвым бесполезно. Дхана любил взрослого мужчину, царя. Кто я по сравнению с моим отцом? Просто глупый, слабый, никчёмный мальчишка. Разумеется, я не могу быть никому интересен… Однако несмотря на это, я спасу Дхану. Я раскрою перед ним заговор Чанакьи. Я отыщу всех шпионов этого подлого брамина и брошу их к ногам того, кто даже не любит меня. А потом уеду так далеко, как только возможно. Дальше Чжунго. На край Мритью Локи. Я никого не побеспокою там. Никто не станет больше меня искать!». Тара привлекла меня к себе и обняла, прижав к своему плечу. — Я вдруг подумала… Ты не сможешь в таком состоянии хорошо сделать то, о чём мы договорились. — Нет, смогу, — упрямо закусил я губу. — Я сделаю всё, что обещал! — Ты обижен. И тебе больно, — неожиданно ёмко и точно описала Тара всё, что я испытывал сейчас. То, что как мне казалось, она понять была не способна. — Очень тяжело представить, каково это — вдруг узнать, что ты всегда жил в приёмной семье, и тебе не говорили правды о родителях, но… Я знаю одно: Дхана пытался защитить тебя, как умел. Он отнюдь не притворялся братом. Он был им по-настоящему. Так что прежде чем возненавидеть его, подумай об этом, Чандра. Я знал, что она говорит правду. Но боль и обида всё равно не отступали. Что может быть хуже, чем пытаться соперничать с собственным умершим отцом за любовь того, кто никогда не являлся твоим братом? Этого Тара понять бы не сумела, даже если бы я вдруг решился признаться ей в этом. На другое утро я получил благословения Чанакьи, взял его коня и отправился в Паталипутру. Я поклялся себе, что с тех пор, как моя нога снова ступит во дворец, я буду держать себя в руках и не допущу ни единой глупой эмоции, ни одного нелепого признания. Тем более, мои чувства всё равно бесполезны и не нужны. Я возвращаюсь исключительно ради того, чтобы вернуть долг. Дхана спас меня в детстве. Я спасу его сейчас, и мы окажемся в расчёте. А потом я уеду, чтобы не беспокоить его своим присутствием, и он сможет выбрать себе в любовники кого угодно — Арава или другого юношу. В любом случае я этого не увижу, поскольку буду далеко от Магадхи! *** Радость аматьи после внезапного исчезновения из дворца «проклятого мальчишки» продлилась недолго. Ракшас и ожидать не мог, в какие глубины отчаяния погрузится его повелитель. Семь суток подряд Дхана Нанд не ел и не спал, заставляя своих воинов сопровождать его в поисках Чандрагупты. Вместе с телохранителями он объехал все окрестности, побывал в нескольких ашрамах, досконально обшарил берега каждой из рек. Наконец, у подножия самого высокого водопада ему не посчастливилось найти потрёпанные вещи — браслеты, накидку и дхоти со следами крови. И вот тогда аматья понял, что лучше бы «проклятый мальчишка» выжил. Пусть он — отродье дасью, как совершенно справедливо называл его осуждённый царевич Раштрапала, пусть он — живое напоминание о своём развратном отце, похитившем некогда сердце Величайшего, но всё лучше, чем видеть, как самрадж медленно умирает. Вместе с исчезновением Чандрагупты свет померк и для аматьи. Он не мог видеть, что творится с его повелителем. Император Магадхи отказывался есть. Он даже не пил бханг или мадхвику, чтобы заглушить горе, и с негодованием отвергал любую помощь лекарей. Он выливал все целебные настойки, а танцовщиц, музыкантов и наложниц, присланных аматьей, с гневом прогонял из своих покоев и запирал двери на огромный засов. Ни Дайма, ни Бхадрасал, ни Ракшас не могли попасть к царю. В сабху он, как ни странно регулярно выходил, принимал население, общался со шпионами и даже выслушивал благословения браминов по утрам, но Ракшас смотрел в лицо своего повелителя и видел только мёртвый, остановившийся взгляд. Дхана Нанд двигался и разговаривал, но он больше не жил. Казалось, его душа покинула тело, и осталась только пустая оболочка. Самрадж теперь открыто носил на своей руке браслет Чандравардана, изрядно помятый и поцарапанный об камни, и однажды брат Панду схлопотал сокрушительный удар в челюсть только за то, что посмел предложить императору снять вещь, принадлежавшую некогда врагу Магадхи. Вместе со старшим братом по Чандрагупте убивалась и раджкумари Дурдхара. Бедняжка, как и её брат, совершенно потеряла аппетит, часто плакала, сидя в комнате. Она перестала общаться с Шипрой, по непонятной Ракшасу причине обвинив лучшую подругу в том, что именно из-за неё Чандрагупта попал в беду. На Шипру было больно смотреть. Дайма уже и не знала, как успокоить дочь. Та переживала вдвойне — из-за исчезновения Чандрагупты и из-за размолвки с Дурдхарой. «Если этот мерзавец жив и однажды вернётся, я его не прощу! — бушевал Ракшас. — Прикончу своими руками за то, что он заставил всех так волноваться из-за него!» *** «Мерзавец» вернулся по прошествии четырёх пакши. Просто въехал во дворец верхом на прекрасном огненно-рыжем коне. Как показалось Ракшасу, он почти не похудел. Выглядел так, будто всё это время развлекался где-то и отлично питался. Ракшас ожидал, что «негодяя» будут допрашивать, выяснять, куда он так надолго запропал, но… как только самраджу доложили о прибытии во дворец Чандрагупты, тот просто опрометью выскочил навстречу, как взбалмошный подросток, даже забыв о том, что царю не подобает проявлять эмоции в присутствии подданных, и заключил младшего брата в объятия. — Живой! Живой!!! — повторял он, плача от радости. — Вернулся, слава богам!!! Восторженная Дурдхара и воодушевлённая Шипра выбежали из своих покоев и, забыв про положенную в таких случаях церемонию встречи, тоже обнимали того, кого аматья про себя называл теперь не иначе, как «разбойничьим отродьем». Словно и не было этих долгих дней переживаний и мрачного «умирания». Самрадж снова выглядел бодрым и счастливым. Однако, насколько мог видеть аматья, с Чандрагуптой за время его отсутствия произошли перемены. Если прежде он вёл себя с Дхана Нандом тепло и открыто, то теперь стал отрешённым и холодным. Это не могло не броситься аматье в глаза. Самым обидным было то, то самрадж ничуть не переменил своё отношение к Чандрагупте. Он по-прежнему исполнял все его малейшие прихоти. По требованию Чандрагупты Дхана Нанд отменил свадьбу, после чего несчастная дочь Даймы заперлась в комнате, объявив, что никого не желает видеть. Ракшас не понимал, что происходит, но задавать вопросы ему не позволяли. На любую попытку выяснить причины событий, он получал от самраджа резкий приказ не лезть не в своё дело. *** Мои порезанные запястья Дхана заметил сразу, как только я спрыгнул с коня, и мы потянулись навстречу друг другу, чтобы обняться. Я увидел, как в ужасе расширились его глаза, как часто он задышал, неотрывно глядя на мои глубокие шрамы, едва прикрытые тонкими медными браслетами, подаренными Тарой. Однако обнимая меня на глазах у всех, он не рискнул спросить ничего. Вопросы начались, когда мы остались наедине в опочивальне. Шипра рвалась в комнату, Дурдхара от неё не отставала, но Дхана рявкнул на обеих и отправил их в сад, приказав не возвращаться до начала дневной трапезы. Мне польстило такое внимание самраджа. Если бы я верил в его любовь, как прежде, я бы даже подумал, что небезразличен ему… Увы, теперь я знал, чего стоят те чувства! Дхана просто видит во мне продолжение Чандравардана. Маленький трофей, оставшийся на память от погибшего возлюбленного, о котором он дал обет заботиться. — Что это? — Дхана ухватил мои руки и поднёс их вплотную к своим глазам. — Откуда шрамы? В его голосе зазвучала паника, но я тут же напомнил себе: это чистой воды притворство. — Упал с водопада и случайно поранился, — стараясь придать своим интонациям побольше безразличия, сказал я. — Не лги! — возмущённо вскричал Дхана, но тут же тон его голоса изменился, и он гораздо мягче произнёс: — Это порезы оружием. Кто сделал это? «Ни за что не признаюсь, — пронеслось в голове. — Ты готов был отправить меня в Хава Мехел на два года, и тебе было плевать, что я чувствую! Так что правду отныне не жди!» — Поранился о камни, — упрямо повторил я. — Хотел искупаться в лесу, но упал в водопад. Падая, потерял сознание. Меня унесло течением очень далеко вниз по реке в какую-то деревню. Добрые крестьяне подобрали меня и позаботились о моём здоровье. Как только я выздоровел, я попросил у них лошадь и вернулся сюда. — Зачем лжёшь? — карие глаза с серебристым отливом печально смотрели на меня. — Ты не был ни в какой деревне. Ты где-то прятался. И ты намеренно порезал себе руки. Чандра, я твой брат и не заслуживаю выдумок! Скажи правду. «Да? Ты лгал постоянно! Даже тогда, когда я напрямую спросил, не жил ли я прежде в другом месте? Ты всё ещё лжёшь и намереваешься продолжать говорить неправду дальше! Так что не обессудь, Дхана, я больше не скажу ни слова правды тебе», — мстительно подумал я. — Если ты считаешь меня обманщиком, — намеренно делая вид, будто до предела оскорблён, заговорил я, — тогда какой смысл в нашей беседе? Я встал с места, но не ожидал того, что последует дальше. Мои пораненные руки вдруг схватили и неистово прижали к губам, выцеловывая дорожки в местах заживших порезов. Так яростно и нежно… Так прекрасно. Сердце затанцевало тандаву, а потом на миг остановилось. Невероятных усилий мне стоило не схватить Дхану в охапку и не поцеловать в губы. «Остановись! — мысленно приказывал я себе. — Не вздумай сделать глупость. Он тебя опять оттолкнёт, потому что между его любовью и твоей пролегает бездонная пропасть. Ты больше не должен попадаться на этот крючок иллюзорных чувств. Больше — никогда». — Я клянусь, — отрываясь наконец от моей пылающей кожи, заговорил Дхана, — что не позволю тебе терпеть боль! Не говори ничего, если не хочешь. Скажи, что мне сделать, чтобы ты никогда больше не падал в водопады и не ранил себя? Только скажи, Чандра! Я всё сделаю. — Отмени мою свадьбу с Шипрой. Это прозвучало холодно и жестоко, но я не собирался забирать назад свою просьбу. Дхана беспомощно взирал на меня, но отказаться от данного мне слова уже не мог. — Ладно, — неуверенно произнёс он. — Но ты ведь понимаешь, если мы отменим свадьбу, Шипра будет страдать? — Ещё больше она будет страдать, выйдя за меня, — спокойно ответил я. — Уж лучше пусть попытается найти другого, потому что я ничего больше к ней не чувствую. Я не желаю жениться. Свадьба была отменена в тот же день. Я пытался поговорить с Шипрой и объяснить ей, почему так вышло, но она закрылась от меня в комнате и отказалась выходить. *** Я решил сосредоточиться на задании, которое получил от Тары — выявить всех шпионов Чанакьи. Также мне предстояло придумать, что я буду докладывать в скором времени ачарье, который потребовал от меня найти способ попасть в тайную царскую сокровищницу. Следовало забрать оттуда драгоценности и золото и с помощью украденного подкупить воинов соседних государств. План был прекрасен и гадок одновременно. Я вдруг начал понимать, что всё глубже увязаю в хитросплетениях выдумок Чанакьи… Ещё одной неприятностью стала вынужденная необходимость общаться с Дашасиддхикой, уверенным в том, что он вскоре станет царём Магадхи. — Поверить не могу, что мы на одной стороне, — поприветствовал он меня ночью в саду, куда я пришёл после того, как мне передали записку от него. — Тара написала, ты узнал правду о своём происхождении, в этом причина размолвки с «любезным братцем»? — с усмешкой спросил он. — Да, — коротко кивнул я. Какой был смысл отрицать истину? — Отлично! Как мне надоело годами делать вид, будто ты наш брат! Осточертело, жуть… Так хотелось всегда, чтобы ты сдох. «Спасибо за откровенность», — с невольной язвительностью подумал я. — Впрочем, сейчас я даже рад, что ты не умер. Вон какой шустрый оказался! Расчухал истину и прибился к правильному берегу. Если поможешь мне взойти на трон, я тебя вторым министром сделаю, — пообещал Дашасиддхика. — Первым будет ачарья, тут уж деваться некуда! А тебе, знаешь… золота отсыплю. Десять тысяч монет. Годится или мало? — Сначала надо победить. — Это верно. Но золото тоже важно, не спорь. «Опять бхутово золото… Оно прямо всем покоя не даёт, — подумал я, с отвращением слушая Дашасиддхику. — Такое чувство, что на него можно купить чью-то любовь». Впрочем, Дашасиддхике любовь была и не нужна. Даже от Тары он хотел чего-то куда меньшего, хоть и утверждал, будто она дорога ему. — Другие братья тоже с нами заодно? — будто между делом, небрежно спросил я. — Вот ещё! — фыркнул Дашасиддхика. — Гови — дурак. Бхутапала, Пандугати и Кайварта не заслуживают быть в доле. А Пандху… ну, может, с ним и Раштрапалой я бы кхир заварил, да не судьба. Так что пусть не мечтают, — он расхохотался. — Кстати, парень! У нас во дворце появились новые люди. У Бхутапалы служит парень по имени Дхум. Его взяли донесения таскать от шпионов. У Пандху помощник по имени Индраджалик. Очень расторопный молодой человек, монеты считает хорошо. На кухне новый повар по имени Стхулбхадра. На рынке Паталипутры есть торговец зеленью и овощами — Шаткар. Все они — люди ачарьи. Обращайся к ним, используй их для осуществления наших планов. Даже на женской половине у нас имеются глаза и уши. Служанка Майтри. Хорошенькая! Наверное, если ты ей сообщишь, что работаешь на ачарью, она тебе даст, — и Дашасиддхика неприлично заржал. — Смотрю, ачарья даром времени не терял, — усмехнулся я, поморщившись. — Со всех сторон дворец опутан его сетями. — Когда сетей расставлено много, рыбка точно не уплывёт, — отшутился Дашасиддхика. — Теперь твоя задача — узнать у братца, куда он попрятал свои сокровища, собранные за двенадцать лет правления. Где-то у него есть собственная сокровищница. Найди её, Чандра! И как только мы сможем купить себе на эти деньги хорошее войско, нам никакой Бхадрасал с его конными воинами и со слонами будет не страшен… — У моего отца Чандравардана правда была любовная связь с Дхана Нандом? — перебил я многословного царевича. Воистину, как говорят, бхуты попутали! Сам не знаю, зачем я это сделал. Не удержался. — Пишач их знает, что там у них всех было, — махнул рукой Дашасиддхика. — Это такая мутная история, что в неё лучше и не лезть. — У них всех? — насторожился я. — У кого именно?! — Так, чепуха, — начал выкручиваться Дашасиддхика, поняв, что сболтнул лишнего. — Меня особо не посвящали в подробности. — Эй! Мы с тобой на одной стороне, — сурово напомнил я. — А Чандравардан был моим отцом! Разве я не имею права узнать правду? — Ладно… Раз уж мы заодно, слушай. Пандхуку бесило то, что младший в нашей династии по разбойнику сохнет, — ляпнул Дашасиддхика, решив излить накопившееся за много лет. — Это ведь как заноза в заднице. Вот у тебя есть брат, отец его любит намного больше тебя, а брат тот — порченый. Больной. Ненормальный! Будучи ещё совсем юношей, по взрослым мужикам стал бегать. И не просто по мужикам, а по дасью. Ну кто такое спокойно вынести может?! Это ж позор для династии. У меня внутри всё отрывалось от каждого сказанного им слова. «Порченый? Ненормальный? Это Дхана-то? А кто тогда ты, гад, исподтишка пытающийся свергнуть его?» — кипело во мне, и я прикусывал щёку изнутри, лишь бы не выпалить всё это вслух. — Когда Пандхука, долгое время наблюдая за Дханой, выяснил, что тот ездит встречаться с твоим батюшкой в лесу, не выдержав, он Раштрапале рассказал. Думал, что Раштрапала отвадит Чандравардана от Дханы, но тот сам оказался похотливой скотиной. Попытался воспользоваться Чандраварданом, шантажируя его благополучием Дханы. Мне показалось, будто я схожу с ума. — Что попытался сделать Раштрапала?! — хрипло спросил я, пытаясь убедить себя в том, что мне послышалось. Дашасиддхика обиженно прищёлкнул языком. — Ну хочешь, сходи в темницу, сам спроси, если не веришь! — раздражённо воскликнул он, почему-то решив, что я усомнился в правдивости его рассказа. — Раштрапале сейчас скучно одному в кандалах, того гляди всё и выложит. Всё равно за давностью лет такое никому не интересно, кроме тебя. — Нет! Расскажи ты, раз уж начал! — холодея от ужаса, потребовал я. — Я всё это только со слов Пандху знаю, — неожиданно скис Дашасиддхика. — Говори!!! — я сам не понимал, откуда у меня взялась смелость требовать от него чего-то. — Да что говорить-то? Раштрапала неровно дышал к Чандравардану. Твой отец, как и ты сейчас, был в молодости очень хорош собой. Только махарадж Пиппаливана так ничего брату Раштрапале не дал. Или дал, но не то, что Раштрапала хотел… В итоге они схлестнулись на мечах, и твой батюшка, пребывая в ярости, так исполосовал Раштрапалу, что тот едва не помер. После того случая Раштрапала посовещался с Пандхукой, и они решили ухайдакать твоего отца. Так что дело было не только в Дхане и в его тайных встречах… Там всё сложно закрутилось! Они вдвоём батюшку Махападму против Чандравардана настроили. Разыграли нападение на торговые обозы, переодевшись в дасью… Придумали план вторжения в крепость и вторглись, используя Дхану как посредника. А Дхана, возможно, знал про отношения Раштрапалы и Чандравардана, а потому ревновал и крепко повздорил со своим любовником незадолго до битвы. Я был против всего этого, заявляю открыто, хоть по требованию отца и принимал в этом участие! — внезапно заюлил Дашасиддхика. — Когда стану царём, я не буду никогда использовать такие же грязные методы борьбы, клянусь памятью матери! И ещё… Я дам тебе деньги на восстановление крепости. Если найдёшь своих выживших соотечественников где-нибудь в лесу, то сможешь собрать их снова и править ими. Став самраджем, я заключу с Пиппаливаном деловой союз. Идёт? Я чувствовал, как мутится сознание. Я уже тысячу раз пожалел, что решил расспросить Дашасиддхику. Я так мало знал о своём родном отце, но то, что уже выяснил, заставило меня страдать. Однако я не был уверен, говорит ли этот лживый заговорщик правду. Выяснив не так давно, что Дхана лгал мне всю мою жизнь, мог ли я поверить с ходу кому-то ещё? Особенно такому жадному, властолюбивому ничтожеству как Дашасиддхика!