Sunshine's smile

Сынмин часто улыбается. Мемберам, стаффу, незнакомым встречным людям. Ему нравится ловить встречные улыбки и думать, что ему удалось сделать чей-то день лучше. Это уже что-то на уровне привычки, и он не видит в этом абсолютно ничего плохого. Пока на одной из премий не сталкивается с бывшим одноклассником и не слышит от него недоумевающее: — Зачем ты постоянно улыбаешься? Сынмин теряется, не зная, что ответить, и задаёт встречный вопрос: — Это плохо? — Это кринжово, — пожимает плечом Джихёк. В его голосе нет ни капли агрессии или попытки задеть, только констатация факта, и это заставляет Сынмина прислушаться. — Мне никто не говорил, — неуютно ёжится он. — Моя группа сказала бы, если бы я выглядел глупо. — Так часто бывает, — бросает на него сочувствующий взгляд собеседник. — Близкие часто молчат про недостатки, чтобы типа не обидеть, и не понимают, что делают этим только хуже. Сынмин задумывается и вздрагивает, когда за спиной неслышно материализуется Минхо. — О чём разговор? — Лино-щи, — поворачивается к нему Джихёк, — можно вопрос? — Ну? — Почему ты редко улыбаешься? Сынмин поднимает взгляд и с неподдельным интересом ждёт ответа. Они давно приняли как факт, что настоящая улыбка Минхо припасена только для особых случаев и людей, что автоматически делает её очень личной и драгоценной. Но даже свой богатый набор ухмылок, усмешек и вежливых гримасс хён использует нечасто, предпочитая ходить с покер-фейсом, и его никто особо не спрашивал, почему. Минхо окидывает их хмурым азглядом — он действительно не любит личные вопросы — но всё-таки выдаёт короткое: — Чтобы не выглядеть дурачком. Джихёк бросает на Сынмина многозначительный взгляд. Оу, думает Сынмин. Оу. На самом деле, какая-то логика в этом есть, но Сынмин всё равно не понимает. Тот же Феликс, официальное солнышко их группы, тоже часто улыбается, и это здорово, разве нет? Это невероятно красиво, уютно, а ещё моментально поднимает другим настроение. Разве можно назвать это недостатком? Тем более, стей обожают и Феликса, и его улыбку, он уверен в этом на сто процентов. Так откуда же такие несостыковки? К мемберам он не идёт, потому что раз уж до болезненного честный и прямолинейный Минхо считал его улыбки дурацкими, но ничего не говорил, от остальных он точно ничего не добьётся. Поэтому он лезет в комментарии, и ответ находится почти сразу. Он оказывается до смешного банальным. В отличие от ангельской феликсовской, его улыбка просто-напросто некрасивая. Страшная, если быть точнее. Людям неприятно и противно на неё смотреть, а он, словно всем назло, ей светит почти двадцать четыре на семь. Он сидит в какой-то прострации почти час, пытаясь понять, что с этим делать. Может, когда ему снимут брекеты, станет лучше, но сейчас… Сейчас его ненавидят за улыбку. Он старается, правда старается себя контролировать. Это сложно, потому что улыбки и смех всегда ощущались как что-то естественное и правильное, но он постепенно приучает себя быть серьёзнее и прикрывать рот рукой. Тем более, рядом с ним почему-то чаще обычного солнечно сияет Феликс, и это живое напоминание их разности отрезвляет получше ледяного душа. Сынмину от этого всего до сих пор больно, и остаётся только надеяться, что оно скоро пройдёт, потому что их мягкий и добрый Феликс, не получая улыбку в ответ, как-то сразу тускнеет. А Феликс должен улыбаться. *** — Сынмин-а, — как-то неуверенно зовёт его Чанбин, когда в один из вечеров они остаются на кухне втроём с Минхо. — Ты же знаешь, что ты можешь обо всём нам рассказать? Сынмин удивлённо поднимает взгляд на непривычно серьёзных старших. Коротко кивает: — Да. Что-то не так? Минхо неловко пожимает плечами: — Ты… какой-то не такой в последнее время. Не знаю, как лучше объяснить. Просто, если что, мы здесь, ладно? — Я знаю, хён. Спасибо. Он действительно это знает, но проблема в том, что сейчас ему никто из мемберов помочь никак не сможет. Чанбин тепло ему улыбается, треплет по волосам и выходит из кухни. Сынмин криво усмехается при мысли, что их ситуации до абсурдного полярны. Он знает, что Чанбина называют некрасивым, естественно, считает это бредом, но так же уверен, что каждая улыбка старшего добавляет по сто очков к его харизме и неотразимости. Сынмин вообще был уверен, что улыбка в принципе делает любого человека красивее, но он сам, видимо, глупое исключение из этого правила. *** Они приезжают на очередную локацию для съёмки клипа, и даже не особо впечатлительный Минхо восхищённо ахает. Перед ними залитые солнечным светом горы с цветущей сакурой на склонах, и это действительно красиво. Поэтому Сынмин вообще не удивляется, когда видит перед собой Хёнджина с умоляющим взглядом кота из Шрека: — Ты же не занят? Сынмин для виду закатывает глаза, потому что невысказанная просьба Хёнджина очевидна. Если бы мемберам доплачивали за услуги его личного фотографа, они могли бы давать концерты бесплатно и не переживать за финансовое положение группы. Но, во-первых, Хёнджин вижуал, контент с ним наиболее востребован, а создание контента — буквально часть их работы. А во-вторых, Сынмину действительно не сложно, он любит фотографировать и думает, что иногда его кадры получаются действительно неплохими. Поэтому он вытягивает из кармана телефон, оглядывается в поисках лучшего ракурса и жестом показывает Хёнджину, что он готов и можно начинать позировать. Но тот тянет его за руку ближе к себе и открывает фронталку: — Нет, пойдём вместе. Сынмин, если честно, не очень понимает, зачем это всё нужно. В смысле, не фотографии, а его присутствие на них. Хёнджин вижуал, его улыбка идеальна, ей место на обложках лучших журналов всего мира. Стей готовы даже самыми смазанными и не особо удачными снимками с ней стены завешивать. Так зачем всё заведомо портить? Тем более, что Хёнджин очень требователен к фотографиям, и наверняка всё удалит уже сегодня. Но Сынмин не любит спорить и послушно встаёт рядом. Чуть сдвигается, чтобы было лучше видно пейзаж за их спинами и чуть-чуть приподнимает уголки губ в слабом подобии улыбки. Может, так будет лучше? — У нас умер кто-то? — косится на него Хёнджин. — Что за кислое лицо? Сынмин разочарованно выдыхает. Не лучше. — Улыбнись, ну! Остаётся только одно. Он привычно растягивает губы в широкой улыбке и прикрывает её от камеры вскинутой в приветственном жесте ладонью. В последнее время это самая удачная и частая его поза — в ней он не выглядит мрачным, как маньяк-убийца, и не лыбится, как дурак. Но Хёнджин раздражённо бьёт его по руке и опускает телефон: — Что ты делаешь? Я хочу красивое селфи, а не с ладонью на полкадра. Сынмин, наверное, должен быть благодарен за то, что такой идеально красивый хён всё ещё пытается с ним фотографироваться, несмотря на очевидно неудачные результаты, но сейчас ему просто очень обидно. Да, он страшный, но жалость ему не нужна. Но Хёнджин не виноват, он наверняка просто хотел, как лучше, и Сынмин не имеет права на него срываться. Поэтому он быстро отходит на пару шагов, чтобы не было заметно предательски заблестевших глаз: — Извини, давай как-нибудь в другой раз? Позови лучше Феликса. Вы хорошо смотритесь вместе. — Сказал бы сразу, что не хочешь фоткаться, — обиженно летит ему в спину. Обычно они с Джисоном дурковали на пару. У них это получалось легко, виртуозно и, судя по реакции мемберов, до усрачки смешно. Но сейчас у Сынмина вообще нет настроения кого-то веселить, и Джисон расстраивается. Он почти час вьётся вокруг, пытаясь его растормошить, и под конец, совсем отчаявшись, прибегает к банальной, но действенной щекотке. И Сынмин почти готов сдаться и позволить себя рассмешить, потому что он уже очень давно искренне даже не улыбался, но замечает камеру и сразу сникает. Повторяет раз в двадцатый: — Отстань, Джисон. Но тот не реагирует, продолжая тыкать пальцами в рёбра, и Сынмин вспыливает. Сталкивает его с себя и злее, чем нужно, шипит: — Оставь наконец меня в покое! Джисон отшатывается. Улыбка — яркая, заразительная — сползает с лица. Он обиженно хмурится: — Я просто пытался поднять тебе настроение. Извини за это. Сынмин чувствует себя очень мерзко. — Что происходит? — в лоб спрашивает Чонин, бесцеремонно влетая в комнату. Заваливается на кровать, выдёргивает из рук Сынмина книгу. — О чём ты? — Ты странно себя ведёшь. — Разве? Чонин недовольно и требовательно щурится: — Не прикидывайся дураком, хён. В чём дело? — Всё нормально, Инни, — слабо улыбается ему Сынмин. — Спасибо за заботу. — Тебя кто-то обидел? — делает ещё одну попытку макнэ. — Нет. — И всё хорошо? — Да. Чонин разочарованно и как-то уязвлённо выдыхает. — Я знаю, что ты врёшь, хён. Ничего не хорошо. Но я думал, что мы друг другу доверяем. Он почти выплёвывает эти слова и демонстративно хлопает дверью комнаты. Сынмин утыкается лицом в подушку. Чонин его не поймёт, он не особо много улыбается, потому что это делает его невероятно милым, обнаруживает совершенно очаровательные ямочки на щеках и заставляет всех окружающих в радиусе десяти метров хотеть тискать его, как плюшевую игрушку. Сынмину бы его проблемы. Всё заканчивается в гримёрке после одной из премий. Чан, довольный удачным выступлением, больше обычного лезет обниматься, и в этот раз почему-то всё внимание достаётся Сынмину. Он укладывает ему голову на плечо, обхватывает руками, раскачивает из стороны в сторону, словно пытаясь растормошить. Поняв, что донсен особо не реагирует, разворачивает его лицом к себе, аккуратно прихватывает пальцами щёки и приподнимает вверх: — Ну же, Сынмин-а! Ты отлично выступил сегодня, в чём дело? Давай, покажи нам свою красивую улыбку, ну? Сынмин правда не хотел устраивать истерик. Правда не хотел. Но он очень устал от саморазрушения, от необходимости притворяться, от натянутых отношений почти со всеми мемберами, от попыток как-то с этим справляться. И эти слова доламывают всё окончательно. Он вырывается из рук Чана, чувствуя, как по щекам бесконтрольно текут слёзы. Голос предательски ломается, но Сынмину сейчас очень всё равно: — Зачем ты это делаешь, хён?! Зачем ты издеваешься надо мной?! — Издеваюсь? Я? — брови Чана тревожно надламываются, весёлость в глазах мгновенно сменяется беспокойством и непониманием. — Вы все, — выплёвывает Сынмин и отшатывается от пытающегося подойти хёна. — Вы знали… и молчали. Это нечестно!.. Он захлёбывается рыданиями, забивается в дальний угол гримёрки, сжимается в комочек и обхватывает голову руками. Вокруг, кажется, столпились остальные, но ему всё ещё слишком больно, чтобы об этом переживать. Чан, непривычно растерянный и расстроенный, присаживается на корточки в метре от него. Дожидается, пока Сынмин поднимет на него взгляд, мягко спрашивает: — Что мы знали, Сынмин-а? В гримёрке очень тихо, слышно только дыхание восьми человек и рваные всхлипы. Сынмин размазывает по лицу слёзы и обиженно, как маленький ребёнок, выдаёт: — Что у меня уродская улыбка. И что я постоянно лыблюсь, как дурак, и это всех раздражает. В комнате повисает совсем мёртвая тишина. Она очень давит, и Сынмин осмеливается поднять взгляд на остальных. Они растерянно переглядываются, на их лицах написано всё недоумение мира, и только Минхо очень пристально смотрит прямо на него. А потом выдыхает короткое: — О. О. Оно еле слышное, но на него оборачиваются все. Минхо неуверенно шагает чуть ближе, не отводя взгляда, и так же тихо спрашивает: — Это из-за меня? Из-за того, что я тогда сказал? Сынмина передёргивает от неприятных воспоминаний, и Чан, видимо, принимает это за положительный ответ. Его взгляд мгновенно меняется с неверящего на жёсткий и он требует: — Минхо, отойди. — Но… — тот выглядит таким потерянным и уязвимым, что у Сынмина перехватывает дыхание. — Отойди, — повышает голос Чан. Он, кажется, уже готов оттащить донсена за шкирку, но Сынмин наконец снова возвращает себе способность говорить: — Нет, нет, Минхо-хён не виноват. Он ничего не сделал. — А кто сделал? Ребёнок, кто тебе внушил этот бред? От смеси гнева и нежности в голосе Чана Сынмину снова хочется плакать, и он утыкается взглядом в пол. К нему под бок осторожно подсаживается Феликс, и, не встретив сопротивления, крепко обнимает. Сынмин утыкается лбом ему в плечо и рвано выдыхает. — Хён, ты должен сказать нам имя, чтобы мы знали, кого бить. — Чонин! — одёргивает воинственно настроенного макнэ Чан. — Нет, я с ним согласен, — ворчит Чанбин. — Stray Kids, fighting! — моментально подхватывает Джисон и почти сбивает пафосно вскинутой рукой цветочный горшок со стола. Сынмин сдавленно фыркает Феликсу в плечо, и всё внимание снова возвращается к нему. Чан придвигается ближе, бережно вытирает ему щёки: — Ребёнок, ну почему ты никому из нас ничего не рассказал? Боже, мы так переживали за тебя. Ты же сам не свой ходил. — И что бы вы сделали? — ворчливо спрашивает Сынмин, потому что правда не понимает. — Всё, что угодно, чтобы доказать тебе, что это неправда, — серьёзно говорит Хёнджин, садится прямо в своём сценическом костюме рядом и переплетает с ним пальцы. — Ты так говоришь, только чтобы меня не расстраивать. — Хён, ты глупый и упрямый, — неодобрительно качает головой Чонин, заваливаясь Сынмину на колени и заглядывая ему в лицо. — У тебя замечательная улыбка. Нам очень её не хватало. — Не надо, — просит он, потому что это звучит слишком нереалистично. Но вместо макнэ продолжает Минхо. Он говорит тихо, снова глядя прямо в глаза: — Это правда, Сынминн-и. Твоя улыбка… она как дом. Как дом, который есть всегда, и тебе становится тепло и спокойно просто от его существования. Мы оказались такими потерянными, когда она вдруг исчезла. Твоя улыбка, она самая красивая и нужная для нас, пожалуйста, поверь и не прячься больше. Потому что… — Потому что иначе нам всем пиздец! — перебивает Джисон и всё-таки сбивает со стола цветок. — Джисон! — практически в унисон кричит хён-лайн. Сынмин смеётся, по уже выработавшейся привычке прикрывая ладонью лицо. Но в глазах семи человек вокруг нет ничего, кроме безграничных искренности и теплоты, и он убирает руку. Ловит ответные счастливые улыбки и наконец-то снова ощущает себя на своём месте.