С тобой в осеннем лесу

Осень в лесу в горах рыжая, ведренная и задумчивая. Можно сказать спокойная, почти возрастно-умиротворенная. И рыжая не знойно рыжая, а так — строго, коричнево, терпко. Пахнет вяжуще приторным перегноем, влагой после ленивого дождя под утро и размокшей елью. А ещё прохладой от небольшого озерца совсем рядом с их общиной, распростертой в самой глубине дремучего густого леса. — Снова он ворчит на всех перед Новолунием, — длинные косы омеги льют жидким белым золотом. Русые, с благородной сивиной. Добротный деревянный гребень бережно прочесывает концы. — А чтоб самому пару себе наконец-то выбрать — так нет, гордый. Ишь какой неугодливый. Тихий треск поленьев в камине, а за окном снова сечет дождь, грозные серые тучи и пробирающий до костей холод. Персиковое пламя освещает лица двух омег и их теплое плотное одеяние. — У Юнги непростой характер, — нежно улыбается Чимин, думая о вожаке. О грубом, совсем топорном, ничего не смыслящем в ухаживаниях и потешно-серьезном. Тендитные пальчики зачесывают за ухо мягкие светлые волосы. — Но он старается. Мать вожака лишь закатывает глаза. — Что-то я ни разу этого не углядел. Если бы этот вахлак действительно старался — в доме уже стояло бы тявканье волчат, на огне бурлил казан похлёбки на всё семейство, а я пел оды благодарности той омеге, которая смогла выдержать характер этого блохастого засранца. Старший омега вздыхает и, отложив гребень, тянется к дымящейся кружке травяного чая. — Но ничего, — отпивает, — у него гон как раз на Новолуние припадает, как раз на праздник. И неспроста, я считаю! — хмурит брови, воруя из миски сушеный абрикос. — Неспроста, — чуть тише, будто сам себя убедить пытается. — Не сдержится, покроет наконец омегу какую и всё — не отвертится больше. — Ну что ж Вы так, — Чимин, зардевшись, прячет лицо в своей кружке, которое тут же покалывает свежестью мяты, горечью имбиря и сладостью мёда. — А что, а что? — дразнится совсем не по возрасту омега, пыхтя. — Я внуков нянчить хочу. А наблюдать за тем, как годы этого дурня минают, а сам он не молодеет… Да в его возрасте у всех в общине уже по целому выводку! — удивительно прелестное лицо куксится, а на глазах проступают горючие слёзы. Крупные всхлипы сотрясают грудь. — Н-Ну вот, снова мать доводит. Маленький белый платочек из льна с дрожью утирает предательскую влагу. Чимин ласково накрывает чужую ладонь. Длинные светлые волосы на его деликатной славной головке струятся по самую грудь жидким солнечным светом, темные луны мягких глаз сияют медным золотом от отблесков пламени камина. — Я просто хочу, чтобы он был счастлив… — Всё будет хорошо, — нежные пальцы сжимают чужие. Смутное небо рассекает разряд молнии. От рёва грома содрогается осенний лес.

***

В медной джезве бурлит и пенится ароматный кофе. Чимин проворно успевает убрать её с огня до того, как он выльется за борты, и не спеша разливает по двум демитассе. Стойкий кофейный пар опаляет его нежные румяные щеки. — И почему тебе так полюбилось завтракать у меня, атаман? — мягко улыбается, раскрывая полотеничко, в котором спряталась буханка свежего хлеба. Духмяный, только-только с печи. Ещё даже жжется золотыми боками, паром исходит — не надышаться. У хорошего хозяина нож всегда наточенный, поэтому Чимин легко отрезает пару больших кусков и щедро смазывает их сливочным маслом. На большой деревянной плошке почти десять жаренных яиц — вкуснющих, на сале, с луком, — и жирные куски телятины с грибами. Юнги их кормчий, с ним они все в достатке, благе, тепле и безопасности. Альфа сильный он, ему нужно крепко питаться, такого ещё прокорми. Про то, что он ещё пристрастился захаживать и на обед, и на поздний ужин, Чимин решает деликатно промолчать, улыбаясь себе под нос. — Моя стая — где хочу, там и кормлюсь, — жесткое. Альфа сурово восседает всей своей дюжей фигурой за столом и, как только аккуратные ручки ставят перед ним яства — плошку с яйцами, мясом и грибами, салатницу с сезонными овощами, сдобренными душистым маслом и солью, и пару шматков хлеба с маслом — молчаливо принимается за еду. Горячий ароматный кофе рядом ждёт десерта. Юнги всегда такой — серьезный, ответственный, непреклонный. Сильнейший волк в их общине, Геркулес. На его титановых плечах ответственность за всю стаю. — Вот как, — тихонько посмеивается омега, отворачивается и отходит к зеркалу, чувствуя пристальный взгляд в спину. Небольшие пальчики приглаживают мягкие, похожие на маслянистый заварной крем волосы, сплетенные в слабую косу. «Приятного аппетита» у них никто не желает, ведь у волков он всегда более, чем приятный. Особенно у альф. Особенно у волчат. Чимин невзначай представляет, как готовил бы на нескольких маленьких Миновых копий, и прикусывает губу, неслышно хихикая. Интересно, альфочки были бы такими же хмурыми как отец, или же что-то взяли бы и от… него? Маленькие ладони накрывают плоский живот. Омега смотрит на себя в отражении и не замечает, как перехватывает цепкий взгляд вожака, всё так же неотрывно следящий за ним. — Вкусно? И вздрагивает, когда угли чужих глаз нагло скользят вниз по его телу. Худым бедрам, длинным ногам и розовым пяточкам. — Да. Пухлые омежьи губы поддразнивающе-игриво улыбаются, и Чимин разворачивается к вожаку обратно: — А еда? Тот отрывается от завтрака и впивается в него чернющими непоколебимыми глазами, правый из которых рассекает глубокий шрам. Они давно уже взрослые волки, но Чимин до сих пор ощущает трепет в груди от одного его такого взгляда. — Тоже, — глаза в глаза. Серпы блестящих хихикающих очей сужаются, и он прикусывает губу, не думая прерывать их маленькую шалость. — Ну так кушай, Юнги, — приглаживает светлую косу омега, кивая на незаконченную пищу. И ступает ближе, навстречу бездонному пылкому взгляду. К широкой, напряженной каменной спине, которая нерушимой горой защищает их деревню, их детей и омег, стариков и калек. Которая заботится, кормит, справедливо судит и делает для общины больше, чем кто-либо. Их благородный, сильный вожак, их опора. Самый сильный мужчина на свете, самый отважный. Деревянный пол тихо скрипит, за окном шуршит гнилая рыжая листва, носятся волчата, кто-то рубит дрова. Чимин аккуратно опускает голову на сильное плечо и прикрывает глаза с легкой улыбкой на губах. В нос забивается чужой сильный запах — свежий, как свобода средь высоких гор, и терпкий, как осенний лес, — и он тихонечко вздыхает, полный уюта и сонливости, как на солнечной поляне в глубине мрачного ельника. — Лисица, — альфа грузно выдыхает, обтирая грубую ладонь чистой салфеткой, и кладет её на лоснящуюся золотую макушку. Широкая, чуть сгорбленная из-за возраста и непростой ноши спина оседает, плечи опускаются, и тяжесть, натягивающая позвоночник словно тетиву лука, сошла на нет. Чимин слышит, как в его горле негромко забурлил волчий рокот. Всегда он такой: непривыкший, ворчливый. Стоит подойти и прижать к себе — сразу фырчит, морду недовольной делает, но не отталкивает. Делает вид, будто позволяет, а не наслаждается, словно волчонок, готовый подставить животик. Очень хорошо умеет притворяться: будь Чимин чуть менее проницательным, никогда не уловил бы эту тонкую грань, когда злой волче, чем дольше держишь и не отпускаешь, прижимает к голове уши, прикрывает глаза и постепенно кладет морду на лапы, довольный и прирученный. — Знаю, что тебе этого не хватает, — у Чимина нежный птичий смех. — Чего «этого»? — Юнги фыркает, будто сердито, и откидывается на спинку стула. Большой, угрюмый. Отец. Они вновь встречаются глазами: нежными, полными ласки и понимания, и сосредоточенными и прямыми, с осевшей усталостью на дне. И Чимин вновь улыбается, улыбается ещё шире, такой воздушный, хрупкий и светлый, как нежное солнце. — Ласки, волчонок, — и едва может совладать с собой, чтобы не прижаться губами к бледному шраму на чужом грозном лице. Доедает Юнги молча, опустив голову и сохмурив густые брови. А Чимин отпускает его с мягкой улыбкой, не смея давить. — Сейчас я тебе пирога с сыром заверну с собой, постой. На обед и вечерю ты вряд ли сегодня зайдешь, — с пухлых губ срывается добрый смешок. Юнги останавливается у двери, задумчивыми глазами впиваясь в небольшую фигуру. — С чего это? — чуть ли не с гонором. Не любит он, когда за него говорят и решают. Чимин зачесывает светлые пряди за ухо и достает с печи поднос с пирогом. — Потому что, — отрезает несколько крепких кусков и заворачивает в чистенькую хусточку, пропитанную пчелиным воском, — знаю тебя, Юнги. Ангельское лицо озаряет очередная ласковая эмоция, когда вожак смотрит жестко и затяжно, и ему вновь приходится держать себя, чтобы не подняться на носочки и не поцеловать бледно-розовые губы, а после шрам, густые брови, светлый лоб и щеки. На прощание, перед трудным рабочим днем. А после проделать всё то же самое, но уже вечером, когда утомленный и голодный Юнги молчаливо переступит порог. — Будь здоров, атаман, — но единственное, что может сделать — накормить и поддержать ненавязчивыми прикосновениями. Мужчина принимает теплый свёрток и, задержав взгляд на светлом лице, безмолвно уходит.

***

Осень полна романтики. Больше возрастной, чем юношеской, ведь молодость — это про звонкое лето и нежную весну. С громким журчанием ручьёв, цветущими в глубине леса подснежниками, дикими тюльпанами и ромашкой, шалфеем. Когда на скрытых теплых полянах поцелуи слаще, прозрачная вода в реках и озерах теплее, а прикосновения под Луной интимнее. В лето и весну внутри каждого волка просыпается что-то особенно томное, яркое и требующее выхода. Осень же пора серьезных решений. Пора чистого разума, не затуманенного сладострастием двух предыдущих сезонов и не отягощенного мыслями о выживании в зиму. Именно поэтому Новолуние припадает на осень. — Чимин, душенька! — из окна выглядывает Тэхен, нежно-любимый близкий друг, и машет тонкой ручкой. Его голос низкий и прелестно хриплый, волосы пшеничные и короткие, а кожа медовая-медовая. Прелестный, похожий на румяное безе. — Я забегу к тебе сегодня к вечеру, жди меня, любимый! Где-то сзади него скубется полураздетый Чонгук и их мелкий неугомонный комок, тявкающий так громко, что аж сюда слышно. — Тэхен, — омега расплывается в теплой улыбке и тянет возлюбленному руку, показывая, как сильно к нему хочет, — мой цветок. Я буду ждать. Омеги улыбаются друг другу в последний раз, и Тэхен, с недовольными восклицаниями, возвращается к двум своим непутёвым мальчишкам, опрокинувшим кувшин с водой. Хорошо. Вокруг резвится малышня в тонких рубахах и раскрытых овечьих жилеточках. Те, что чуть старше, уже во всю тявкают и скалят зубы в волчьем обличии. Потешные, ещё совсем крошечные щенки, едва научившиеся ровно стоять на лапах и бегать. Чимин улыбается таким и треплет парочке шерстку на пузиках. Их поселение не очень большое, но Юнги позаботился о том, чтобы всего было в изобилии: еды, тканей, металла, орудий труда, книг и дерева. Заключил договоры с соседними стаями, всем до единого обеспечил кров, каждого накормил, тепло одел и дал возможность развиваться в любимом ремесле. Юнги наравне со всеми охотится, пашет в поле, собирает урожай и строит дома. Юнги грубый и непростой, но у него самое большое и благородное сердце, которое заботится о каждом члене их дружной общины. Юнги… самый лучший. Чимин вдыхает полной грудью свежий ледяной воздух и прикрывает глаза, впитывая витающий аромат ели, размокшей коры, можжевельника и сладковато-медовый подгнивающих чайных роз, которые омеги выращивают для своих маленьких косметических нужд — масла, мыло, маски. Чимин выращивает их тоже, хоть запах роз и не особо переносит — слишком уж он навязчивый. Чимин сам пахнет ярко мылом, своей теплой сладкой выпечкой и немного холодной лавандой, пару капель которой растирает по волосам после купания. Эфирные масла — одна из его специальностей, благодаря которой он широко известен и в соседних поселениях. Всё же аромат феромонов довольно специфичный и вне периода спаривания слышен очень слабо при обычном взаимодействии, поэтому омеги с удовольствием используют крохотные флакончики с маслицем и всегда носят их с собой. Некоторые даже подвязывают веревочкой и надевают на шею, под одежды. В его небольшой лавке, где всё для всех бесплатно и всегда на огне бурлит большой, почти ведьминский казан, витает стойкий, дымный аромат трав. Календула, жасмин, мята, лемонграсс, полынь. Терпкий, цитрусовый, горьковатый, впитавшийся в теплые деревянные стены и пол. Под потолком сушатся небольшие пучки, у стены внушительная печка, рядом с ней стол, пару стульев и у противоположной стены, аккурат напротив, милый диванчик, устеленный макраме Тэхена. Стоит он на плотном потоптанном ковре, который ему подарил омега великого рукодельца из соседней стаи в благодарность за масло, душевную беседу и рецепт действенного снотворного для собственного растревоженного разума. Они до сих пор общаются, Хосок самый нежный и трогательный омега на всем белом свете. Чимин любит своё небольшое дело. Варить небольшие микстурки, колотить успокаивающие напитки, принимать у себя других омег и сплетничать за кружкой холодной воды с лимоном, мятой и каплей сахарного сиропа. В поселении он выступает за помощника лекаря, но бравый Сокджин захаживает к нему лишь в экстренных случаях, когда не справляется сам, или чтобы забрать заказ на травы. Весь день у него людей немного — почти все готовятся к большому празднику. Чимин тоже: нарвал мяты, наварил сиропа и насобирал березового сока на стол. Все легкие напитки на нём, как и горячий глинтвейн. Дубовые половицы скрипят, пока омега перетаскивает тяжелый казан на огонь. В дубовых закрытых бочках сладкое вино, а в глиняной миске рядом сухофрукт. Партию нужно приготовить заранее, чтобы подогреть и сразу за столом было, а вторую уже на самом празднестве будет варить, чтобы в разгар веселья можно было согреться. За дверью слякоть. Пока достает из баночек сухие фрукты, наблюдает, как в окне малышня гоняет по лужам и носится неразборчивым клубком по грязной листве, рявкает друг на друга и гоняет по огородам. Морды у всех грязные, шерсть липкая, мокрая. Чимин когда шел, так ему в ногу один волчишка рыженький влетел, бахнулся на жопку и тряхнул мордочкой. А как увидел, что взрослый перед ним, так тут же хвост поджал и унёсся прятаться, пока за шкирку к маме не отнесли. — И сухофрукты… — бубнит под нос, вливая в казан вино, а следом опрокидывая тарель высушенных апельсин, абрикос, яблок и персиков. Пару палочек корицы. Сладко-вяжущий аромат сразу же заполняет всю его небольшую хижину, и Чимин глубоко вдыхает, прикрывая глаза. Глинтвейн пахнет осенью — пьяно и чутко. Он варит его на Новолуние вот уже как десятый год, считая от восемнадцати лет, когда так и не смог… В дверь заскреблись. Снова и снова. Негромко, но ощутимо, будто кто-то оставляет неглубокие борозды от когтей, дабы привлечь внимание. Не играется, как волчата, которые быстро-быстро скубут лапками, а после с писком разбегаются и прячутся по кустам — так, что уши одни торчат. Проказники маленькие. Чимин дергает носом, принюхиваясь, и споласкивает руки в теплой воде. — Кто там, кто там, — задорно сужает лукавые глазёнки. И крадется к двери, останавливаясь у самого порожка и принюхиваясь вновь. Аромат становится отчетливее, и он на мгновение хмурится. Пахнет… цветами? Деревянная старая дверь со скрипом открывается. Прохладный ветер бьет по щекам, двор весь устлан желтой листвой, а небольшой заборчик размок и потемнел, покренившись. Первое, с чем сталкивается изумлённый Чимин, — глаза. Черные, глубокие, мудрые. Смотрящие в самую душу, хмуро посаженные, будто огромный волчище перед ним злится, недоволен. Лишь потом замечает большой букет белых хризантем, сжатый в могучей пасти. — Волчонок? — серпы нежных глаз часто-часто захлопали. А у кромешного, словно сама ночь в Новолуние, волка активнее замотался длинный пушистый хвост за спиной. Альфа замялся лапами у порога и дернул мордой, смотря всё так же пронзительно и серьезно. — Это мне? — подходит ближе и тянет руку к угольной шерсти на макушке. Юнги тут же фыркает, зыркает недовольно, отступая, не дается. Дергает ушами с седыми тонкими кисточками на концах и отворачивает голову. Гляди какой спесивый. Ну и ладно. Чимин прячет мягкий смешок в ладошку и послушно отнимает руку, прижимая к груди. Но волк, вновь недовольный, сощуривает глазища и тычется опущенной мордой в его плечо, тихо ворча с трогательным букетом в смертоносных зубах. — Ишь какой вредный, — ахает. Омега позволяет себе откровенно посмеиваться с непростого нрава вожака и ласково обхватывает его голову, прижимая к себе. Пальцы тонут в пепельной шерсти, нос ткнется в волчью щеку, и они застывают, прикрывая глаза в уютной безмятежности и полной гармонии своих сущностей. С пухлых губ льется тихое мелодичное мычание. Маленькие ладошки скользят по могучей альфьей шее, чешут до тихого волчьего сопения на ухо, поднимаются к ушам, нежно разминают хрящи. Знают, как сильно на вожака влияет тихая баюкающая мелодия и подобные поглаживания. Знает, как его уставший Юнги в этом нуждается, как ему хочется, как и всем остальным в поселении — обниматься у всех на виду, получать ласку, целоваться на совместных вечерах у костра и прижимать кого-то к себе. — Очень красивые цветы, Юнги, — сладит альфу долгожданной похвалой сразу же после долгих минут объятий. Тот после них всегда разнеженный и чуть сонный. — Можно? — намекает взглядом на охапку красивых белоснежных хризантем. Волк подходит ближе, смотрит исподлобья и медленно расцепляет челюсти, выпуская сохранившиеся свежие стебли в омежьи руки. Даже не замялись и не заломались — так бережно их нес. Чимин принимает все до единого и подносит шикарные пышные бутоны к носу, вдыхая терпкий аромат. Его пушистые нежные волосы заварным кремом стекают по лицу, струятся вниз по плечам, выскальзывая из слабой косы, и Юнги незаметно приближается и жадно раздувает ноздри, вдыхая душистый лавандовый запах. — Сам собирал? — склоняет голову к плечу и солнечно улыбается, счастливый и безумно благодарный. Волк застывает, хмурится, взгляд отводит и уверенно кивает, уставившись куда-то в сторону. Видно, как сильно смущен, как непривычны ему ухаживания и как сильно для него было важно угодить. А Чимин тут же весь умилённо продрог, ослаб перед своим нежным чутким атаманом и пылко прижался щекой к его пушистому лбу, выпуская сладкий феромон. — Мой добытчик, хороший и славный альфа, — пухлые губы сладко целуют волчью щеку, нос и лоб, которые альфа уже сам незаметно подставляет. — Спасибо тебе. Широкая дюжинная волчья грудь как по команде гордо выпятилась. Юнги вскинул подбородок, раскрыл грудину и довольно пророкотал, тыкнув мокрым носом в омежью щечку. В волчьем обличии, когда его альфа имеет больше власти, он намного честнее в своих повадках и жестах, намного потешнее. Чимин любит такие моменты, потому что Юнги безумно славный, егозистый и игривый, как щенок. Вертится в ногах, клацает зубами, привлекая к себе внимание, тянет за одежду и сам подставляется под руку, чтобы погладили. — А моего Юнги мне показать не хочешь, волчонок? Большой черный волчище вновь уходит в думы, продавив огромными лапами грязную листву. Наверное, думает о том, есть ли у него лишнее время засиживаться в гостях. Но в итоге согласно кивает и бодает в грудь ближе к двери, намекая зайти. Заходит внутрь Чимин с нарастающим щекочущим чувством внизу живота. Оно лижет пламенем внутренности, когда дверь за спиной закрывается и грузные шаги уже человеческих ног продавливают скрипящие половицы, и кусает губы, пытаясь сдержать предательскую влагу. Ведь атаман пахнет так головокружительно сильно в своём человеческом обличии, а теперь ещё и полностью обнаженный. Наверняка большой везде. Чимин нервно наливает в вазу воды и бережно погружает в неё букет, надеясь, что альфа его не учует. Юнги неторопливо проходит внутрь и присаживается на стул у дивана, не стесняясь наготы. Сильные тренированные бедра расходятся в стороны, широкая спина облокачивается о спинку, и сидит он будто во главе стола — статно, открыто, ни в одном движении нет неуверенности в собственном превосходстве. В предгоне, но выдержка всё такая же железная и единственное, что выдаёт — густой запах, ставший ещё сильнее, чем утром. Вязкий, мускусный, дерзкий и забивающий дух. Дающий понять, что сильный здоровый альфа готов вязать свою самку и набить чрево целым выводком. — В честь чего букет, атаман? Громкая стеклянная ваза тащится через весь небольшой стол, чтобы не мешать работе. Чимин хватает с добротно вбитого в стену крючка половник и спешит к печи. Глинтвейн уже почти готов, поэтому он перемешивает его и стаскивает казан с огня. Юнги молчит. Чимин даже поворачивается и проверяет, не ушел ли он, но вожак на месте, сидит и смотрит. — Юнги? — споласкивает ладошки от сажи в теплой воде и вытирает полотенцем, поворачиваясь к тому. Взрослые глаза контролируют себя и не соскальзывают ниже положенного, но сердце грохочет, разрывает грудину, а колени подрагивают из-за нагого, сильного тела напротив. Альфа фыркает, будто недовольный щенок, и уводит взгляд в сторону. О, а какой капризный делается перед гоном, какой ворчливый — это ужас. Омега тут же расплывается в улыбке, углядев, как трогательно Юнги хмурит густые брови. Что-то бухтит, сощуривается и, если бы был за спиной хвост, недовольно им бы дергал. — Атаман, Юнги… — бубнит под нос. Так вот в чем дело. — Волчонок. Вожак возвращает на него жесткие раскосые глаза и, всё такой же величественный, только больше не атаман и Юнги, а волчонок, начинает говорить. — Груб с тобой был утром. За пищу не поблагодарил. Хриплый низкий голос громыхает в скромной лавочке. — И всем цветы носишь, с кем груб бываешь? — Нет, конечно, — а в черных глазищах уже дым, мрак и первобытная жажда, которую ни одному оборотню не приручить, как бы не пытался. — Только тебе. Безумно уверенное и прямое, что даже мысли о неправде не возникает. Сердце в груди нежно ухает, но Чимин лишь ласково улыбается, не догадываясь, что ещё одно сердце в этой скромной хижине с громким треском льда сокрушается и тает под его всепоглощающим, солнцеподобным сиянием и теплом. — Спасибо, альфа, — подходит к застывшему в ожидании вожаку и снова обнимает, как и утром, окольцовывая сильную шею и прижимаясь щекой к угольной длинноволосой макушке. Та пахнет его альфьим телом, ещё не нагревшимся холодом после улицы и шампунем, который Чимин варит из мыльнянки, корня лопуха и разнообразных трав. А ещё лично для Юнги он добавляет несколько капель масла лаванды, которым пользуется сам. Чимину нравится осознание того, что на вожаке есть его небольшой отпечаток. — Ты уже отобедал с альфами? Съел то, что я дал? Юнги как бездомный щенок клонит голову к мягкой омежьей груди и обнимает тонкую талию. Ткнется носом в сладко пахнущее льняное платье, пока лоб щекочут длинные золотые локоны. В них он тычется тоже, жадно ими дышит, раздразнивая своего альфу, и сжимает кулаки, почувствовав, как от такой невинной выходки в паху предательски заныло. Ещё утром ему было не так трудно. — Да, — сипит и прикрывает веки, туша черное пламя на дне глаз. — Вкусно. Мелочь упрашивала поделиться, когда узнали, что ты приготовил, но я не отдал. Моё. Чимин заливается беззаботным, прозрачно-нежным смехом и пропускает пальцы в подвивающиеся вороньи волосы. Сколько лет видит его перед гоном, а он всё такой же, всё не меняется: забавный, жадный и неугодливый. С возрастом, кажется, только хуже. — Юнги-Юнги, — чешет выбритый затылок до тихого переливчатого урчания. И им никогда не наобниматься, потому что вновь Чимин прижимается близко, а Юнги прижимает ещё ближе, удерживая аккуратную омежью фигуру сильными руками. С ним иногда бывает трудно — вожак непростой человек. Но Чимин искренне уверен, что если сладко целовать его сонного с самого утра и на протяжении всего дня, в крохотных перерывах от тяжелой работы; если всё свободное время не выпускать из объятий, дарить тепло и успокаивать феромоном; если раскармливать его большого ненасытного волка до удовлетворенного урчания и сонных больших зевков, а после каждый вечер укладывать себе на грудь, гладить по голове и позволять наконец-то расслабиться, наконец-то перестать быть вечно ответственным и сильным, самым сильным из всех, и дать выговориться, недовольно порычать и побыть маленьким щенком. То тогда Юнги, атаман и предводитель, сильнейший из сильнейших, вечно хмурый игемон, любимый и защищенный, наконец-то перестанет ворчать, бубнить недовольно перед Новолунием и упрямо отказываться от любых проявлений чувств. Тогда, возможно, они наконец-то смогут… — Я поставлю чай, — нежные пальцы оглаживают горячую щеку. Юнги поднимает черные чуть затуманенные глаза вверх и заторможенно кивает. Гон уже завтра, как и Новолуние, поэтому хоть и согласился, а из кольца рук выпускает не сразу, набирая в последний раз сладкий омежий аромат в легкие, и порывисто трется носом о мягкую грудь, неспокойно хмуря брови и трепеща ресницами. — Ну же, волчонок, — сам отпускать не хочет, хочет помочь и позволить альфе всё, чего тот только возжелает. Но нет, нельзя. Чернющие альфьи глаза осоловело промаргиваются. Вожак хрипло рыкает (скорее, сам на себя), дергает головой, приводя чувства в норму, и отпускает, обратно облокачиваясь о спинку стула. — Иль тебе может чего похолоднее? Чимин отходит обратно к столу и роется в шкафчиках, доставая мяту и лимон. — Да, — кивает всё ещё чуть нерасторопно, но в мгновение ока овладевает собой и расслабленно опускает плечи, возвращая взгляду ясность, — похолоднее. В ответ негромкое мычание и тихий плеск холодной воды в высокую деревянную кружку. Омега прытко выдавливает немного лимонного сока, кидает несколько долек плавать сверху и берет большую деревянную ложку, черпая ею немного сиропа. Рвёт ещё мелко мятку и быстро всё переколачивает. — Держи, атаман, — подносит тому напиток. Чай они так и не пьют, ведь Чимин мешает себе точно такое же питьё. Пьют они в тишине, каждый в своих мыслях, но взгляды друг друга надолго не теряют. По большей части, они бессмысленные, но в воздухе всё равно витает неоднозначный смешавшийся феромон, будто одному из них есть что ещё добавить. Им оказывается Юнги. Чимин ему мягко улыбается, словив готовый взгляд, поддерживая, и поправляет золотые волосы. Довольный, окутанный горьковатым ароматом хризантем и самый, самый счаст… — Я вот ещё чего хотел, — прокашливается альфа, будто неловко, но поза его всё такая же величественная и полная силы. — Один омега меня волнует давно, — уводит взгляд. — Посоветуй, как в Новолуние быть с ним. Но вожак на то и вожак, чтобы смотреть на все преграды прямо и отважно, поэтому и сейчас Юнги пытается быть отважным, хоть и видно, как трудно ему это дается. Чимин замирает, и сердце в груди его крошится, будто раздавленный неаккуратными руками имбирный пряник. Он не верит своим ушам, но Юнги смотрит так остро, что у него не остается времени на поглощающее отчаяние и осмысление. Так значит, у атамана уже есть кто-то особенный? — О-Оу, какое счастье, Юнги, — пухлогубая улыбка надламывается, и Чимин пытается совладать с дрожью. — Я и н-не думал, что всё… так. И чего именно ты хочешь с этим омегой? Чтобы точно быть уверенным, что… — Ну как чего, — хмурится и смотрит прямо, — покрою, щенков заведем. Трое. Или десятеро сразу. Заботиться буду, кормить, обхаживать, ни в чем нужды иметь не будет. Любить буду, — добавляет чуть тише, — сильно. Хотя я уже. С самой юности, если не раньше, — ещё тише, но Чимин слышит и умирает вновь. — Потерял времени много из-за нерасторопности своей, но более ждать не могу и не буду. Будет только моим. И смотрит в глаза так пронзительно, будто добить пытается. В полной мере даёт осознать всю степень собственного позора, всю степень своего омежьего отчаяния и неразумности. Одинокий, никому не нужный болван, придумавший себе, будто между ними есть что-то большее, чем совместные трапезы и его нелепые кокетства. Будто сам вожак сможет возжелать его — старую деву, отказавшуюся от ритуала в Новолуние. А всё ведь из-за него. — Ч-Чего ж ты сразу не сказал, — отшатывается, побледнев. Ласковый задорный румянец сошел, щеки впали, и Чимин в мгновение весь переменился, будто увядший бутон. Даже золотой водопад волос поблек, обесцветился и больше не сиял ярким весенним солнцем. — Ты не рад? — Юнги хмурит густые черные брови так сильно, что меж них образовывается глубокая складка. И в любой другой момент у Чимина запекли бы губы от желания её поцеловать, разгладив, но сейчас, обомлевший и мелко задрожавший от обдавшего всё тело мороза, он лишь незаметно схватился за стол и изо всех сил пытался прийти в себя. Успокоиться, внушить своему омеге, что всё хорошо, что раз их альфа будет счастлив, то и у них тоже всё будет — и детки, и забота, и любовь. Только от другого, не от Юнги. И в этом нет ничего страшного, раз великая Луна так распорядилась. Значит, возможно, в это Новолуние он всё-таки встретит свою судьбу? Если прямо перед ним дорогой сердцу альфа от него отказался, значит, будет другой? Он ведь уже взрослый волк, не щенок, и так больно быть не должно. — Конечно рад, мой хороший, — выдавливает, едва стоя на задрожавших ногах. Длинные полы платья скрывают эту слабость. — Безумно, безумно рад. Вожак молчит, сверля взглядом, а после вдруг опускает глаза и слабо улыбается, словно маленький, которого похвалили. Юнги редко улыбается. Ну, по крайней мере Чимин так думал до этого момента, пока речь не зашла о том, другом омеге. Видимо, именно ему атаман дарит все свои улыбки, а на всех остальных не хватает. Чимин никогда не думал, что для него он тоже «все остальные». — Правда? — черные коллапсары его глаз блестят ярче звёзд. Юнги счастлив. — Ну конечно, милый, — а значит и он тоже должен быть счастлив. — Уже представляю волчат, похожих на тебя, — добивает сам себя омега, блестя глазами, но не от счастья, а горьких слёз. — Б-Будут маленькими атаманчиками, — посмеивается. Очи альфы горят ярким пламенем всеобъемлющей любви и преданности. Он будто бы молодеет на глазах после слов о щенках. Будто снова двадцать. Двадцать, а Чимину восемнадцать, и будущий вожак отказывается от ритуала Новолуния, оставляя его. — Юнги, ты правда его любишь? — и нежное лицо сломано улыбается и искажается в такой безнадеге и боли, что он в шаге от того, чтобы начать умолять своего альфу о любви. Любить только его, быть только его, спустя столько лет ожидания. Юнги молчит, снова серьезный, снова думающий и никогда не бросающий слова на ветер. — Я умру за него. — Вот как. Чимин медленно оседает на небольшой стул, кусая губы, чтобы не расстроить своего вожака тем, что он совсем не рад.

***

Новолуние — большой праздник. Раз в год, когда старая Луна убывает и приходит новая, всё поселение собирается для того, чтобы увидеть, как с новым рождением священного светила юные альфы и омеги, достигшие совершеннолетия, выбирают себе пару. — Чимин, как ты? — несмелый бархатный голос подошедшего со спины Тэхена пускает мурашки по затылку, и омега, который обещал себе быть спокойным и не поддаваться унынию, вдруг сгибается ломающейся берёзой над чаном с глинтвейном от резко набежавших слёз и горького кома, застрявшего в горле. Это коварное «как ты?» в такие моменты сокрушает любого. — Боже… Ким бросается и крепко обнимает дрожащее тельце, не прекращающее мешать терпкий глинтвейн большим половником, и поджимает губы, жмурясь и чувствуя всю его боль и чудовищное разочарование. Оно пробивает влюблённое сердце гарпуном и хочется расчесать грудину и вынуть эту ноющую, пульсирующую опухоль. Тёмную поляну освещает лишь яркий апельсиновый свет нескольких огромных кострищ-шалашей, высотой едва ли не с человека. Их разжигают заранее, чтобы разгорелись и освещали до самого утра, пока празднество не окончится с первыми лучами солнца, а соплеменники не съедят все яства в честь великой Луны и молодых пар, уединившихся в пустых хатах пустой деревни. Молодые, юные, свежие омеги в длинных льняных платьях с расшитых на них калиной и орнаментами хихикают у одного из костров. Босые, с венками на прелестных головках, задорные и готовые выбирать себе альфу, с которым проведут всю оставшуюся жизнь. Чимин тоже должен был быть там. Тоже должен был быть среди них, вместе с Тэхеном, который пошел и выбрал Чонгука, но не был. Не был, ведь тот, кого хотел сделать своим, с кем хотел растить волчат, кому хотел доверить себя и свою жизнь, отказался от участия и вскоре после этого стал вожаком — тем, кого знают сейчас как угрюмого, непоколебимого и сильнейшего в стае. Чимин отказался следом и в самый важный и счастливый день своей жизни наблюдал плачущими глазами, как нежные бутоны раскрывались и цвели в руках своего избранного, крепли и буяли. Когда же он, такой же молодой и прелестный, ещё не успевший распуститься, уже увял и поклонился. — Я ждал так долго… и бессмысленно, — солёные слезы одной-единственной на всё поселение несчастной омеги капают градом в пряное вино всем счастливым и полноценным. Которые выпьют и не заметят в идеальном сладковато-пряном вкусе чужие незначительные страдания. — Мне нужно было выбрать тогда другого. Нужно было выбрать кого угодно, нужно было понять ещё тогда. Золотые локоны тусклыми, больше не игриво вьющимися прядями падают на воспалённое лицо, пока на фоне наконец-то разгорается празднество. Все умолкают. Настолько тихо, что слышно, как стреляют дрова огромных костров. Эта холодная ночь пахнет копчено, сладковато из-за гниющей листвы и свежо. Трава влажная, мочит полы длинных омежьих платьев. Воздух тоже влажный — от него взмокают и вьются длинные шикарные косы. На большой, шикарно резьбленый стул, схожий с троном, во главе стола опускается атаман. В шикарной, черной расшитой рубахе, величественный, будто сам повелитель леса, гордый и сдержанный монолит. Могучие альфы вздымают вверх трембиты — голос гор, голос их природы. Этот глубокий, мощный и протяжный звук подобен шёпоту вековых лесов и рокоту горных рек, одновременно величественный и проникновенный. Когда она зазвучала, её громогласный, но мелодичный голос эхом разнёсся по горам, отзываясь в каждой пещере, каждом овраге и сердце каждого члена стаи. Звук был чист, как горный ручей, и мощен, как осенний ветер, проносящийся сквозь кроны столетних сосен. Звук трембиты был как зов, который нельзя игнорировать, как пробуждение, которое напоминает оборотням об их древних корнях и связи с землёй. Каждая нота, издаваемая этим величественным инструментом, звучала как молчаливое приветствие от мудрых гор, хранящих свои тайны. — Мой милый, — шепчет Тэхен и прижимает разбитого омегу к себе. — Всё будет хорошо. Ты заслуживаешь десятков, сотен мужей, сотен бравых альф. Ты ещё молод и цветешь так же ярко, как и другие, а то и ярче, ведь ты же наш ласковый Чимин, наша душа, к которой все приходят за разговором и добрым советом. Ты ведь наш ангел, и никто в поселении даже не думает о том, что ты хуже или неправильный, неполноценный. Чимин беззвучно всхлипывает над здоровым чаном, в объятиях любимого. Он прижимается ближе к чужой груди и тонет в тёплом аромате печеных яблок и молока, пока сбоку вдруг не прижимается ещё одно крупное тело, а за ногу цепляется крошка. — Мама, Цимин! — пищит шепотом беззубый малыш и улыбается. Чонгук трется носом о пшеничную макушку своей пары и прижимает обеих омег к своей дюжинной груди. — Мы пришли к вам, — его тон всегда спокойный, будто штиль, и теплый, бархатный, — избавить от журбы. — Мои хорошие, — треплет Тэхен темненькую макушку своего довольно хихикающего щенка. Чимин тихонько всхлипывает и прячется в объятиях крепкой семьи, частью которой он всегда был и будет. Даже если собственную никогда не заведет. Пение трембит утихает, как и их тихие разговоры, которые скрылись в нем. Бравый атаман обходит взглядом своих людей, свою семью, которую защищает от невзгод и туги. Все оборотни добровольно склоняют перед ним головы — вожаку даже не нужно использовать своего альфу, чтобы подчинить. Благодарные, сытые, одетые и всем довольные, стая шанует кормчего и любит. Чимин и его семья тоже. — Я никогда не отличался праздными речами, — властный львиный глас вызывает трепет в груди каждого — такой он сильный и всеобъемлющий, — поэтому и в эту ночь Новолуния желаю лишь каждому омеге и альфе взять судьбу в свои руки и отыскать свой фатум. А вы, все остальные, пейте и веселитесь до самого утра, покуда первый солнечный свет не зальет поляну. В честь рождения Луны и новых уз, продолжающих наш род. Юнги вскидывает кухоль вина, и вся стая громко радостно гудит, отмирая. Кто-то хлопает в ладоши, кто-то стучит по столу ложками, а другие свистят. Великий праздник гордых горных волков набирает обороты с первых же мгновений. Заиграла музыка, забили тимпаны, засвистели сопилки и флояры, заныли дуды, заревели лигавки. Ноги самых задорных оборотней пустились в пляс, другие им хлопали и покрикивали в такт, ахали и высвистывали. Длинные ленты, вплетенные в венки, покрывали длинные косы и кружились в воздухе десятками цветастых мар, десятками радуг. Светло-коричневые в честь земли-кормилицы, желтые в символ великого Солнца, голубые — вода и бескрайнее небо, оранжевые в благодарность за хлеб и фиолетовые, в славу нежного омежьего ума и мудрости. У молодых омег, принимающих участие в ритуале, мелькали ещё малиновые и нежно-розовые — в знак душевности, искренности в своём желании принимать участие в ритуале и достатка. Чимин в этом буйстве красок был единственный без венка, ведь надевают его впервые в восемнадцать лет, в Новолуние, когда юный омега выбирает себе пару, и не снимают после никогда. Отказавшиеся от ритуала и не достигшие половозрелости омеги его не носят. На нем было лишь длинное льняное платье, расшитое калиной и маком, и праздничный расшитый пояс. Золотые волосы уныло струились по плечам, даже не собранные в косы, а сам он следил за тем, чтобы стае было что пить. Это необязательно и он мог бы справиться за несколько десятков минут, доведя глинтвейн до нужной консистенции, а после пойти ко всем и откушать шикарный, ломящийся от угощений праздничный стол, лишь изредка обновляя запасы. Но веселиться не хотелось, как и есть, как и пить. — Идите веселитесь, милые, — успокоившись, ласково улыбается Чимин, смотря грустными лунами глаз. Темными, как Новолуние. — Я скоро к вам приду. Ритуал происходит сам по себе. Никто не смеет вмешиваться или указывать момент, когда молодым воссоединиться. Они могут играть всё начало вечера взглядами, а могут кинуться друг на друга сразу же после речи вожака и скрыться в хижине. — Чимин, — Тэхен смотрит серьезно, сжимая его ладонь в своей. От рыжего пламени его лицо блестит тёмным золотом. — Я тебя не брошу. — Любимый, — омега улыбается ещё нежнее, склоняя голову к плечу, и чувствует, как его глаза вновь щиплет. Пухлые губы тянутся к медному лобику и целуют, цепочкой спускаются вниз по прелестному хмурому лицу, останавливаясь на мягкой щеке. — Я в порядке, правда. Идите скорее плясать, вон Тэгук уже поскакал к малышам. Чимин провожает взглядом маленькую спинку в вышиванке, за ним повторяют Чонгук и Тэхен. На лице одного глубокий штиль, с наступающими грозовыми тучами на дне глаз, а второй сам весь словно грозовая туча. — Но… — Пойдем, Тэхен, — не дает договорить своему омеге Чонгук, а после переводит взгляд на Чимина. Чимина, который всё его детство был за старшего брата и главную омегу в его жизни, пока не появился Тэхен. Большая шершавая ладонь поглаживает его светлую щеку, и Чон хмурит брови. Недовольный, злящийся на вожака за его поступок. — Мы всегда ждем тебя, Чимин. Ты навсегда член нашей семьи. Мы навсегда члены твоей семьи. Чимин сдерживает слёзы и кивает, прижимаясь к теплой ладони. Чонгук и Тэхен вновь обнимают, держат крепко-крепко и целуют с обеих сторон в щеки. Уходят они нервно оборачиваясь и недалеко, чтобы оставаться в зоне видимости Чимина, а Чимин в их. Как только семья уходит, холодное одиночество вновь обнимает со спины. Омега ёжится, тушит огонь своего небольшого костёришки, чтобы глинтвейн не переварился, и почти сразу же наливает две кружки хихикающим молодым омегам, держащимся за руки. Интересно, Юнги выбрал себе уже одного? Скорее всего, да. Зная его несдержанный нрав, сейчас, наверное, уже в своей хижине с ним. Наверняка схватил того тотчас же, как закончил промову. Чимин поджимает губы, чтобы не расплакаться, и убирает длинные пряди за спину, чтобы не мешали. Может быть, уйти из стаи? Хосок давно звал, говорил, что у них много свободных мужей ходит. Волки пламенно любят, даже если не по судьбе встретились. Родить малыша и жить в любви со своим альфой, пусть даже и не Юнги, лучше, чем сгинуть от своей бессмысленной привязанности. — Что значит уйти в другую стаю? Громогласный рык бьет по самому существу, и Чимин роняет половник, прикрывая рот ладошками. Прямо перед ним возвышается атаман: широкоплечий, невероятно большой, словно идол, мрачный и пахнущий так сильно, что в первый момент темнеет в глазах. Его ноздри широко раздуваются, глаза сощуриваются, а молния шрама делает его облик ещё более устрашающим. — И почему ты здесь? — цедит. Чимин впервые видит его, всегда сурового и собранного, таким взбешенным. Омега прижимает нежные ладошки к груди и сжимается в крохотный комок, ничего не понимая. — Волчонок, что ты имеешь в виду? — беспокойно хмурит брови. — Я выполняю свою обязанность, как и всегда, ты ведь знаешь. Скоро пойду к остальным за стол, не переживай, — мягко улыбается, чуть склоняя головку к плечу, и вновь сияет слишком сильно для чужих глаз. — А где твой омега? — заглядывает вожаку за спину. — Вы ещё не встретились? Ты чуть позже представишь его стае? — Почему ты не в ритуальном убранстве? — повторяется Юнги, сжимая челюсти. Его отвергают вновь? Большие невинные глаза расширяются. Чимин зачесывает блондинистые волосы за ухо и аккуратно подступается к раздраженному атаману, укладывая маленькую ладошку на его горячую, пышущую адским жаром грудь, стянутую вышитой черной рубахой. — Но зачем? Меня ведь никто не собирается выбирать, — говорит болезненное с маленькой светлой улыбкой. Деликатный, едва достающий сердитому вожаку до подбородка, с чуть опухшими из-за слёз лунами глаз, длинными ангельскими волосами и несмелым, кротким нравом. Чимин немного слабохарактерный и часто плачет, но сейчас он держится как никогда, прижимая кулачок к груди, где заходится собственное сердце. — Я! — в бешенстве гремит на всю поляну. — Юнги, милый, что ты- Ах! Альфа одним залихватским движением закидывает его себе на плечо и недовольно рычит, приказывая всем стоящим на пути разойтись, уйти с пути вожака, несущего в свой дом выбранного в Новолуние омегу. Своего омегу. Свой фатум. Того, кого ещё давно нужно было сделать своим, поставить метку и держать подле себя, заботясь, балуя и целуя маленькие руки, заботящиеся в ответ и отдающие столько тепла и ласки, что на десятерых хватило бы. А в Юнги дури как раз на десятерых, так что его теперь это всё: и любовь, и ласка, и тепло Чимина. И сам Чимин теперь тоже только его. Волком огромным обовьется вокруг него крохотного и никого не подпустит более. — А что подумает твой омега, Юнги! — Чимин дергает ногами и возится, за что тут же получает хлесткий хлопок по заднице. — Ю-Юнги, поганый ты волк! Вожак отзывается агрессивным рыком и сжимает ладонь на нежном бедре сильнее. — Юнги, я не игрушка, чтобы таскать меня, когда настроения нет! — впервые кричит Чимин, не выдерживая. — Ты мой омега, — Юнги зло скалится и раздраженно дергает головой, широко ступая в сторону поселения. — Карга сказала, вы, омеги, понимаете намеки. Обессиленное омежье рявканье заставляет альфу лишь фыркнуть и подкинуть ничего не весящую тушку поудобнее. — Ты сказал, что любишь другого! — колотит широкую спину маленькими кулачками. Светлые волосы растрепанные, свисают молочным водопадом вниз, едва ли не к чужим икрам. — Так это я про тебя говорил, — шипит яростно из-за гона, сводящего с ума аромата любимой самки и произошедшего. Нос нагло ткнется в мягкое бедро, скрытое тонким платьем, и внюхивается в естественный запах, пока Чимин сверху пищит и хватается за черные взмокшие пряди. В груди нагревается магма рокота, Юнги варварски раздвигает омежьи ноги, чтобы аромат усилился, и довольно урчит, когда у него это получается. Огромная ручища снова прилаживает небольшие ягодицы вертящегося омеги, а нос тут же улавливает, как сладкий феромон стал ещё навязчивее и слаще, а сам Чимин замер и затих. — Так тебя пороть нужно, чтобы послушным был? — нахально продавливает пальцами горячие омежьи места, дразня. Сверху раздается тихий всхлип, и Юнги повторяет, нащупав нежную мягкость небольших влажных складочек, промочивших платье. Водит фалангами по маленькой вагине, пока его омегу пробивает током от одних прикосновений, надавливает, навязчиво поглаживает, удерживая на месте. — Какой сразу тихий стал. Уже не хочешь от меня убегать, да? От довольного альфьего рокота Чимин громко сопит и сжимается, розовея щеками. — Чего ж ты молчишь, золото? — очередной размашистый шлепок заставляет омегу подпрыгнуть и взвизгнуть, прикрыв саднящую попку ладошкой. Но недовольный атаман быстро её сметает и больно кусает бедро, наказывая. Большой палец его уже влажной ладони давит на ещё одну хорошенькую узкую дырку, которую наверняка никогда раньше не использовали. Крохотная звёздочка тугая, совершенно не подготовленная, поэтому он лишь массирует её, подготавливая. — Давай, скажи уж что-то мне. — Ю-Юнги, не трогай там! — прячет лицо в ладошках Чимин и течет так сильно, что при очередном нажиме его дырочка громко чавкает. Ощущения безумно странные. Будто сильнее в несколько раз и затрагивающие одновременно несколько мест. Будто стимулируют одновременно и киску, и попу изнутри. Чимин тихо стонет, вцепившись в чужую рубаху, и кусает губы. Омега в груди довольно пищит, подставляется и вертит хвостом, и он не может не чувствовать той же радости, что и она, ведь их альфа наконец-то с ними. Наконец-то признался, выбрал своей парой в Новолуние и несет сейчас к себе, набивать животик щенками. — Буду трогать там, где захочу, — гремит, подходя к деревне. — Ты мой. Они минают небольшую деревянную ограду, и Юнги ступает по сумрачному поселению. В некоторых домах уже горит свет, а значит таких же несдержанных, как они, что ушли в самом начале празднества, оказалось немало. Вожак сжимает челюсти и ладонь на нежном бедре, оставляя больше своих отпечатков, больше меток. — Мы должны были сделать это ещё тогда, — выплевывает. Его дом находится к западу от центра деревни. Большой, добротный. Построенный для большой семьи. — Будем исправлять.

***

— Удивительно, как в эту крохотную глотку столько вмещается, — длинные пальцы зачесывают золотые пряди назад, наматывают на кулак и неаккуратно сгребают их на макушке. — Тебе явно не нужна помощь, да, золото? Чимин громко дышит через нос и покорно держит ладони на бедрах, пока вожак толкается в глубину его клокочущего рта. Литые мышцы, высеченные годами тренировок и тяжелой работы, туго ходят под медной кожей, которую лижут отблески пламени в камине. Юнги и вправду очень… грубый альфа. Что-то варварское и топорное в нем было всегда, но сейчас Чимин ощущает это в полной мере. У атамана дорогое убранство в доме. Он его построил и обустроил сам — двухэтажный, теплый, уютный и красивый. Резные двери, арки, огромная кровать, удобная кухня, блестящий пол. У камина расстелена большая пушистая шкура, похожая на соболиную. На неё Юнги его и опустил коленями нагого, миниатюрного и продрогшего, поближе к камину, чтобы согрелся. Тут же он и спустил свои штаны, полностью обнажившись, вплел пальцы в волосы и неаккуратно притянул к своему изведенному естеству, хрипя комплименты и то, как долго этого ждал. Почти никаких маленьких ласк этот вахлак дать не додумался, поэтому, перед тем как уткнуться носом в густые вьющиеся волосы, Чимин скуксился и выпросил у своего нерасторопного альфы несколько долгих, сладких поцелуев, которые наконец-то успокоили и его, и Юнги с его невменяемым взглядом, готового в любой момент кинуться и растерзать доступное маленькое тело. Он гладил длинные смольные волосы, успокаивал дрожащего и взмокшего от захлестнувшей волны гона вожака, крепко обхватывая скульптурный торс длинными ногами, выпускал нежный успокаивающий феромон и шептал для его волка десятки признаний в любви. Смотрел с ласковым восхищением, не скрытой любовью, как тот успокаивался и возвращал небольшую ясность ума. — Мой хороший волчонок, погоди ещё немного, — шептал, покрывая поцелуями вспотевшее в ознобе лицо. Юнги в ответ рычал несдержанным щенком, сжимал мягкие молочные бедра в своих руках сильнее, оставляя синяки, но держался, сбито кивая. Крепкий член болезненно дергался, истекая, каменный низ живота рассекли плотные вены, и Чимин хотел отдать ему всего себя в тот момент, лишь бы стало чуть легче. Он уже было готов дать волю, но атаман стиснул зубы и вернул обратно коленями на мягкий соболиный мех, нависнув монолитом с черными дырами вместо глаз, не мигая уставившимися сверху вниз. Широкая сильная грудь блестела медью, пот тек по шее, скатывался вниз и срывался с тугих темных сосков. Альфа был безмолвен до того момента, как Чимин не подполз ближе и не прижался пухлыми губами к крепким бедрам. Безропотно, со скрытым исступлением устроился поудобнее и, принимая чужое превосходство, поднялся сладкими поцелуями к острым костям таза. Кремовые волосы трогали розовые пяточки, пока он осыпал любовью и лаской своего вождя под его внимательным, затянутым поволокой взглядом. Всё его омежье трогательное естество горело, мочило ноги и издавало привлекательные звуки, накапливая сироп для голодного альфы, облизывающего клыки. Чимин больше не сжимался и не скрывал того, как сильно желает его в ответ. — Мой славный альфа, — маленькая ладошка собирает смазку меж собственных бедер и под расширившиеся ноздри принюхавшегося Юнги, обхватывает его каменный член. Луны безвредных глаз встретились с чужими, полными нечеловеческой жажды и нечеловеческой привязанности и обоготворения. Исполинская медная грудь забурлила магмой глубокого раскатистого рокота. Чимин улыбается, поглаживая напряженные бедра, и прижимается губами к вздутой венке на толстом стволе. — Любовь всей моей жизни. — И ты моя, — низко, всеобъемлюще рычит, будто наполовину превращается в своего волка, опасное животное, и опускает большую шершавую ладонь на светлую макушку. Бережно гладит, приглаживая шелк струящихся прядей. Счастливое омежье урчание заполняет теплую комнату, полную их смешавшегося феромона и яркого рыжего света от мерно льющегося пламени в камине. Следом за ним разносится низкий тихий стон. Вожак прикусывает клыками нижнюю губу и прикрывает глаза, всё так же удерживая ладонь на светлой макушке, пока пухлые мягкие губы смыкаются вокруг головки и наконец-то всасывают ту. По телу пробегается разряд тока, короткие волосы на затылке встают дыбом, пах стягивает тугим узлом и это ощущается почти болезненно-ноюще. Юнги думает, что сможет вынести ещё немного, но опускает взгляд, сталкиваясь с замыленными карамельными лунами, и громко выругивается. Потому что обнаженный Чимин, сидящий в его ногах и неторопливо принимающий его ствол, вылизывающий, словно кошка, играющийся с уздечкой и показывающий язык, с которого капает всё, что он старательно насобирал, — выше его сил. Потому что его маленькая покорная самка, безропотно всё проглотившая, вновь вобравшая явно большой для узкого рта член и помогающая себе мелкой лапкой, превращает его в животное. Слезящиеся глаза, брусничные опухшие губы, небольшая грудь с розоватыми маленькими сосками, выпачканная в капающей из уголка рта слюне. — Блядь… Единственное, на что хватает Юнги, перед тем как жестко зафиксировать чужую голову и толкнуться внутрь одним слитным движением. Кулак сгребает шелковый блонд, альфа запрокидывает голову и облегченно раскатисто рычит на весь дом. Он даёт волю своему волку, заполняя узкое горло и принимаясь агрессивно долбиться внутрь, используя привлекательный рот. Сжимая, утыкая носом в густые черные волосы на лобке, не позволяя отстраниться или самостоятельно двинуться. И наблюдает, как его омега мычит, впивается ногтями в бедра и тяжело дышит носом. Громкий клокот заполняет комнату, Чимин закатывает глаза и пускает слёзы. С альфой в гоне трудно, особенно с таким, как Юнги, — он всегда это знал. Юнги выходит из-под контроля, сгибаясь пополам и прижимая в очередной раз несопротивляющегося омегу вплотную к себе, пока толстый ствол разрывает узкое горлышко и пухлые губы. Шипит сквозь сомкнутые зубы и оставляет на покрасневшем лбу Чимина смазанный поцелуй, пока большая ладонь обхватывает его натуженное горло и проверяет, насколько глубоко он внутри. Довольный переливчатый рокот слышно за приоткрытыми окнами. Глубоко. — Делаешь своему альфе так хорошо, — рычит и гладит выгнутую тонкую спинку, по которой стекает взмокшее золото волос, и похлопывает выпяченную попку. Таз уверенно толкается внутрь. — Мой атаман. Признает власть своей самки и вновь целует в лоб, перед тем, как выровняться и на мгновение выскользнуть из мокрого рта. Чимин сразу же вдыхает полной грудью и кашляет — весь в слюне, предэякуляте и осоловело хлопающий глазами. Изо рта тянется толстая густая нить, и он не стесняется выпустить её на свою грудь, прямо на глазах у сжимающего свой член атамана, удерживающего его свободной рукой за волосы. И растереть маленькими ладошками, сжимая аккуратные возвышенности, обводя соски и не сводя глаз от трогающего себя Юнги. — Метишь себя мною, да? — Чимин в ответ невнятно мычит, перекатывая пряный вкус по языку, и припадает к сильному бедру, обнимая. Щека трется о медную кожу, нос вдыхает сильный мускус, соль и что-то головокружительно сильное, присущее только альфе. Зубки прикусывают сильные колени. Вожак растягивает губы в польщенном оскале и поглаживает крошку по головке. — Моя драгоценность, — тихое мурлыканье трогает даже его альфу внутри, который навостряет уши и прислушивается, — моё золото. Чимин возится коленками по мягкому соболиному меху, уютно мурчит и хочет ещё немного внимания, потираясь щеками о его ногу. Поленья тихо трещат, огонь в большом каменном камине согревает, целует обнаженную кожу. Между ног навязчивый зуд не дает уняться, поэтому он опускает туда ладошку и накрывает слипшиеся губки, облегченно выдыхая. — Потрогай себя, да, мой хороший, — поощряет альфа, водя кулаком по члену. Дыхание перехватывает от ласкающей себя нежности в его ногах. Маленького пыхтения, заломленных бровей, стонов и дрожи. Юнги тянет за волосы и поднимает искаженное в удовольствии лицо. Видит четче, как раскрываются пухлые губы, прикрываются луны глаз и заседает складка на лбу. — Какой красивый, — толстая головка скользит по искусанным губкам и щекам, измазывая в перламутре. Возит по красивому лицу, бьет по лбу и зажимает ладонью, толкаясь в узость между собственной рукой и кукольной мордочкой. Чимин лишь облизывается котёнком и держится за него сильнее, дышит сбито и рвано поглаживает напряженную пуговку. Скулит, сжимает пальчики на ножках и тянет носом. — Давай, золото, кончай. Пусть здесь останется твой запах — нашим щенкам будет нравиться здесь играть больше всего, ведь пахнет матерью. Чимин отчаянно стонет и хнычет, пока низ живота наливается лавой, зуд становится сильнее, а тело всё склоняется и, если бы не сильная хватка на волосах, он бы так и поклонился своему вожаку, полностью опав перед ним лицом в пол. — Вот так, — наматывает на кулак золотые локоны и перехватывает сильнее, укладывая толстый ствол на вздернутое лицо. Проворный омежий язык тут же принимается вылизывать под членом, где пульсирует небольшое уплотнение, которое в будущем набухнет и закупорит его маленькую киску. Густые темные волосы раздражают подбородок, но Чимин не обращает внимания, довольно урча. — Хороший омега, хороший. Сделаешь альфе ещё приятнее, м? Омега поднимает луны глупых туманных глаз и, встретившись с чужими угольными, на дне которых беснуется адское пламя, кивает. И скользит языком выше, к головке, слизывая горькие выделения своего атамана, и обхватывает пухлыми губами тяжелый член, сразу же послушно насаживаясь на длину. К этому и пришли. Чимин в ответ булькает и двигает головой, высасывая молоко. Юнги полностью управляет им, давит на затылок, заставляет брать глубже, но при этом он совершенно не против: послушно сглатывает, когда член ныряет глубоко в горло, давит языком снизу и мутными глазами смотрит на своего вожака, не смея оторвать взгляда. — Умница, — довольно тянет альфа, облизывая пересохшие губы. Из-за гона в паху тянет так сильно, что едва удаётся стоять ровно, а маленькая старательная самка с его членом во рту только усугубляет ситуацию. Стояк болезненный, хочется наконец-то окунуться в узкое лоно и закупорить его узлом, сбросив первую порцию щенков, сжать и растрахать под себя, поставить метку и успокоить зуд в клыках. Но Чимин под ним такой старательный и сладкий, что Юнги готов потерпеть ещё чуть-чуть. — Давай-ка ещё немного, — неаккуратно убирает с омежьего лица волосы, — да?

***

Тонкая узкая спинка прогибается, нежные бедра подставляются под альфу, а колени упираются в мягкую теплую шерсть. Длинные золотые волосы, отражающие пламя, струятся по изогнутой пояснице и плечам раскаленной лавой. Чимин опирается ладонями о шкуру и смотрит на своего вожака из-за плеча. Влечет, пахнет так умопомрачительно, что у того перед глазами туман стоит. Юнги туго, нетерпеливо надрачивает себе, кусая губы и не отрывая взгляда от самой привлекательной, желанной и любимой омеги всей его жизни. С детства мечтал об этих губах, этих волосах, нежных ладонях. Ждал целых двадцать лет, строил огромный, уютный дом для их будущей семьи и думал, что наконец-то дождался. Но в итоге струсил, поджал хвост из-за одного отказа, даже не попытавшись ничего предпринять, и утратил целых десять лет — ещё половину от мучительных двадцати. Вожак рычит, наглаживая одну головку, и облизывает клыки, присматриваясь к тонкой открытой шее. А ещё ждет разрешения, пока его омега даст команду, и он тут же набросится голодным псом. — Ты такой красивый, — исступленно шепчет Чимин, не сводя глаз с исполинской фигуры своего мужчины. Маленькие омежьи пальцы скользят по собственным ягодицам, тянут одну в сторону, раскрывая пульсирующие дырки, показываясь альфе, у которого расширяются ноздри и натекает вена на лбу. Тонкие фаланги скользят внутри влажной чавкающей вагины и раздвигаются, растягивая эластичные стенки. — Такой большой, — прикусывает губу и стонет. — Если наши дети будут такими же богатырями, как ты, не уверен, что в моей груди хватит молока, чтобы прокормить их. Ласково посмеивается, облизывая сухие губы. Юнги шумно выдыхает и заламывает брови, будто не в силах больше терпеть. У него гон, он едва в своём уме, но уважение и любовь к своему омеге для него намного более значимы, чем инстинкты. Как бы трудно ни было и как бы не билось в ознобе тело, Чимин всё ещё не разрешал себя касаться. — Если ты родишь мне детей, — с трудом проговаривает, проваливаясь с каждым словом в глубокое рычание, и туго водит по стволу, прокусывая губы клыками. Этого недостаточно, так безумно недостаточно, но лучше, чем ничего. — Я молиться на тебя буду, Чимин. В ногах твоих буду до конца своих дней, золото. Лишь дай мне… Замолкает, дергая головой, и не вздумает упрашивать дальше. Что он, совсем безвольный какой, что ли. Но глаза вдруг сталкиваются с ласковыми лунами, отражающими теплое пламя, и Юнги тут же признает собственное поражение. — Лишь дай коснуться тебя, — и послушным волком ждет ответа, пережимая член у основания. Чимин ласково улыбается. Такой воспитанный, терпеливый, обходительный волчишка. Стоит, сжимает себя, хмурится, вдыхает жадно и течет. И как такому можно отказать-то? — Можно, — лукавое. Небольшая ладошка бьет себя по попке, подзывая вожака к себе. Словно щенка. Юнги становится на колени и весь подбирается. Ноздри расширяются, а глаза не могут оторваться от нежных темноватых лепестков, раскрытых у него перед лицом. Пульсирующие, застенчиво подергивающиеся и залитые карамелью. Чимин оглядывается на него и нежно улыбается, ослепляя. — Ну что же ты, волчонок, — мягко вертит бедрами, стреляя глазками, — вперед. Вожак заторможенно кивает и укладывает большие ручища на худые небольшие ягодицы, раскрывая их. Омега тихо охает, опускаясь на локти, поджимая пальчики на ногах, и прогибается усерднее, открываясь перед чужим носом. Показывает липкие губки, дырочки и капающую смазку. Возбуждение заливает всё тело, Чимин незаметно дергается, подставляется ближе, чтобы альфе было удобнее, и громко сопит. — Ну же, милый, — тянется назад и трогает длинные черные волосы завороженного атамана, разглядывающего во все глаза, словно щенок, его ласковые места. Чимин улыбается вновь, откидывая светлые волосы набок. — Так сильно нравится? Голова альфы часто-часто закивала, действительно как у щенка, и теплый птичий смех разлился по их общему дому. Острые затянутые туманом глаза вожака сузились, а морда хмуро вытянулась. Дуется, что ли? Чимин прикрывает рот ладошкой и поглаживает его по голове, мурлыкая. — Ну давай, волчонок, у кого из нас здесь гон? — оглаживает большим пальчиком молнию шрама. — Кто мой самый большой и сильный? Кто мой атаман? Юнги в ответ лишь фыркает и отворачивает морду. Чимин ахает. — Всё ещё можешь вредничать? — удивляется. Изведенный, с текущим бордовым членом, но хватает сил капризничать. Мальчишка. Так в его стиле. И Чимин даже не злится, ведь полюбил его именно такого: хмурого, сурового, временами неловкого и жутко привередливого. — Любимый. Зовет, ожидая отклик на неожиданное для них обоих прозвище, и получает его. Юнги застывает и медленно поворачивается обратно, смотря исподлобья. В кромешных диких глазах проблескивает капля здравого рассудка, и он, большущий и нагретый лавой, бурлящей изнутри, поджимает губы и наклоняется к тонкой спинке. Словно хищный волк, медленно и осторожно, и оставляет аккуратный поцелуй на спинке. Ещё один и ещё. Урчит, трется благодарно щеками и спускается цепочкой чмоков к копчику, укладывая шершавые ладони на маленькую попку. — Давай, подготовь меня под себя, любимый, — комкает в кулачках соболиную шерсть, — вылижи. Умелый язык как по команде накрывает горячие складки и принимается жадно, по-собачьи вылизывать. Совсем как волк, вылизывающий свою самку перед случкой — ненасытно, лакая смазку и вибрирующе урча. — Ох, б-боже мой, — шепчет себе под нос Чимин, зарываясь носом в сгиб локтя. Тихий чавкающий звук влаги грязно звучит в большой гостиной, вместе со звуком горящих трескающих поленьев и утробным порыкиванием ужинающего атамана. За столом он так ничего и не откушал, поэтому сейчас оголодало всасывает вязкий омежий сироп и толкается внутрь, выталкивая добавку. — Такой голодный, да? — хрипло хихикает и гладит чернявую макушку. Юнги в ответ мычит, не отвлекаясь и зарываясь меж худых ног сильнее. На мягком лице расцветает умиленная улыбка. — Мой хороший. Приятного аппетита. Вожак в ответ лишь фыркает и толкает в тугое лоно первый палец.

***

Вылизанный до дрожащих бедер, растянутый Чимин заполошно дышит и скулит, чувствуя, как Юнги бесцеремонно пристраивается сзади и сразу же толкается внутрь, утомившийся ждать. Альфа с низким стоном облегчения натягивает на себя нежное тело. Большие ладони полностью обхватывают тонкую талию, и Юнги впервые осознает, насколько действительно Чимин всё это время был хрупким и маленьким. Узловатые пальцы поглаживают красиво изогнутую поясницу, а лицо ткнется меж омежьих лопаток — место, где три родинки собрались в небольшой треугольник. Атаман стонет вновь, на этот раз от всепоглощающей любви и нежности, родного запаха бархатного тела, лавандовых волос и звука чужих медовых стонов. Юнги сходит с ума: наглаживает узкую спинку, шумно дышит нежнейшей кожей, мечась от шеи, тонкой цепи позвонков до плеча и подмышек, толкается чуть сильнее, но всё ещё неторопливо, растягивая удовольствие от медленно растягивающихся под собственный размер стенок. И целует. Ласкает плечи, заднюю часть шеи, горячие щеки. — Юнги-и, — тонко плаксиво стонет из-за больших размеров своего альфы. Внизу живота болезненно тянет и ноет, и Чимин трется щекой о сильное предплечье в поисках ласки и поддержки. — Юнги, сделай так, чтобы не болело, — хнычет, едва стоя на дрожащих коленках. Вожак урчит и обеспокоенно хмурит густые брови, вновь замедляясь. Крошечная киска судорожно сокращается, насаженная на непосильный для неё каменный ствол, и с трудом поддается растяжке. Но Чимин, самая отважная, упорная и смелая крошка на свете, лишь тихо болезненно постанывает и жмется ближе, кусает его предплечье и полностью доверяет, не пытаясь соскочить. — Тш-ш, тише, мой хороший, — целует румяные плечи и подставляющиеся под ласки щеки. Одна из ладоней соскальзывает на низ живота и гладит круговыми движениями, успокаивая. Его голос хрипит, а по спине скатываются капли пота. — Всё будет хорошо, сейчас станет лучше. Не тревожься, золото, положись на альфу и ни о чем не думай, — и опускает пальцы в пекло омежьего возбуждения, касаясь клитора. Тот упругий и горячий, и Чимин кричит, когда Юнги надавливает и делает первое круговое движение. Всё тело крупно дергается, конечности сводит, и единственное, что остается — полностью довериться своему надежному альфе, держащему крепко, будто он ничего не весит. Хотя для атамана это действительно так и есть. — Вот так вот, — урчит на ушко повисшему на нем омеге и наглаживает твердую скользкую пуговку. Узкая дырочка понемногу расслабляется и поддается охотнее, поэтому Юнги входит глубже, заполняя Чимина собой полностью. Кончик члена чувствуется при малейшем нажатии внизу его животика. Альфа в груди довольно рычит и порывается проткнуть их маленькую самку насквозь, забить чрево щенками и закупорить на добрый час, чтобы точно быть уверенным в том, что она понесет и разродится к лету. Но вожак усмиряет его и лишь в очередной раз прижимается к покатому плечику с мягким поцелуем. — Умница, такой старательный, — откидывает кремовые волосы в сторону и прикусывает холку, не сдержавшись. Чимин в ответ на это только стонет громче, чувствует накапливающееся тепло внизу живота и громко шипит, дергая тазом. Движения вожака становятся быстрее, более рваными, и этого ему хватает, чтобы кончить, изламываясь всем телом. — Юнги, — слабая рука сжимает черные длинные волосы и притягивает к себе. Губы соединяются в требовательном поцелуе, терзают друг друга. Они целуются долго, влажно, играясь и вылизывая рты друг друга, пока Чимину не становится легче, а возбуждение не натекает к воспаленной киске. Она набухает, ноет и призывно сокращается на альфьем члене. Пока Чимин не начинает мычать, раскачиваясь, и стонать от прикосновений к соскам, ребрам и твердому клитору. Пока не превращается в нуждающийся комок, упрашивающий вожака продолжить. — Юнги, — заполошно дышит и зовет, оттопыривая попку сильнее, падая лицом в мех и начиная двигаться самостоятельно, закатывая глаза и облизывая сухие губы. Невменяемый, нуждающийся и полностью готовый ко всему, что альфа ему способен дать. — Я готов, я готов, я… Громкий хлопок ударившихся друг о друга бедер выбивает из груди воздух. Чимин застывает с раскрытым в немом стоне ртом и заламывает брови. — Наконец-то, — хрипит вожак и скользит языком по острым клыкам, наматывая на кулак светлые локоны. Омега не успевает прокашляться и вдохнуть поглубже, как мощные альфьи бедра вбиваются с той же силой вновь, а громогласный нечеловеческий рык сотрясает стены. И, кажется, он немного погорячился, когда подумал, что готов ко всему. — Наконец-то, — разгоняется сходу Юнги и долбит узкую киску быстрыми неаккуратными толчками, наблюдая за изогнутой спиной и подпрыгивающими ягодицами. И тянет за волосы сильнее, рассматривая искаженное в удовольствии лицо своей самки. Нос ткнется в лавандовые волосы и ненасытно вдыхает родной аромат. Свободная ладонь гладит напряженный животик и нащупывает натягивающую тонкую кожу головки. — Какой ты крохотный. Чимин в ответ скомкано всхлипывает. Его, на самом деле, всегда интересовал вопрос — какой его Юнги в постели? Насколько его варварские замашки отразились на сексе и взаимодействии с омегами. Для него не секрет, что вожак спал с другими. Почему не просил о помощи его? Чимин и сам не знает, но и во время собственных течек тоже звать не спешил, пуская к себе или Тэхена с Чонгуком, или одного из свободных мужчин, с которыми находится в хороших отношениях. Юнги после такого почти не ходил к нему, носом воротил, обижался. Чимин только волка его в окне своём видел, который подозрительно часто кружил рядом и заглядывал внутрь, смешной. То нос сунет, то пригнется и уши с седыми кисточками забудет прикрыть, то глазища подозрительные уставит и стоит смотрит, сощурившись неодобрительно. В такие моменты подойти к нему было невозможно — рычал, раздраженно дергал хвостом и топал лапой. Как не пытайся к нему заговорить, заигрывать, звать чесать пузико и за ушками, вожак не соглашался и уходил. А после приходил снова и снова, пока чужой запах не выветрится из омежьего дома. Уже потом, угрюмый большой и молчаливый, заявлялся на пороге, принюхивался и, сохмурившись, проходил внутрь и делал обход по всем комнатам. Рявкал, если спросить, что он делает, открывал все шкафчики, дверцы и даже под кроватью смотрел. Чимину оставалось только мягко посмеиваться и ходить хвостиком, чтобы в случае чего отчитаться перед недовольным и заслужить доверие. А после проверки вел его, успокоившегося, на кухню и кормил, поглаживая по напряженной спине. Как оказалось, не звать Юнги к себе в течку и не напрашиваться вместе провести гон, было не так уж и плохо. Потому что этот берсерк, неаккуратно стягивающий его с члена и резко меняющий позы, закидывающий ноги себе на плечи, заламывающий руки, кусающий икры, коленки, бедра и разрывающий нежную кожу острыми клыками — самое невыносимое, безумное животное, которое Чимин только встречал. — Кр-расивый, — громогласно бурлит, смотря на громко, отчаянно плачущего омегу с широко раздвинутыми бедрами, которые самостоятельно грубо зафиксировал, подпрыгивающую искусанную грудь, животик и зареванное лицо. Длинный язык проходится по воспаленному маленькому соску под визгливый крик.

***

— А говорил, что не поместится, — усмехается альфа, толкаясь тремя пальцами в растянутый анус. При интенсивном трахе войти в него становится намного легче, поэтому даже не пришлось особо уделять внимание этой дырке, чтобы она раскрылась. Чимин под ним протяжно стонет от интенсивной стимуляции и походит на неразборчивое месиво. — А здесь смотри сколько у нас места. Юнги обхватывает омегу под грудью и поднимается на ноги. Каменный член выскальзывает из раздолбанной киски и кренится от собственного веса в сторону, пока Чимин тихо скулит и даже не может дотянуться до пола. Нежное тело всё искусанное, помеченное ревнивым собственническим ртом и выглядит как личный разукрашенный холст атамана, наконец-то дорвавшегося до своего омеги. Неутомимый, он вертит тельце в своих руках и разводит небольшие ягодицы, довольно разглядывая растянутую заднюю дырку, жадно сокращающуюся вместе со второй, влажной и уже полностью перестроенной под форму его ствола. — Как же напрашивается, — нагло посмеивается Юнги и похлопывает пухленькую розовую попку. Большой палец оглаживает растянутое колечко. — Пустишь внутрь, крошка? Полностью обхватывает широкой ладонью тонкое бедро и тянет вверх, для более удобного угла проникновения. Омега красивый, тоненький, похожий на златокудрую куколку в его руках. Уже почти не кричит и только тихо устало повизгивает, туго заливая пол каждые несколько минут, содрогаясь в бесконечном удовольствии в руках ненасытного вожака. Сколько это уже длится? Альфа довел его до невменяемости у камина не меньше десятка раз, а после потащил, кажется, к креслу. Усадил себе на член и заставил двигаться самостоятельно, вальяжно завалившись на спинку и лукавыми, полными адского дыма очами уставился, ожидая. Чимин тогда расплакался из-за того, что ножки не держали, а тело не хотело двигаться самостоятельно. Юнги лишь хрипло умиленно рассмеялся, прижал к груди и расцеловал влажное лицо. Руки сдавили талию, а железные бедра задолбили внутрь с такой силой, что Чимин перестал чувствовать всю нижнюю часть тела. Потом, кажется, был диван. Юнги уложил животиком на подлокотник и медленно, жестко взял и там, уперевшись ногой в деревянную, обтянутую тканью балку. Сильными, четкими толчками втрахивался в горячую дырочку. Деревянные ножки мебели скребли по полу, а Чимин икающе взвизгивал, царапая ноготками обивку и сжимая зубки. Иногда толчки были такие резкие, что темнело перед глазами, но вожак приводит в чувство шлепками по ягодицам и поцелуями в щеки. Было ещё несколько поверхностей, но у Чимина всё выбил из головы чужой толстый член. Одно, что он уяснил раз и навсегда: гон с Юнги — это что-то безумное. — Пошли-ка. Альфа, грудь которого сыто вибрирует, закидывает стройную ножку на сгиб руки и вновь тащит в одну из частей своего дома. Литые мышцы мягко перекатываются под кожей, пока он заносит обессиленного Чимина на кухню. Место, где тот будет трудиться для их семьи, пока вожак трудится для всей стаи, и кормить его и их потомство. Волчат, много волчат, много пушистых комков, которые будут бегать и громко тявкать, пока мамочка их не накормит. С десяток пар маленьких ушек, дергающихся хвостиков и мокрых носиков. — Как тебе это место, золото? — вязко урчит, останавливаясь у добротного обеденного стола. Большая ладонь накрывает маленькую грудь и грубо сминает, массируя. — Я строил её под тебя, — зарывается носом в душистую шею и прикрывает глаза, чувствуя прикосновение слабой ладошки к своей щеке, — только для тебя. Больше, чем над этим местом, я старался только над нашей спальней. Чуть позже я возьму тебя и там — оценишь, насколько крепко я прибил кровать к полу, чтобы наших будущих детей не будил её грохот. Горячие губы расцеловывают помеченную искусанную шею, линию челюсти, тонкое плечико. Чимин маленький в его руках, сопящий и подрагивающий. Такой безумно трогательный. Юнги нежно убирает его волосы, словно красивой куколке, и открывает ровную спину, прижимаясь губами к ряду острых позвонков, пока поднимает и закидывает себе на сгиб локтя вторую худую ножку, и укладывает чувствительной грудью на столешницу. Омега нежно отчаянно стонет, но не сопротивляется, ложась на щечку. Юнги в гоне — настоящее животное. Тяжелое исполинское тело накрывает собой, длинные пальцы переплетаются с маленькими, и вождь находит пухлые губы и впивается сладким поцелуем. Тягучим, влажным, пристраиваясь сзади и тычась членом в раскрытую попу. Трется, будто пёс, порыкивает и сталкивается языками. Дури в нём ещё, кажется, больше, чем в молодости, потому что так бесстыдно неустанно трахаться может далеко не каждый альфа, даже в гон. — Люблю тебя, — слабо шепчет в любимые губы. — Я намного сильнее, — трется носом о бархатную шею, никак не может надышаться. Чимин сладко смущенно улыбается, пока Юнги выравнивается и обхватывает член, пристраиваясь, и понимает, что они всегда любили одинаково. — Матерь Божья, — шипит, втискиваясь в крошечное пространство, и держится за выступающие тазовые косточки. Толстый ствол входит внутрь медленно, но уверенно, и альфа наблюдает, как узкая дырка растягивается до предела, а Чимин под ним вновь громко стонет, упираясь ладошками в стол и раскрытый, словно жабка. — Кто у нас здесь идеальная самка для вожака, м? Острые клыки игриво прикусывают местечко между шеей и плечом — омега тихонько всхлипывает и сжимается. Длинные влажные локоны потемнели и касаются выгнутой ноющей поясницы, бедра дрожат — красные и воспаленные, потому что кое-кто слишком несдержанный волк. Вожак после этих бесконечных часов животного секса обязан ползать перед ним на коленях и разминать каждую задубевшую мышцу. — Конечно же ты, Чимин, — сам отвечает на свой же вопрос и блаженно стонет, подхватывая тонкое тельце под подмышками и выгибая струной в очередной раз за эту бесконечную ночь. Целует взмокший висок. — Конечно же ты. И больше не церемонится, начиная вбиваться жестко и грубо. Чимин лишь закатывает глаза и прикусывает губу, ощущая себя одним большим кончающим месивом, с которым играется голодный большой злой волк. Потому что Юнги снова тянет за волосы, рычит на ухо, кусает огромными клыками плечи и пробивает низ живота, отчетливо выделяясь в такой позе. Потому что Юнги довольно рокочет, пережимая предплечьем шею и целуя висок, пока втрахивает, словно поршень, в стол, ножки которого трещат и скребут по полу. — Блядь, какой же ты… — хрипит, убирая волосы с кукольного разбитого лица, и целует щеку. Длинные пальцы сжимают подпрыгивающую маленькую грудь, мнут молочные железы, которые будут кормить их детей, их щенков. — Нужно было тебя давно сделать своим. Сожрать и утащить в наш дом. Уже ходил бы у меня несколько раз с животом, полным волчат, — спускается к плоскому животику и гладит, — я мог бы уже учить их охотиться и управлять стаей. Юнги срывается на мелкие частые толчки, плюёт на слетевшую со стола посуду и полностью тонет в животном желании, впиваясь клыками в подставленную молочную шею. Чимин застыл, теряясь в прострелившей шею боли, и крупно задрожал, покрывшись испариной. Безумно больно, безумно, безумно. Так, что тошнит и вот-вот и потеряешь сознание. Но омега в груди счастливо пищит, носится по углам, и это единственное, что удерживает в сознании. Наконец-то любимый забрал себе.

***

Уже под утро, когда на улице светало, Юнги наконец-то заполнил узлом уставшего и почти полностью обездвиженного Чимина. Всего обкусанного, помеченного, залитого спермой, слюной и собственными выделениями. И прямо на собственном узле Юнги его и вымыл, заранее приготовив бочки воды, которые всё это время стояли у камина и держали тепло. Удерживая тихо хныкающего омегу под попку, залез в большую деревянную бадью и долго отмокал вместе с маленьким, вымывал золотые волосы, тело и дырочку многострадального ануса. В воде Чимин расслабился быстро и даже успел поспать на сильной груди, убаюканный теплом, ухаживаниями и тихим хриплым урчанием сытого вожака. Уже в постели Юнги, укрывая и прижимая к себе, решил объясниться. — Мать сказала мне, что вы, омеги, любите загадками говорить, — хрипло хмыкает, поглаживая бархатное светлое плечико. — Сказала, что это вас раззадоривает. Вот я и попытался… раззадорить, — хмурится провинившимся волком. Омега сладко хихикает и целует острые ключицы. Уставший, но счастливый-счастливый рядом со своим мужем. — Нужно это делать вот так, — Чимин переворачивается на живот и приподнимается, смотря на альфу. У того черные волосы разбросаны по подушке, взгляд волчий выжидающий, а литая песочная грудь мерно вздымается. Шершавая большая ладонь поглаживает его спинку. — Юнги, на самом деле, у меня есть тот, кто нравится мне уже очень давно, — и кусает губы, смущенно смотря на альфу. — Он сильный, самый сильный волк, которого я только знаю. У него скверный характер, но на самом деле он самый ласковый, надежный и благородный альфа на всём белом свете, — темные омежьи глаза смотрят влюбленно на внимательно слушающего вожака, — и самый привлекательный. У него невероятные обсидиановые волосы и такие же глаза: мудрые, рассудительные, отважные. Я уверен, что он будет прекрасным отцом и мужем. А ещё у него есть шрам, прямо как у тебя, — аккуратный пальчик невесомо касается бледной молнии на чужом глазу. — Ты его очень хорошо знаешь, Юнги. Вожак молчит. Его лицо не выражает каких-то определенных эмоций, но глаза смотрят нечетко, будто альфа о чем-то думает. Всё думает и думает, водит рукой по его спине, поджимает зацелованные губы. — Кто он? — стальное. Волевая челюсть сжимается, и на щеке заиграла желвака. Теплая тяжелая ладонь останавливается где-то у омежьей поясницы. Юнги максимально серьёзен, вновь хмурит густые брови, напрягает грудину и едва сдерживает подкатывающую к горлу магму разъяренного ревнивого рыка. Наверное, Чимин соврет, если скажет, что не думал о том, что реакция его альфы будет именно такой и он не поймет. Поэтому пухлые губы мягко улыбаются, маленькие ладони ложатся на чужие напряженные щеки, и он склоняется, целуя плотно сжатые губы. Первый чмок атаман игнорирует, хмурится сильнее, но не отталкивает и не отпускает. На второй хочет отвернуться, но Чимин искристо хихикает и не дает капризному волку от него уйти, удерживая на месте. Напирает, лижет и несильно прикусывает, получая в ответ лишь тяжелое, разгневано-возбужденное дыхание. — Кто он, Чимин? — скомкано ворчит в целующие омежьи губы. — Поцелуешь и отвечу, — луны глаз игриво сужаются. И Юнги целует. Остервенело впивается в сладкий рот, сгребает всё небольшое сливочное тело и подтягивает, полностью укладывая на себя. Большие ладони сжимают мягкую небольшую задницу до отпечатков собственных ревнивых пальцев и синяков, пока агрессивные губы пожирают маленькие беззащитные омежьи писки. Вожак злится, он недоволен, ведь его омега говорит при нем о ком-то другом, хвалит кого-то другого, тратит ласковые слова на кого-то другого. Юнги клокочуще рычит в любимые губы и хлестко, с замахом бьет по обеим половинками, выбивая воздух из омежьей груди, — дури в нем хоть отбавляй. Чимин только ахает, успевая схватиться за широкие напряженные плечи, чтобы не упасть, и не может вымолвить и слова, ведь вожак напирает, вылизывает животным рот, кусает и оттягивает губы и не прекращает рычать, царапая клыками. Языки сплетаются, Юнги грязно обсасывает его, скользит по нёбу и плюёт на лишнюю влагу. Длинные узловатые пальцы тянут ягодицы в стороны, раскрывая судорожно сжимающиеся дырки, и пробираются ближе, почти варварски врываясь внутрь обеих. — Кто он, омега? — рявкает, вставляя указательный и средний в растянутую вагину, а безымянный и мизинец во всё ещё преступно узкую попку. — Кого ты не постеснялся при мне так в красках описать? Большой, грубый и всё ещё плохо справляющийся с омегами. Берсерк. Чимин протяжно стонет в скалящийся альфий рот и жмурится от сильного трения искусанной груди, пока вожак не отпускает и медленно начинает толкаться внутрь, прожигая существо черным пламенем на дне зрачков. Чимин, взмокший от такой резкости, разбитый, тихо посмеивается и снова укладывает ладони на любимое хмурое лицо, прижимаясь губами к чужим. — Это ты, Юнги, — мурлычет верхом на дюжиной груди, словно кошка, и невесомо расцеловывает морду своего ревнивого и непреклонного. Тот вновь хмурится в непонятках, смотрит искоса, но озарение приходит удивительно быстро. И вот он, готовый был разорвать голыми руками соперника, медленно сдувается и пристыженно прикусывает нижнюю губу. Острые скулы трогает румянец, как и шею, и грудь, и, кажется, всё его титановое тело. Но глаза смелые, глаза непоколебимые, хоть и признавшие собственную неправоту. — Вот как, — и растерянным, стыдливым волком прокашливается, бережно покидая маленькое омежье тело. Снова принимается ласково поглаживать спинку, но в этот раз опускается к нежным пострадавшим ягодицам и извиняется и перед ними: массирует, трет и разминает. — Прости глупого, — кажется, если бы у него сейчас были уши, он бы их прижал к голове и заскулил, — я… немного далек от таких игр. Прости, золото, мне трудно держать себя в руках, когда дело касается тебя, — застенчиво прячется в теплой шее, засопев. Такой удивительно искренний и раскаивающийся, что Чимин просто не может быть обижен. — Мой волчонок, — гладит чуть влажные волосы, бликующие нежным персиковым от пламени камина. — Такой глупенький. Альфья грудь трогательно вибрирует в расстроенном урчании. Юнги едва слышно скулит, изведенный из-за гона и недавних событий, шумно дышит носом, ведь альфа внутри всё ещё беснуется рядом со своим омегой, и заходится вылизывать пульсирующую жилку, извиняясь. — Всё хорошо, милый, — слабо посмеивается, целуя в висок, — я ведь знаю твой нрав. С самого детства знаю. Только тогда ты был менее бесстыдный, — игриво сощуривается. — Как зайцев мне носил на порог, помнишь? Топчешься-топчешься у двери, а потом как умчишься, когда учуешь, что я подхожу. Или как подглядывал из-за кустов — я всегда твои уши угольные видел везде, а ты, малыш, не замечал, — сладко заливается, пока Мин смущенно ворчит, сжимая в своих объятиях. Потешный. Но смех медленно утихает, и Чимин тяжко вздыхает, наконец-то решившись спросить то, что не давало покоя целых десять лет: — Юнги, почему ты отказался от меня тогда? В горле пересыхает, а сердце сумасшедше забилось в груди. Услышать спустя десять лет… волнительно. И страшно. Вожак поднимается с полным непониманием во взгляде. Оно искреннее, ненаигранное и рушащее все неутешительные догадки. — Я никогда не отказывался от тебя, — озабоченно. — Я всю жизнь о тебе грезил, но принял твой выбор, когда ты решил не выбирать меня в тот день. Из-за юношеской бесхребетности не настоял и потратил так много времени, — злится сам на себя, рыча. — Почти всю жизнь был трусом рядом с тобой, — раскаивается, сжимая кулаки, и уводит взгляд. — Просто не ожидал, что… ты откажешься от ритуала. Для меня это было… непросто. Но мне никто другой не нужен, поэтому я ушел следом. Юнги поджимает губы. — Я не виню тебя, золото: полюбить такого, как я, трудно, но всё ещё не могу смириться, что из-за своей мнительности я так долго не мог к тебе подойти и сделать своим. Лишь наблюдал и неумело пытался хоть немного побыть рядом. Чимин прикрывает рот ладошками. Его глаза предательски слезятся, а осознание того, что всё совсем не так, как он всё это время думал, бьет по голове и становится трудно дышать. Его обнаженную маленькую фигуру заливает яркое пламя, золотые волосы огненно-рыжие в нем, и глубоко влюбленный вожак не может оторваться, удерживая кукольную талию большими руками. И как жил без него в собственном доме всё это время? — Н-Но мне сказали, что это ты воспротивился, — алмазы слёз срываются вниз и разбиваются о покрывало, — п-поэтому… поэтому и я не стал. Я ждал этого дня так долго и боялся, что из-за того, что нас разделяет разница в несколько лет, ты не станешь меня ждать. Но в итоге нам обоим пришлось ждать ещё больше, чем несколько лет до моего совершеннолетия, — всхлипывает, слабый, и зарывается в сильной теплой груди наконец-то своего альфы. И свой альфа обнимает крепко-крепко, прячет в сильных руках и гладит по голове, словно маленького. Сгребает расчувствовавшегося, перетаскивает на свои бедра и целует в лоб, покачивая. — Я в-всегда хотел просто нарожать тебе маленьких комочков и быть вместе до конца наших дней, — заливается слезами и икает. Чимин жалобно скулит и цепляется за Юнги бездомным котёнком, не желая думать, что было бы, если бы они так и не воссоединились. Если бы Юнги действительно был влюблен в другого. Если бы он ушел в другую стаю и повязался с другим, так и не узнав, что Юнги любит в ответ. Никогда, никогда не узнал, страдая из-за собственной горячности и упущенных лет. — Ю-Юнги, — рыдает, пока чужие ласковые губы расцеловывают плечи и щеки, — скажи, что мы всегда будем вместе. Вожак поднимает опухшее омежье лицо и целует дрожащие губы. Впервые настолько нежно, аккуратно и бережно, что в животе теплеет, а грудь печет от любви, бесконечной нежности, уважения и восхищения. — Всегда будем вместе, — прижимается лбом к чужому и смотрит серьезно, — до самого конца, пока Луна для нас обоих больше не сможет светить. Когда наши дети вырастут и займут моё место, а мы наконец-то сможем полностью посвятить время друг другу. Только вдвоем, — трется носом об нежную щечку, прикрыв глаза, — навсегда только вдвоем. Чимин всхлипывает и кивает, сворачиваясь в маленький беззащитный комок в надежных руках своего атамана. Изведенный душой и телом, нуждающийся в защите и тепле. Юнги долго целует, накрывает и гладит по голове до самого утра, пока бледное солнце не заливает комнату, а деревня не оживает. За окном становится громче гомон волчат, все возвращаются в свои жилища и жизнь в осеннем лесу возобновляется вновь: яркая, сплоченная, полная тепла и поддержки. Спящий Чимин сквозь дрему слышит голоса, свист ветра, шелест листвы и мерно бьющееся сердце своего альфы, и наконец-то чувствует себя на своём месте. Наконец-то чувствует себя дома.