Тот самый, единственный

Напрасно я надеялся, что Дурдхара испугается предполагаемого обряда нийоги и будет молчать. Она выболтала всё Чанакье при первой же возможности. Спустя три дня Чанакья, едва вернувшийся из поездки в Таксилу, вдруг приблизился ко мне и с очаровательной улыбкой осведомился, не желаю ли я попросить у него особую настойку, укрепляющую мужскую силу и помогающую лингаму оставаться твёрдым на протяжении целой ночи. Я похолодел до кончиков пальцев, вмиг осознав, какую огромную власть этот коварный человек приобрёл над Дурдхарой за столь ничтожный срок! Страшно было подумать, что та, которая долгие годы называлась моей сестрой, делила со мной пищу и кров и даже решилась выйти замуж, доверила вдруг самые сокровенные тайны брамину, которого знала от силы четыре дня. Пока я стоял в ступоре, мыча что-то невразумительное, Чанакья, так и не дождавшись моего ответа, с состраданием погладил меня по голове и внезапно добил новыми умозаключениями: — Вместо этой свадьбы было бы куда лучшим решением познакомить тебя с сыном Амбхираджа! А ещё мудрее мы бы поступили, если бы не я, а ты явился к наместнику Селевку. От вашей встречи случилась бы намного большая польза, чем от моей недавней поездки. Мне Селевк, кстати, отказал вчера в беседе, ссылаясь на неотложные дела. Предложил приехать снова через две пакши. Полагаю, тебя бы он выслушал. Может, съездишь вместо меня, не дожидаясь окончания назначенного срока? Подозреваю, украденное золото и драгоценности вовсе не понадобятся как аргумент в переговорах. Селевк даст тебе армию, просто взглянув в твоё прекрасное лицо и насладившись пару дней твоим приятным обществом. — Вы на что это сейчас намекаете, учитель? — я ощутил, как холод, пронзивший меня чуть ранее с головы до пят, от таких непонятных разговоров сменился жаром необъяснимого стыда и безотчётной злости. — Я лишь предполагаю, что некоторым мужчинам легче строить взаимоотношения с другими мужчинами. А вот с женщинами они чувствуют себя… скованно. — Я всё ещё не понимаю! — необъяснимая злость усилилась. Я чувствовал себя так, будто меня смертельно оскорбили, но всё ещё не понимал, почему мне это кажется. — Ты бы понял, попробовав кое-что, о чём не принято говорить открыто, — с загадочным видом заметил Чанакья. — Однако дело сделано. Ты женат, и мы должны выжать из этого брака всё возможное. Стало быть, идём! Я дам тебе настойку, которая поможет исполнять супружеские обязанности даже вопреки естественным склонностям твоего тела. — Ачарья, объяснитесь! — мне всё меньше нравилось то, что я слышал от него. — Милый мой Арджуна, — Чанакья обхватил ладонями моё лицо и заглянул мне прямо в глаза с такой отеческой мягкостью, что я на мгновение почти поверил в его искреннюю заботу обо мне, — видишь ли, у некоторых мужчин нет склонности к женскому телу. Для них естественно совсем другое. Понаблюдав за тем, что с тобой творится, выслушав сегодня жалобы твоей супруги, я готов сделать вывод, что ты как раз относишься к таковым. — К кому я отношусь? — сердце колотилось глухо и с перебоями. — Ачарья, хватит намёков, говорите прямо! — я не мог остановиться, уж коли разговор зашёл о том, что составляло главную причину моих страданий на протяжении нескольких лет. — Тебе бы следовало иметь плотскую близость с мужчинами вместо женщин, насколько видится мне, — едва слышным шёпотом изрёк Чанакья, склонившись к самому моему уху, и прибавил чуть громче, быстро отстранившись. — Однако поговорим об этом позже. А сейчас ты обязан сделать всё, чтобы укрепить твой брак и успокоить раджкумари Дурдхару, ибо она расстроена так, что и словами не передать. Она всё утро плакала на моём плече и жаловалась на тяжёлую судьбу. Как же ты мог совершить такую глупость и сказать ей во время брачной ночи, что не любишь её и никогда не любил? Куда такое годится? Нет, Чандра! Ты обязан её успокоить во что бы то ни стало и убедить теперь в обратном! Я пытался сказать Чанакье, что мне не хочется ни успокаивать Дурдхару, ни убеждать её в чём-либо, но брамин едва ли не силой втащил меня следом за собой в своё жилище и вручил запечатанный глиняный сосуд, плотно обмотанный чистым лоскутом ткани. — Всего пять капель в еду или в питьё незадолго до отхода ко сну, и ты в лучшем виде сделаешь то, чего ждёт твоя супруга. — Но я не… — Делай, как говорю, пока не стало хуже, упрямец! — вдруг посуровел Чанакья. — Что за детское поведение? Если у тебя хватило духу украсть сокровища Дхана Нанда, усыпив бдительность Ракшаса и Даймы, то почему сейчас ты проявляешь столь позорное бессилие в куда более простом вопросе? Осчастливить красивую молодую жену, выпив мою настойку, окажется куда проще, чем ты думаешь. И не бойся. Этот напиток уже опробован на сотне браминов ещё в те годы, когда я был молодым. Все остались довольны. Говорили, это одно чистое наслаждение, никаких побочных эффектов. Главное, не ошибись с дозировкой! Ступай же, быстро! Я сжал сосуд в руке и вышел. Хотелось выть, орать на весь ашрам, рвать волосы и одежду, но я сдерживал эти бесполезные порывы. Чанакья был прав в одном: если кто-то уже начал игру, нужно достойно отыграть её до конца. Однако пить всякую дрянь, прислушиваясь к безумным требованиям Чанакьи, я не намеревался. Придя к себе, я уничтожил сосуд прицельным ударом деревянной сандалии, а черепки спрятал в углу, закидав сверху старым тряпьём. Дурдхары, к счастью, не было рядом, поэтому она не увидела, что стало с «целительным зельем», призванным даровать ей удовольствие, а меня отправить в глубины Паталы. Покончив с «укрепляющим лингам» снадобьем, я уселся на скромное ложе, подтянув колени к подбородку, и задумался. В голове всё ещё звучал голос Чанакьи, говорящего, что мне бы следовало иметь близость с мужчинами. Брамин, как ни странно, не осуждал меня. Он ни разу не сказал, что моё влечение позорно или неприемлемо. Наоборот, он считал это естественным. Так почему Дхана думает иначе? Возможно, все сложности существуют только в его голове? Дойдя до этой мысли, я невольно вскочил на ноги. Точно! Всё, что необходимо — поговорить с Дханой и выяснить, почему отношения именно со мной так сильно пугают его. Должна же быть веская причина, помимо той ерунды, которую он мне в прошлый раз наговорил! Как только я сумею выяснить, чего он на самом деле боится, всё наладится. Мы просто никогда не говорили достаточно откровенно. Мы оба утонули во лжи. Я должен рассказать ему всё о своих чувствах, о заговоре Чанакьи, о том, что я давно знаю, кто мой настоящий отец… Только вот как это всё теперь осуществить? Чанакья следит за мной. И не он один. В его отсутствие все брамины и даже Бхайрав глаз с меня не спускают. Я не сумею добраться до дворца так, чтобы об этом не узнал Чанакья. Стало быть, нужно найти кого-то, за кем не следят. Того, кто сумеет приехать в Паталипутру и передать от меня весточку, пока я вынужденно сижу в стане врага и пытаюсь выяснить их планы. Хотя бы Дхана узнает, что я всё ещё на его стороне и, даже сбежав с Дурдхарой, не предал его. Тара больше не поддерживает меня, а люто ненавидит. Тогда кто поможет? Оставались только Индра, Дхум и Стхул. Но я не знал, можно ли им доверять? Прежде чем познакомиться со мной, они служили Чанакье. Вероятно, ему они до сих пор преданы больше, чем мне, как бы ни пытались уверять в обратном. Однако иного выхода я не видел. Размышляя о том, кому из троих можно было бы доверить доставку письма, я остановил выбор на Дхумкету. Он и раньше доставлял важные послания по всей Магадхе. Ему не привыкать! Он справится. А я, конечно, проявлю хитрость и придумаю иные причины и не назову настоящего получателя письма. Понятно, если это будет сообщение на пергаменте, пусть и зашифрованное, его запросто могут перехватить и прочитать третьи лица. По этой причине нельзя писать о моих чувствах, иначе я скомпрометирую в первую очередь даже не себя, а того, кого больше всех люблю. Я напишу лишь о том, что планирует Чанакья. Разумеется, когда сам в подробностях об этом узнаю! И вот потом, когда Дхана поймёт, что я вовсе не предатель, мы найдём способ встретиться лично и поговорить.

***

Потомки семьи наёмных убийц Дахак и Нишумбха предстали перед самраджем в тронном зале, демонстрируя свои особые умения. Дахак, к удивлению всех присутствующих, срезал одним ударом чакры фитили с трёх десятков лампад, погрузив огромное помещение во тьму. Нишумбха, воспользовавшись несколькими мгновениями темноты, успела незаметно вытащить меч из царских ножен и бесшумно отступить от трона на двадцать пять шагов, встав снова рядом с братом. Когда лампады загорелись опять, виртуозность наёмников заставила и министров, и стражу ахнуть от изумления. Кайварта стоял рядом со своими подопечными, гордо подбоченясь и свысока поглядывая на остальных братьев, которые со стыдом понурили головы, будто расписываясь в собственной беспомощности. — Как видите, — хвастливо обратился Кайварта к царевичам, — лишь я один обеспокоен происходящим. Только я постарался найти тех, кто, несомненно, поймает мерзавцев, посмевших ограбить сокровищницу и похитить раджкумари Дурдхару. А теперь скажи, брат, — повернулся он к Дхана Нанду, не дождавшись от него ни единого слова, — неужели считаешь, что твои воины справятся с поимкой преступников лучше? Дхана Нанд смотрел в пространство перед собой и молчал. Его глаза не выражали ровным счётом ничего. — Брат! — Кайварта приблизился к подножию трона, обеспокоенно рассматривая окаменевшее лицо царя. — Что случилось? — Вы должны ответить ему, повелитель, — склонившись к уху самраджа, едва слышно прошептал Ракшас. — Если не ответите, все в сабхе сочтут, что вы нездоровы, и поползут всякие слухи. А если откажетесь от услуг этих ловких молодых людей, подобный отказ также покажется странным. Разумнее будет согласиться. Едва приметно кивнув аматье в знак того, что он был услышан, Дхана Нанд поднялся с престола и поднял руку. Все, кто уже начал перешёптываться, выражая обеспокоенность состоянием царя, мигом умолкли. — Я согласен, чтобы за поимку преступников взялись Дахак и Нишумбха. Они показали себя с лучшей стороны. Не думаю, что найдутся те, кто быстрее справится с таким заданием. Одобрительное гудение пронеслось по рядам министров. — Однако, — продолжил император, — я приказываю Дахаку и Нишумбхе привезти ко мне сюда царевича Чандрагупту живым. Я желаю своими руками наказать его за совершённое преступление. Мой приказ таков, — теперь он в упор смотрел на наёмников, — вы можете убить всех сообщников моего брата. Мне на этих гнусных воров плевать, я даже их имён не знаю. Но сам Чандрагупта должен предстать передо мной живым и не покалеченным! Если на нём обнаружится хоть царапина, вы ответите головой. Вас в этом случае ждут такие долгие пытки, что лучше бы вам вовсе не рождаться на свет. Запомните крепко: только я один имею право наказывать Чандрагупту, как сочту нужным! — Как же нам его ловить, чтобы вовсе не нанести ранений? Он наверняка будет сопротив… — начал было Дахак, однако, заметив выразительный взгляд сестры, быстро переменил своё мнение. — Да, самрадж, Чандрагупта будет доставлен к вам живым и невредимым, как вы того пожелали. — Славно, — никто, кроме аматьи, не заметил, что на лбу самраджа от волнения выступила обильная испарина. — А теперь ступайте! Жду новостей от вас в ближайшее время! Остальные также свободны. Мне нужен отдых. Советники, стража и царевичи друг за другом потянулись к выходу из сабхи. Только Ракшас не спешил оставлять своего господина. Убедившись, что в тронном зале никого, кроме них двоих, не осталось, он мягко обратился к императору: — Не беспокойтесь, повелитель, они не ослушаются. Привезут его живым, как вы и приказали. Но подумайте, что будете делать с ним дальше? — Заточу в темницу, а спустя полгода, когда все забудут об этой истории, отправлю в Хава Мехел. Там он сможет жить, как ему вздумается. К сожалению, в Паталипутру он не вернётся уже никогда. — И это всё?! По-вашему, это достаточное наказание? — голос Ракшаса задрожал от справедливого возмущения. — Для меня он навсегда останется братом, что бы ни произошло между нами, аматья. — А если он однажды всё-таки покусится на вашу жизнь? Знаю, вы не допускаете даже мысли о таком! Но… вдруг? Что тогда? Вопрос повис в воздухе. Дхана Нанд молчал долго, потом неожиданно произнёс: — Если он захочет однажды оборвать мою жизнь, что ж… Я позволю ему это сделать. — Величайший!!! — Ракшас переполошился не на шутку. — Так нельзя! Как вы можете позволять преступнику делать буквально всё, что ему вздумается?! Он давно перешёл все допустимые границы! Любой другой из ваших братьев на его месте был бы стёрт в порошок! Но вы готовы прощать негодяю то, что простить невозможно! Готовы даже пожертвовать собой! Почему?! — Дурдхара влюбилась в Чандрагупту. Могу ли я убить того, кто дорог моей сестре? — тяжело обронил Дхана Нанд, и аматья застыл с расширенными глазами, слушая своего императора, но не зная, как смириться с услышанным. — Дурдхара спустилась в темницу и добилась от Раштрапалы признания в том, что Чандрагупта ей не брат. Я думаю, после этого они и сбежали, украв моё золото. Думаю, заговора нет. Селевк ни при чём, нападение на Магадху никто не планирует, а трое слуг просто помогали беглецам таскать тяжёлые сундуки с сокровищами. Они вовсе не шпионы Таксилы. Теперь, сложив вместе все факты, я прихожу к выводу, что тот, чьего отца когда-то подло убили мои братья, решил отомстить нашей семье, отобрав у меня сестру и богатства. Его месть, откровенно говоря, справедлива, но мне невыносимо думать, что Дурдхара действительно влюблена, а он просто жаждет расплаты. Я так устал, аматья… Устал притворяться, лгать! Больше всего я ведь хотел, чтобы он прожил счастливую жизнь, не омрачённую ничем, считая себя моим братом, и никогда не узнал бы, как умерли его родители. Ради него я старался вырвать из своего сердца всё, что отравляло мою собственную жизнь на протяжении долгих лет… Чувства, которых никогда не должно было там быть! Старался ежедневно вычеркнуть из памяти то, что случилось в Пиппаливане… Даже ты, мой верный советник, не знаешь… В ту кошмарную ночь Чандравардан истёк кровью прямо на моих руках, а я так и не отомстил его убийце! Пандху шантажировал меня, обещая, что одна из наложниц в случае его гибели придёт и расскажет правду Чандрагупте о смерти Чандравардана. О, несомненно, эта женщина повернула бы всё так, что виновным выглядел бы только я, а не Пандхука, Раштрапала или Кайварта! Все эти годы у меня были связаны руки, потому что я хотел защитить Чандрагупту от той опасной ереси, которую ему могли бы наговорить, но всё оказалось напрасным. Теперь в сердце моего Луноликого открылась рана размером с гору Меру, и она никогда не закроется, как и моя, даже если он убьёт всех Нандов! А негодяй Пандху сбежал вчера, почуяв запах жареного… Сбежал, как только узнал, что я выпустил Раштрапалу из темницы! Я бы с удовольствием отправил Дахака и Нишумбху следом за ним, чтобы наконец избавиться от него, но я стал старше и хорошо понимаю, что ничья смерть теперь уже не заставит Чандрагупту изменить его отношение ко мне. Начав мстить, я лишь сделаю хуже себе самому. Я, правда, хотел измениться, аматья… Думаешь, я не понимал, что влечение к другому мужчине — это тупик, ошибка, величайшее несчастье, которое только могло приключиться со мной? Я всё отлично понимал. По крайней мере, после падения Пиппаливана иллюзий у меня вообще не осталось. Но и в случае с Чандраварданом, и потом, когда я поймал себя на том, что у меня появились чувства к махараджу Поурава, я не мог ничего поделать с собой. Я всегда шёл тёмным путём к собственной гибели, Картикея. И что же делать теперь, когда единственный, кто всё ещё дорог мне, возненавидел меня и сбежал с Дурдхарой? Он женится на ней. Да, безусловно, лишь бы отомстить! И даже если Дурдхара спустя некоторое время поймёт, что у её мужа нет чувств к ней, она из природного упрямства всё равно будет сохранять свою семью любой ценой. И мне придётся вместе с ними оберегать этот брак, поскольку я один виноват в том, что их сближение и побег состоялись. Я в ловушке, аматья! Отныне и навсегда. Слова Дхана Нанда падали на Ракшаса, будто тяжёлые камни, казалось, прибивая его к полу. Некоторое время первый советник стоял на месте, а потом бросился к ногам своего императора, уткнувшись лицом в его стопы и обнимая за щиколотки. — Это ужасно, Величайший! То, что вы сказали сейчас, хуже смерти! И всё же я не понимаю… Как раджкумари могла так поступить с вами? Как она могла бросить вас ради него?! Вы же всегда отдавали ей буквально всё, что она просила! Она купалась в роскоши и неге, благодаря вам. Чего ей не хватало?! — Она влюбилась, — вздохнул Дхана Нанд. — Что можно понять, к сожалению… — Это не оправдание. Порядочная девушка не убегает с преступником! Даже из огромной любви! — возмутился первый министр. — Скажи, аматья, если бы я из императора вдруг однажды стал вором, помог бы ты мне украсть сундук с золотом, чью-нибудь сестру или супругу, и скрыться от преследования? Даже зная, что я совершаю дурной поступок? Такого вопроса Ракшас не ожидал. Он заметно растерялся. Лицо его и шея вдруг покраснели. — Но вы — император, Величайший! С чего бы вам вдруг становиться вором да вдобавок красть женщин? — попытался первый министр выкрутиться из опасной ситуации. — Нет, ты ответь, — не сдавался Дхана Нанд, и его выражение лица стало лукавым. — Помог бы? — Вы — мой господин! Конечно, я бы помог! — выпалил Ракшас. — Вот видишь… Если можно совершать подобные преступления из преданности, то насколько более серьёзные поступки можно совершить из любви? — неожиданно заключил Дхана Нанд, и аматья не нашёл ни единого довода, чтобы ему возразить.