Завтра я полюблю тебя снова

Заходящее солнце расцвечивает небо ярко-розовыми всполохами, дневной зной наконец отступает, люди высыпают на улицу, воздух наполняется весёлыми, хохочущими голосами — такова она, магия летнего вечера. Правда, Минхо едва ли замечает эти перемены: для него все дни одинаково волшебны и легки. Он ведь всего-навсего купидон. Проказливый ангел, праздно вершащий человеческими жизнями, но не видящий разницы между тем, что в мире смертных называют судьбой, а что — роком. Минхо не верит в банальности вроде одного вечера, изменившего всё, — всё меняют его стрелы. Тем не менее такой вечер наступает и для него. Минхо сидит на парапете фонтана, беззаботно болтая ногой. Между пальцами у него плавно покачивается стрела — даже ленивого взгляда из-под полуопущенных век достаточно, чтобы считать настроение окружающих, распознать их ауры, разгадать их судьбы и понять, чьё сердце надлежит сегодня пронзить. Глаза скользят по уже влюблённым парочкам, неугомонным ребятишкам, старичкам на лавочках, кричащей молодёжи… И вот Минхо замечает его, сидящего на скамье в начале боковой аллеи. Одна нога закинута на другую, в руках блокнот; незнакомец постоянно встряхивает головой, чтобы откинуть назад тёмные кольца волос, падающие на глаза, когда он, согнувшись, делает запись; брови сосредоточенно сдвинуты к переносице, нижняя губа закушена. Любопытно, над чем он там корпит? Разве лето не для отдыха? Во всяком случае, летние вечера? Губы Минхо трогает озорная усмешка. Не этому ли парню предназначена его стрела? Но просто взять и выстрелить слишком скучно, да и любопытство не удастся удовлетворить: задача купидона — заронить в сердце смертного семя любви, остальное — в руках самих людей, вмешиваться в их отношения имеют право лишь высшие силы, и то не всегда. Минхо вскакивает на ноги, оживлённый одной вполне безобидной идеей, как вдруг ему на плечо ложится чья-то рука. Вздрагивая от неожиданности, он резко поворачивает голову и упирается взглядом в хмурое лицо Сынмина. Тот мрачно предупреждает: — Пусти стрелу и не валяй дурака. Минхо в ответ фыркает, устало закатывая глаза, и дёргает плечом, высвобождаясь из крепкой хватки. — Маленькая шалость, никто не пострадает, — он уверенно шагает в сторону незнакомца с блокнотом, и его возбуждение растёт по мере того, как плотнеет и твёрдеет земля под ногами. Нечасто попадаются такие смертные, ради которых приходится на время самому стать человеком. Для Минхо временно проститься со своей бесплотной сущностью — небольшое приключение, тогда как для его приятеля Сынмина — наказание. Парень с блокнотом так увлечённо работает, что не замечает, как некто подходит к нему со спины и наклоняется вперёд, стараясь заглянуть ему через плечо. — Сочиняешь? — бросает Минхо наугад и усмехается, когда незнакомец, подскочив на месте от неожиданности, оборачивается с выражением испуганного замешательства на лице. Глаза широко раскрыты, маленькие губы сложены в изящную букву «о» — настолько мило, что даже немного комично. — Я… да, — парень несколько раз моргает, приходя в себя, и шумно выдыхает, прижимая ладонь к груди. — Вы так внезапно подошли… — Как тебя зовут? — спрашивает Минхо, игнорируя элементарные правила вежливости. Незнакомец снова удивляется, слегка округляя глаза и ещё пару раз озадаченно моргая. — Хан Джисон, а вас… а тебя? — Ли Минхо, — отвечает Минхо, выбирая себе одну из наиболее распространённых корейских фамилий. — Рад знакомству, — Джисон улыбается, и улыбка у него пусть и короткая, зато яркая, будто лучик солнца на мгновение пробился сквозь толщу облаков. — Ты тоже из агенства? — Агенства? — теперь черёд Минхо недоуменно хмурить брови. — Ну да. JYPE, музыкальное агенство. Ты трейни? — Я… нет, просто интересуюсь. Так это песня? О чём? — не то чтобы Минхо со своей колкой бесцеремонностью рассчитывал на дружелюбие и тем более откровенность, однако ему не хотелось, чтобы этот парень действительно испугался, стушевался, ушёл в себя. Он как запертый на ключ потайной ящичек в старинном столе: в нём сокрыто нечто бесценное, настоящее сокровище, подлинное золото, сияние которого наполняет светом его глаза, стоит ему начать говорить о песне. Минхо теряет чувство времени, внимая каждому его слову, и ничего не может с этим поделать. Такую искреннюю, вдохновенную речь нельзя не слушать — слишком проникновенно.

***

Его новый знакомый, конечно, чудно́й, но когда он приходит, мозг Джисона отключается, давая волю языку. Слова льются неудержимым потоком, и к исходу первой недели Минхо знает о нём всю подноготную: как его зовут, где он живёт и учится, как долго стажируется в JYPE, к чему стремится и что будет делать, если ничего из этого не выйдет. Между тем Джисону известно только его имя, и что ещё интереснее, узнать больше он просто не может. При виде Минхо дыхание перехватывает словно при первой встрече. Пожалуй, дело в его внешности: каштановые волосы, пропитанные тёплыми отсветами солнца; манящие чёрные глаза, смотрящие по-кошачьи цепко; губы бантиком; точёный профиль… Минхо чертовски красивый. Нет, ангельски прекрасный. Словом, совершенный, слишком идеальный, нереальный, неземной. Это раз. Два: он сразу начинает спрашивать и внимательно слушает, вдумывается, вникает, старается всё понять до конца. Джисон же, как ему самому кажется, почти всегда отвечает странно, путано, пространно, и хорошо, если ещё по существу. Он и рад бы остановиться, сменить тему, поправиться, да только Минхо буквально гипнотизирует его своим донельзя сосредоточенным, увлечённым и в то же время как будто тоскующим взглядом. Джисон каждый раз наперёд продумывает вопросы, планирует целое интервью и каждый раз начисто забывает обо всём, стоит Минхо заглянуть ему в глаза. Дело ясное, отвернуться он оказывается попросту не в состоянии. — Ты не человек, признавайся, — со вздохом выпаливает Джисон, завершая свою очередную сбивчивую исповедь, и со смешком качает головой, про себя признавая поражение. Он поднимает взгляд как раз вовремя, чтобы заметить, как выражение лица Минхо меняется: глаза слегка расширяются, губы приоткрываются, на щеках исчезает последний намёк на задорный румянец — на секунду он выглядит встревоженно-растерянным, а уже в следующее мгновение берёт себя в руки. — Чепуха. — Ты пришёл из ниоткуда и делаешь всё возможное, чтобы я ничего не узнал про тебя. Почему? Я рассказал про себя всё, что мог. Мне стоит бояться? — Может быть, — Минхо сцепляет пальцы в замок (так, что суставы белеют) и впервые за время их знакомства избегает встречаться с ним взглядом. — Мне нравится с тобой общаться. И я не думаю, что ты способен сделать подлость. Ты не злой, хоть и скрытный. Я нутром чувствую, — Джисон смотрит на Минхо во все глаза, с замиранием сердца ожидая его реакции. Тот словно превратился в статую — такой неподвижный, бледный. Наступает напряжённая тишина; воздух как будто сгущается, мешая и без того затруднённому дыханию. Неизвестность заставляет сердце мчаться галопом, и Джисона бросает в жар; тревожные мысли роятся в голове, и от их растущего гула мозг едва не взрывается. Нет сил кричать, задавать вопросы, уговаривать; нет сил действовать, думать; хочется упасть, закрыть глаза, забыться… стать бестелесным духом и уплыть из этой реальности… Однако Джисон упрямо сжимает кулак и выдавливает: — Я не прошу тебя поделиться со мной своим секретом, но… я… мы могли бы справиться с этим вместе… хотя бы попытаться… — Спасибо, — голос Минхо, сухой и немного хриплый после затянувшейся паузы, звучит слишком резко, и Джисон сконфуженно втягивает голову в плечи, словно его щёлкнули по носу, как нашкодившего пса или кота. Он почти готов отвернуться, и тут Минхо поднимает на него взгляд. Когда их глаза встречаются, Джисона захлёстывает волна благодарной нежности, пусть и вперемешку со скрытой печалью. Не то чтобы он действительно понимал, за что именно его благодарят, однако их связь будто стала крепче, несмотря на лежащую между ними, как пропасть, тайну.

***

Не проходит ни дня, чтобы Минхо не взял в руки стрелу, предназначенную Джисону, и вот на середине второй недели он получает первое (и последнее) предупреждение от высших сил: от древка на ладони остаётся непреходящий ожог. Жгучая, пульсирующая боль не ослабевает, изводит, отвлекает — такова небесная мера принуждения: сделаешь то, что должен, — мучения прекратятся, нет — пеняй на себя. Минхо должен выстрелить. Его стрела поможет любви расцвести в сердце Джисона. Любви, которую он якобы заслуживает. Любви, с которой Минхо категорически не согласен. Сейчас он понимает, что в мире смертных зовётся судьбой, а что — роком. Высшие силы уготовили Джисону роковую любовь к другому юному трейни в том же музыкальном агенстве. Он талантливый танцор и начинающий рэпер. Он любит рисование, цветы и выпечку, которую время от времени делает ещё один трейни — улыбчивый, милый парень из Австралии с золотистыми брызгами веснушек на лице. Эта любовь разобьёт Джисону сердце. Люди считают себя творцами своей жизни. Сынмин всегда смеялся над их наивностью. Минхо, правду говоря, никогда не задумывался над этим, просто выполнял свою работу и наслаждался жизнью в свободное время. Теперь, всерьёз размышляя над существующим порядком вещей, он заключает, что смертные, может быть, не так уж и заблуждаются. Что, если судьба не ходит проторёнными путями? Что, если стрелы купидона не меняют всего? Что, если в сердце Джисона уже готова распуститься любовь и Минхо как раз тот, кто способен сделать эту любовь счастливой? К исходу второй недели небеса решают вмешаться, и его запирают в темнице между мирами, давая три дня сроку, чтобы одуматься. Минхо в ответ лишь дерзко усмехается. Последние две недели он думал денно и нощно. Сомнения, метания, терзания превратились в белый шум, от которого голова трещит и раскалывается. Впрочем, все тревоги отступили на второй план, стоило Минхо принять решение. Всё, чего ему сейчас хочется, так это провести последние часы в тишине и покое, предаваясь воспоминаниям — совсем свежим, чувственным, ярким. Незадолго до конца к нему приходит Сынмин. Лицо у него, как всегда, непроницаемое, спокойное, холодное, как буква древнего небесного закона. Сынмин чтит и строго соблюдает правила, но Минхо знает, что где-то глубоко внутри него живёт бунтарь. Глаза — зеркало души, а они у него живые, темпераментные, пламенные. — Говорил же тебе пустить стрелу, — говорит он, обходясь без приветствия. — Никогда никого не слушаешь. — Какая теперь разница? — устало вздыхает Минхо. — Посмотри на себя, — Сынмин окидывает его с головы до пят красноречивым взглядом — сердитым, раздражённым и одновременно даже немного сочувственным. Что правда, то правда. Коварство высших сил не знает границ. На первый взгляд, темница не так уж и плоха: здесь чисто и вовсе не холодно, наоборот, свежо и приятно, как в зашторенной комнате посреди знойного дня. Зато эта темнота… невесомая мгла, высасывающая из тебя все соки, незаметно лишающая сил. Изощрённая пытка. Медленная казнь. — Из-за твоей глупости я останусь без друга, — глухо добавляет Сынмин чуть погодя. — Прости, — полушёпотом произносит Минхо. — Спасибо за твоё беспокойство. Наверное, я не заслуживаю этого. — Точно, — цедит сквозь зубы Сынмин и опускает голову. Минхо видит, как ломается линия его плеч. Эхо разносит по камере рваное дыхание.

***

Последние три дня выдались у Джисона неописуемо нервными. Он почти не спал, круглосуточно тренировался и всё равно совершал ошибку за ошибкой, присовокупляя к старым промахам новые. Учителя и другие трейни лишь разводили руками: Джисон считался одним из самых многообещающих будущих музыкантов. Никто и не предполагал, что у него возникнут проблемы на ежемесячной оценке навыков, которая была на носу. Джисон стал плохо питаться, похудел, ослаб. И хуже всего то, что всякий раз, когда он собирается начать заниматься, мысли разбегаются, и сколько ты ни напрягайся, направляя их к насущным задачам, они неизбежно сбиваются в кучу вокруг проблемы мнимой, уже, можно сказать, самой по себе разрешившейся. Ли Минхо. Куда же он запропастился? Они встречались ежедневно (иногда не по разу) и проводили друг с другом так много времени, так долго разговаривали… Хоть говорил в основном Джисон, Минхо ведь слушал, задавал вопросы, а значит, всё обдумывал, всё запоминал… Три дня назад он вдруг перестал приходить. Ничто в его поведении не предвещало перемен. Джисон старался всё припомнить: каждое слово, каждый взгляд, каждое выражение лица… и терялся в догадках. Ежемесячная оценка навыков состоится через два дня, и он абсолютно не готов к ней. Даже сейчас, возвращаясь поздно вечером после тренировки, на которой учителя сделали ему ряд замечаний, Джисон думает о своём исчезнувшем ангеле. Он и сам слегка удивляется, обнаруживая себя перед входом в тот самый парк, однако не может (да и не хочет) противостоять соблазну зайти туда, пробежаться до центрального фонтана и заглянуть в боковую аллею, несмотря на поздний час и не вполне достаточное освещение. Джисон приказывает себе готовиться к худшему, пусть отказаться от надежды полностью не представляется возможным. И поэтому, когда он замечает скрючившуюся фигуру на скамье в начале боковой аллеи, сердце у него замирает, а дыхание перехватывает, словно ему в живот с размаху впечатался невидимый кулак. На ватных ногах он подходит ближе и срывающимся голосом зовёт: — Минхо? Человек на скамье медленно поднимает голову; судя по всему, всякое движение, каким бы незначительным оно ни было, даётся ему с колоссальным трудом. Потускневшие каштановые волосы кажутся отвратительно жёлтыми в неверном свете фонаря; кожа приобрела болезненную бледность, черты на осунувшемся лице заострились, под глазами залегли тёмные круги. Джисон часто моргает, не веря тому, что видит, и потрясённо хватает воздух ртом. Он скорее читает по губам, чем слышит собственное имя. Колени подкашиваются, и Джисон оседает на землю.

***

Минхо ничуть не удивится, если происходящее окажется сном. Разве это не настоящее чудо? У небес, очевидно, на всё имеется хитроумный план, который никому не может быть известен полностью, включая их посланников, исполнителей их воли. Минхо был уверен, что на четвёртый день, в рассветный час, он по велению высших сил обратится в пыль, но вместо этого его ждало головокружительное падение на землю, в мир смертных. Он был сослан к людям и мог очутиться в любой точке планеты, однако попал в Южную Корею, в Сеул, к Джисону. Более того, небесам было угодно, чтобы именно Джисон нашёл его, помог ему освоиться. Значит, у небес всё-таки есть сердце, и притом большое. Высшие силы не сочли за дерзость ходатайство Сынмина и даже согласились его удовлетворить. Минхо ни на секунду не сомневался в причастности друга. Не то чтобы он вообще когда-нибудь действительно сомневался в нём. Сынмин вполне заслужил репутацию ворчливого зануды, и всё-таки его поступки говорили о нём больше, чем слова. Что бы ни случилось, он оставался преданным и заботливым. Теперь у Минхо есть семья (человеку без истории, без дома, без семьи, без друзей, без детских фотографий, без нескольких заверенных бумаг в мире смертных делать нечего) и три кота. Он отлично танцует, совершенствует свой вокал и учится читать рэп. Минхо каждый день общается с тем трейни-танцором, которому изначально был предназначен Джисон и который отныне, по-видимому, связан судьбой с тем отмеченным солнцем трейни-австралийцем. Что касается самого Джисона, то им с Минхо больше нет нужды разлучаться. Между ними не осталось тайн, и сейчас они могут без опаски заниматься одним и тем же делом, лелеять одну и ту же мечту, бережно взращивать одно и то же чувство. Голова от счастья идёт кругом. И когда Минхо, дурачась с друзьями в излюбленном парке после очередной тренировки, видит Сынмина, показывающегося ему на глаза в истинном обличье, с луком и стрелами наготове, что категорически противоречит правилам, он благодарно улыбается и кивает, поворачиваясь к нему грудью, чтобы удобнее было стрелять. Ведь, несмотря на то, что их с Джисоном судьбы и без того уже слишком тесно переплелись, этот выстрел решающий: он окончательно соединит их сердца.