рана.

Тяну к тебе руки синие, прошу тебя, обними меня,

Прошу тебя, обними меня, верни домой.

Мы так устали, ужасно устали,

Сердце из стали, а сами — хрусталь.

Цветы всегда были для Итачи отличным напоминанием о покинувших его людях. Отсюда и возникла его болезненная любовь к этим быстро увядающим, — хотя с чего бы им жить, если их обрезали и лишили питания, — растениям; они всем своим видом говорят о его ошибках, травмах и потерях. Он заходит в маленький, потрёпанный безжалостными дождями и ветрами магазин цветов. В их районе он всего один, и каждый месяц Учиха покупает тут цветы. Переступив порог и прикрыв за собой замызганную снаружи дверь, он не поднимает взгляда; по телу продавца, вставшего, когда он зашёл, он видит, что место пожилой женщины занял молодой человек, одетый в джинсы и толстовку. На лицо Итачи не смотрит, — он почти никогда не смотрит на лица, утыкаясь взглядом в пол, не желая показывать свою уязвимость, — и говорит: — Можно, пожалуйста, три гвоздики? — Хороший выбор, — отвечает продавец. Голос его звонкий, живой, точно незнакомый. — Гвоздики — мои любимые цветы, — зачем-то добродушно добавляет он, а Итачи поднимает удивлённый взгляд, позабыв о своей вечной привычке прятать лицо за волосами и в шарфах. И он смотрит. Парень напротив, уже подойдя к стеклянной двери, за которой стоят вёдра с цветами, останавливается, почувствовав на себе взгляд. Растерянный взгляд, встрёпанные тёмные волосы, чёрные глаза, линия ресниц, отдалённо напоминающая стрелку. Нос, губы, щёки, — все черты до чёртиков знакомы и чужды одновременно. Итачи сглатывает, отступая на шаг назад, нащупывает рукой стену. В голове проносится мысль, что она шершавая, — но он откидывает это, как ненужный мусор. — Итачи? — уже совсем другим тоном произносит продавец, вырывая его из хаотичного потока мыслей. Он звучит приглушённо, прибито, наконец-то знакомо. — Шисуи?

***

Привычная духота полного вагона Чикагского метро неприятно давит на голову и сознание. Люди толкаются со всех сторон, — никакого личного пространства, и это раньше вызывало ком тревоги в горле, сейчас — лишь лёгкую неприязнь, — и Итачи рад быть выше большей части людей в поезде. Иначе бы точно задохнулся в этой вони не то табака, не то травы, смешанной с запахом пота. Толпа обезоруживающе безлика. В ней нет личностей, нет человечности — как и нет отдельно взятого человека. Толпа лишь задавливает, удушает, умирает сама, рассеиваясь на множество мелких частиц, личностей, — но личности они где-то там, вне вагона метро. Вокруг Итачи так много людей, что он давно перестал считать. Поверхностное «здравствуйте» на работе, молчаливый кивок на замечания коллег, толкотня в час пик; он сам — лишь исполнитель, без человечного, без личного. Люди, для которых была важна его личность и которые были важны ему, давно исчезли, умерли, растворились в бурном потоке жизни. И осталась только привычная духота, без единой капли надежды. В безудержной суматохе большого города все объекты хаотично движутся, меняются, резкими движениями выскакивают из поля зрения, оставляя Итачи одного, словно он заперт в глухой чёрной комнате, среди шума и бесконечного перемещения с места на место.

Офис встречает привычной серостью и монотонным шумом, к которому быстро привыкаешь. Здесь не принято разговаривать громко, кричать или хоть как-то проявлять свои эмоции; все, начиная с начальника, ходят с каменными лицами. Только в личном разговоре маска трескается, но Итачи привык не приближаться и не слушать никого, сидя у себя и зачастую не вылезая из-за рабочего стола весь день. Он потягивается, смотря на первый набросок перевода; часы в углу экрана ноутбука показывают, что время уже почти три. И он, секунду подумав, встаёт из-за стола, оставляя текст в покое, и направляется в комнатушку, в которой обычно тусуются сотрудники напару с кофемашиной. Он ставит чайник и закидывает в свою кружку пакетик с заваркой травяного, «успокаивающего», как гласит надпись на упаковке, чая, игнорируя навязчивый запах кофе. Его он пить не хочет; плечо и так дёргается несколько раз в день. Пока чайник кипятится, Итачи поворачивается и смотрит в пол, рассматривая обувь коллег, которые сидят за столиком: белые крупные, явно мужские, кеды, черные туфли на шпильке, пыльно-зелёные кроссовки. Он не прислушивается к разговору до тех пор, пока его не окликают по имени; на это он вздрагивает и поднимает взгляд, чтобы видеть их одежду и жесты. На лица не смотрит, — даже по манере держать кружку он видит, что заговорила с ним Сара. — А у тебя, Итачи? — звонко, — даже слишком звонко, — раздаётся её голос. — Что у меня? — бездумно переспрашивает он. — Дети. У тебя есть дети? У Итачи дёргается уголок губ, и он снова смотрит в пол, отмечая в мыслях, что тот всё ещё отделан чёрным ковролином. — Нет, — ровным голосом отвечает он, а чайник за спиной щёлкает. Он отворачивается от них, наливает кипяток в кружку, когда слышит: — Ну как же так? У тебя и должность, и выглядишь ты ниче… Итачи закрывает за собой дверь в комнату раньше, чем она успевает договорить. Старший коллега на неё шикнул, — но Учихе уже всё равно. В кабинете он со стуком ставит чашку на стол, расплескивая треть содержимого. Он поджимает губы и сжимает в пальцах стол, скрипя зубами. Воздуха становится мало, слишком мало, а боль, старательно запертая, замотанная, снова сочится кровью. Он прикрывает глаза, считая про себя до четырёх и обратно. А потом смотрит на стол: чай подобрался слишком близко к рабочему блокноту. На ноутбук и телефон брызги не попали, и он просто вытирает лужу салфетками из сумки, мрачно порадовавшись, что пьёт чай без сахара. Он садится и делает глоток из кружки, и рука, в которой он её держал, дёргается.

***

Он только рад выбраться из автобуса и оказаться на улице, несмотря на противный дождь, который и не думает кончаться. Зонтика у него нет, и ему немного жаль пальто, которое лишний раз мокнет. Воздух свежий, прохладный, дающий необходимую дозу кислорода. Но этого недостаточно, чтобы заставить тело двигаться; оно тяжёлое, свинцово-ватное, непослушное. Тело хочет стоять под дождём и никуда не идти. А последние оставшиеся в своём уме клетки мозга кричат: «Дурак, вали уже домой!» Итачи не идёт. Он садится на лавку недалеко от остановки и осматривает привычные пейзажи вокруг себя, прислушивается к ощущениям. Деревья, почти потерявшие свою листву, холодный ветер с озера, прилипающие к шее мокрые волосы, игрушечные домики вдали. Почти в каждом окне горит свет; время позднее, люди пришли с работы, наверняка сейчас ужинают с детьми или с партнерами. Обсуждают всякую всячину, разделяют тепло друг с другом, дарят любовь. Семья. У них всех, наверное, есть семьи, — и на работе, и в горящих вдалеке окнах. Или хотя бы друзья. По крайней мере, Итачи очень хочет верить в то, что где-то есть не разбитые о жестокую реальность люди. Он встаёт с лавки и медленным шагом двигается в сторону своей улицы, всё ещё глазея по сторонам и ненарочно замечая людей в окнах. Здесь, в пригороде, очень тихо, но жизни тут намного больше, чем в центре города, наполненного высотками. Там, в центре, можно встретить только похожих на зомби людей в костюмах, а тут обитают чувства, дающие смысл существованию каждого. Итачи останавливается, смотря на выбивающийся из общей картины дом. Дождь всё ещё капает за ворот пальто, а он стоит и стоит, глядя на разваливающийся дом, черным пятном выделяющийся среди соседних. Дорожка к двери заросла непонятными растениями, а дверь этого здания не открывалась очень давно. Сколько лет прошло с тех пор? Пятнадцать? Двадцать? Он вздыхает, отворачиваясь, и идёт к себе. Но из окна прихожей всё равно смотрит на этот дом, не в силах отвести взгляд. Родители вместе с Шисуи покинули этот чёрный дом и уехали в злосчастный Нью-Йорк, когда тот был ещё подростком. И Итачи скучает по нему, понимая, что они уже никогда не встретятся, раз Шисуи даже ни разу не написал ему. Против воли вспоминается его фамилия: Ивамото. И значение у неё красивое — «у основания скал». Он дёргает плечом и придерживает его рукой, ожидая, когда боль от тика пройдёт. И только потом скидывает обувь и пальто, и, скользя мокрыми носками по полу, идёт к ванной. Он не будет думать о Шисуи. Всё равно всё уже давно передумано. Это бессмысленно — как и другие измышления о некогда близких людях. Выйдя из душа, укутавшись в домашнюю толстовку и толстые штаны, он вставляет в ботинки сушилку для обуви, а пальто вешает в ванной, чтобы вода стекала в слив, а не на пол. Итачи смотрит на часы: в Вашингтоне время отличается на час, но Саске не должен ещё спать. Он набирает номер брата, натягивает на губы улыбку, словно кто-то может его увидеть, и нарочито бодро произносит, когда Саске берёт трубку: — Привет! Давно не общались. Как твои дела? — наигранно весело произносит он, ерзая на скрипящем кухонном стуле, чувствуя, как резко напряглась и расслабилась мышца где-то в бедре, — очередной тик. Он прикрывает глаза, подавляя шумный вздох. — Нормально, — бурчит Саске, даже не поздоровавшись. — Слушай, мне сейчас не до разговоров. Пока. И слышится короткий звук, оповещающий о том, что звонок закончен. Итачи опускает руку с телефоном, забыв убрать с лица дурацкую фальшивую улыбку. Ну а чего, в целом, он ожидал? Глупо же надеяться на нормальный разговор, когда их не было слишком давно. Надеяться вообще — это глупость. Губы дёргаются, по ним проходит еле заметная дрожь, улыбка стекает с лица, как стекает грязь с обуви под напором воды. Он приоткрывает рот и рвано вздыхает, откидывая голову назад до боли в шее. У него не осталось ни одного смысла, чтобы продолжать своё существование. И зачем только он лечился, барахтался в этом вязком болоте, если с самого начала было ясно, что он не выкарабкается? Хотя нет, пару лет, — удивительно спокойных лет, — этот смысл был. Но Саске ничего не знает об этом. Итачи и сам старается не вспоминать. Он встаёт и широким шагом идёт к шкафу, торопливыми движениями перекладывает документы, находит папку с рецептами на антидепрессанты, достаёт оттуда все бумажки и рвёт их на маленькие кусочки, затем выкидывая в мусорку. Берёт банку с таблетками, только недавно купленную, почти ещё не тронутую, и дрожащими руками высыпает всё в раковину, включив горячую воду. Он наклоняется над ней, расфокусированным взглядом смотря, как лекарства растворяются и превращаются в кашу. Дышать становится тяжелее и тяжелее. Когда руки ослабевают и отдают болезненной дрожью, Итачи оседает на пол, обнимая свои колени. Он больше не пойдёт к психотерапевту, больше не ляжет в больницу. Он загниёт заживо в разрушающемся доме родителей. Да. Так он и поступит. Вода продолжает журчать в раковине, лампочка в люстре, которую давно следовало сменить, мигает, а у него снова дёргается плечо. Он снова с силой массирует его, прошептав еле слышное «чёрт», и смотрит на потолок сухими, — до боли сухими, — глазами. «Надо идти спать, — думает он, наблюдая за то и дело вспыхивающим светом. — За сегодня я перевыполнил все возможные планы по проявлению безумия. А завтра после работы пойду за гвоздиками», — ставит он маленькую цель в своей голове, чтобы была мотивация пошевелиться.

***

Стрелка застряла между восемью и девятью вечера, — и Итачи мысленно выругался, понимая, что надо снова менять батарейки в любимых наручных часах. Он достаёт телефон, не переставая быстро шагать, чтобы убедиться, что успевает за цветами. До закрытия семнадцать минут, а идти ему от силы три, — он должен успеть. Он даже не смотрит на вывеску, просто толкает знакомую дверь, как делал десятки раз до этого. Обстановка не изменилась; только человек за прилавком теперь незнакомый. Итачи почему-то бросается в глаза его одежда: она чёрным пятном разрезает пространство магазинчика, точно также, как заброшенный дом незабытого друга детства нарушает построение других, жилых и обитаемых, домов. Он не может не помнить, что сегодня исполнилось ровно семнадцать лет с его отъезда, — поэтому вздыхает: — Можно, пожалуйста, три гвоздики? — просит Итачи тихо, забыв даже поздороваться, пряча лицо ещё глубже в шарф; глаза щиплет, нос отдаёт тупой болью, а внутренности застыли в напряжении, — он не хочет плакать здесь из-за дурацких воспоминаний, из-за собственной глупости, из-за чёртовой зацикленности на дате в календаре. И ни один психотерапевт не смог помочь ему с этим; никто и не сможет. — Хороший выбор, — нарушает поток его мыслей бодрый, — даже слишком бодрый для девяти вечера, — голос молодого человека. — Гвоздики — мои любимые цветы. Итачи чувствует, как лицо похолодело, словно к коже резко приложили мокрую тряпку. Он знал только одного человека, который любил гвоздики. «Наверняка их много, — проносится юркая мысль. — Но какое же забавное совпадение». Но перед глазами стоит образ с той самой единственной совместной фотографии, который время от времени ему мерещится. Сколько он не убеждает себя, что это глупое, бытовое, жизненное совпадение, — жизнь вообще штука глупая, отчаянная, — он поднимает взгляд, только бы убедиться, что образ полузабытого лучшего друга детства в голове и человек в чёрном — разные люди. Парень оборачивается, а Итачи не дышит. Картинка в усталом воспалённом мозгу правда не совпадает с действительностью. Там, дома, на бумажке, — высокий худой подросток, явно только недавно вытянувшийся, с чёрными глазами, странной линией ресниц и бардаком на голове. Здесь, перед глазами, — стройный молодой человек. С чёрными глазами. Странной линией ресниц. Бардаком на голове. Итачи тяжело рвано вздыхает, осознав, что телу не хватает кислорода. «Это не может быть он», — кричит одна сторона его души. «Это точно он», — перебивает другая. Ему хочется закрыть уши руками, — но шум сейчас только в его голове. От него не сбежать. Хочется драматично схватиться за сердце, которое тревожно бьётся в груди. Хочется сбежать отсюда домой. Хочется подбежать к этому парню, как к последнему человеку, который действительно существует в его жизни. Он не делает ничего из этих действий, только позволяет себе отступить назад, давая себе, своим мыслям пространство, и опирается о стену. — Итачи? — зовёт его этот парень. — Шисуи, — внезапно охрипшим голосом констатирует Учиха, не веря ни глазам, ни ушам, ни реальности. — Да, это я, — кивает тот, вдруг улыбаясь, — также, как и в детстве: широко, искренне, прищуривая глаза. — Я и не думал, что ты ещё живёшь здесь. Про Саске я кучу всего слышал, думал, что и ты где-нибудь в Вашингтоне, а ты… — он, протараторив это, резко замолкает, а потом потирает затылок рукой, бегая глазами по пространству вокруг. — Прости, я не это имел в виду, — также быстро добавляет он, а потом поворачивается к цветам. — Три гвоздики, верно? Итачи молчит, не успевая обработать и понять сказанное, и наступает долгая пауза. — Да, гвоздики, — заторможенно кивает он, а Шисуи начинает шуршать цветами. Он упаковывает их в тишине, а Итачи боится лишний раз взглянуть на знакомые черты лица. Руки в карманах пальто дрожат, лицо снова спрятано за шарфом и волосами, а мысли мечутся от одной к другой. Он оплатил, взял эти три гвоздики и вдруг сказал: — Пройдёмся? — коротко спрашивает он, силой заставляя себя поднять взгляд. Шисуи смотрит на него серьёзно, — даже слишком серьёзно, — и Итачи опять пялится в пол и идёт на попятную. — Если, конечно, ты хочешь. Магазин раньше закрывался в девять, и я… — он не договаривает, снова зависнув, а мозг, как на зло, перестаёт подкидывать нужные слова. В голове остался только отрывок повести на японском, над которой он работал последние дни, и ни одной мысли на английском; даже паника, зарождающаяся в груди, напоминает о сцене из этой книги. — Давай, — просто соглашается Ивамото, поняв, что продолжения фразы не будет. — Если ты готов подождать меня десять минут. Сваливать пораньше в первый же день работы как-то не хочется, — полушутливым тоном добавляет он, а Итачи только кивает, не успев ничего ответить: в магазин вваливается мужчина, слишком громко спрашивая: — Я знаю, что вы скоро закрываетесь, но, ради всего святого, можно букет? Мне только что звонила жена, и я узнал, что она беременна! Шисуи отвечает мужчине поздравлением и какой-то шуткой, судя по смеху незнакомца, и начинает собирать букет. Итачи же сжимает в руке свои гвоздики и пытается успокоить застрявшее в горле сердце. Звон в ушах перебивает дальнейший разговор. «Нет, — твёрдо говорит Итачи сам себе. — Ты не будешь об этом думать. Лучше вспомни про то, что ты только что встретил своего друга». Мысли постепенно возвращаются к началу. Почему он не заметил возвращения Шисуи? Поселился ли он в доме через дорогу? Ведь ничего не мешало ему просто вернуться в родительский дом, как это сделал сам Итачи? Интересно, а что стало с родителями? Остались в Нью-Йорке? Умерли? Или вернулись вместе с ним? — Земля вызывает Итачи, — раздаётся где-то совсем рядом, и Учиха вздрагивает и отшатывается, фокусируя взгляд на Шисуи, который, заметив его реакцию, тоже делает шаг назад. — Пойдём? — Да, пойдём. Улица пуста, темна и безлюдна. Её освещают только далеко стоящие друг от друга фонари, оставляющие между друг другом чёрные, словно вырытые в свежей земле ямы для гробов, дыры. «Нет, слишком мрачно», — гонит Итачи эту мысль из головы, дёргая плечом. Шисуи кидает на него быстрый взгляд, но ничего не говорит. — Как ты жил всё это время? — тихо спрашивает Учиха, смотря под ноги. — Это настолько банальная и заезженная история, что даже смешно, — отвечает Ивамото, а Итачи поднимает глаза на него и вопросительно изгибает брови. — Адвокат я. И по образованию, и по профессии. Но в итоге сижу в цветочном магазине и вполне доволен жизнью. — Это хорошо, — автоматически бормочет он, неосознанно перехватывая рукой тянущее неприятной болью плечо: перед тиком всегда наступает лёгкая боль. — А давно ты там работаешь? — невинно спрашивает он, забивая глупые мысли подальше в угол сознания. — Я каждый месяц хожу в этот цветочный, и раньше там сидела милая бабулька. — Как я и говорил, это мой первый рабочий день, — как ни в чём не бывало отвечает Шисуи, и его слова отдают некоторой безмятежностью. — Ой, да, точно, — лепечет Учиха себе под нос, чувствуя себя глупым и чуть краснея. Хорошо, что в темноте его горящие щёки не будут заметны. Но чтобы поддерживать разговор, надо вынырнуть из мыслей, что у него никак не получается. И неловкий диалог заканчивается, не успев даже начаться, воцаряется тишина. Когда они проходят мимо одного из домов, из окна которого раздаётся громкий смех, и Итачи по привычке останавливается, слушая его и рассматривая дорого отделанный дом. В его доме могли бы так смеяться, но жизнь распорядилась иначе. Шисуи останавливается рядом и смотрит на Учиху, — он чувствует этот внимательный взгляд, — и тот оборачивается: — Я задумался, прости, — бормочет Итачи не очень внятно, но получает в ответ кивок. — Пойдём дальше. — А чем занимаешься ты? — спрашивает Шисуи через несколько минут молчания. — Я перевожу книжки, — кратко отвечает он, снова смотря на асфальт. — Какие? — Ну, если уж официально представляться, — усмехается Итачи. — То я — переводчик художественной японской литературы. — Нифига себе! — восклицает Шисуи, смотря на него удивлёнными глазами. — Вот это необычный выбор. А я из японского только «итадакимас» знаю, — тянет он странным тоном, словно изображая шутливую зависть. Учиха на это усмехается даже наполовину искренне, откидывая в сторону мысль о том, что не помнит, когда в последний раз улыбался, и немного ожившим тоном отвечает: — И откуда у тебя столь глубинные познания языка? — Смотрел в оригинальной озвучке с сабами аниме, где главный герой любит пожрать, — пожимает плечами тот, а Итачи хмыкает. Шисуи останавливается, а Учиха оглядывается, понимая, что пропустил момент, когда они дошли до конца улицы. Дом напротив его собственного смотрится таким же чёрным неживым пятном, что и несколько дней назад, неделю назад, семнадцать лет назад, когда семья Шисуи выехала оттуда. Но Итачи видит, что заросшая дорожка расчищена. — Ну, до встречи, — тихо и серьезно говорит Шисуи. — До встречи, — вздыхает Учиха, поднимая взгляд и впервые с момента узнавания смотря ему в глаза прямо, не прячась и не отворачиваясь. «Взгляд у него теперь совсем другой, — проносится у него в голове. — И я совсем другой. Стоит ли пытаться снова общаться с ним?» Шисуи первым смотрит в сторону и разворачивается к своему дому. Он уже подходит к дорожке, когда Итачи, собравшись с духом, говорит: — Хочешь завтра ко мне? Я испеку что-нибудь. — Давай, — счастливо отвечает тот, обернувшись. — Во сколько? — В пять, — наугад говорит Учиха. — Хорошо. До завтра, — улыбается Шисуи ему широко и солнечно. Как в детстве.

***

Итачи размеренно мешает тесто, смотря в окно, которое выходит прямо на дорогу и дома. И сейчас, при свете дня, он замечает изменения на участке напротив: дорожка расчищена, заросли убраны, только само здание всё также выглядит потрёпанным и обветшалым. И он задаётся сразу двумя вопросами: когда Шисуи успел навести порядок и почему Учиха этого не заметил, если он постоянно смотрел на этот треклятый дом. И ответ на второй вопрос находится через несколько минут сосредоточенных размышлений и попыток вспомнить, что вообще происходило последнее время; он понимает, что в один из дней вообще ночевал в офисе, а когда всё же дополз до дома, сразу завалился спать. На утро сходил в душ и снова поехал на работу, даже не заглянув в окно на кухне или в коридоре и не соизволив повернуть голову, чтобы посмотреть на соседние дома. Вот тогда, должно быть, Шисуи и вернулся. Когда картинка в голове складывается, Итачи возвращается в реальность и смотрит на тесто, которое не переставал мешать всё это время. Он отодвигает кастрюлю и открывает полки со скрипучими дверцами одну за другой, пока не находит силиконовые формочки для кексов. В глаза бросается пустота на этих полках; мука кончилась только что, приправ, видимо, нет уже давно, даже сахара осталась несчастная горка. С одной стороны, так даже удобнее эти полки протирать, и надо бы заняться этим, но руки не трясутся после замешивания теста, а голова не кружится из-за слабости. Он моет формочки и смазывает их маслом, радуясь тому, что эта рутина, если на ней сосредоточиться, немного помогает отвлечься от мыслей в голове; только вот стоит рукам привыкнуть к однообразным действиям, как раздумья снова выходят на первый план. С некоторым раздражением Итачи запихивает противень с будущими кексами в духовку, моет руки и идёт по дому в поисках телефона. Найдя его и включив музыку погромче, он надевает резиновые перчатки и принимается отмывать полки, а затем все остальные поверхности на кухне. Шисуи вчера показался одновременно родным и очень чужим. Итачи не знает, что это за человек, — это невозможно знать спустя столько лет разлуки, — но тянет к нему неожиданно сильно. Он не рассчитывал, что после пережитого почувствует хоть какое-то влечение. Наверное, это произошло из-за постоянной зацикленности на воспоминаниях, — у Итачи же больше ничего не осталось; но если предположить, что они смогут общаться, — а Учиха сомневается в этом, — застревание в прошлом будет очень сильно мешать. Застарелые чужие чувства никому не нужны, и вряд ли Шисуи станет исключением. Итачи устало прислоняется к стене, смотря на распахнутые дверцы кухонного гарнитура. Очень хочется поспать. Но надо ещё протереть стол и вымыть посуду. Когда он промывает тряпку и стягивает перчатки, таймер духовки издаёт противное пищание. Он морщится и достаёт румяные, пахнущие ванилью кексы. Учиха оглядывает быстрым взглядом гостиную, в которой чисто и серо, — просто потому что с последней уборки там прошла пара месяцев, а с момента, когда в этой комнате была жизнь — ещё больше, — открывает окна и поднимается на второй этаж. Убираться в спальне он смысла не видит, но зачем-то подбирает вещи с пола и засовывает их в шкаф в том же скомканном виде, в каком они и лежали на полу. Со стоном он падает на кровать. До прихода Шисуи ещё полтора часа, часок он может и поспать.

***

Из тягучего, навязчивого, но так и не проявившегося полностью тревожного сна вырывает звон будильника. Глаза открыть тяжело, как и пошевелиться, — и Итачи, вздохнув, пытается хотя бы немного напрячь ослабевшие и затвердевшие мышцы. Те слушаются неохотно, и будильник навязчиво звонит пару минут, прежде чем у него получается дотянуться до телефона на тумбочке. Он садится, чувствуя, что сердце бьётся в груди сильно, как будто он только что пробежал пару километров, и трёт глаза, наконец фокусируя взгляд. Дневной сон был плохой затеей. Нужно умыться и переодеться, пока ещё есть время. Итачи, уже в чистой одежде, расчесанными и собранными в привычный хвост волосами, садится за стол на кухне, бездумно листая ленту в соцсетях. Он игнорирует рабочие сообщения: он и так последние несколько недель работал по субботам, хотя официально этот день — выходной. Он вздрагивает, когда раздаётся звонок в дверь, нервно ведёт плечом, откладывая телефон и вставая из-за стола. В этом доме не было гостей со времен, когда тут ещё существовала семья. И вот он впускает в дом почти незнакомого человека. — Привет, — с неизменной улыбкой здоровается Шисуи, когда Учиха открывает дверь. — Здравствуй, — кивает он в ответ, отходя в сторону, чтобы пустить гостя, и опуская взгляд. На улице дует жуткий ветер, и совсем не хочется, чтобы холод залетел в и без того не очень тёплый дом. — Тут можешь оставить обувь, — говорит Итачи, заперев дверь. — А вот там ванная, можно помыть руки. На раковине одноразовые салфетки или же полотенце рядом висит, как хочешь. — Понял, спасибо, — кратко отвечает Шисуи. — У тебя вкусно пахнет. Итачи, уже привыкнувший к запаху ванили по всему этажу, сначала хмурится, соображая, а потом приподнимает уголки губ не только из-за вежливости. Улыбка Шисуи в ответ становится ещё шире. Пока тот моет руки, Учиха проходит на кухню, доставая небольшой чайник для заварки и с соседней полки — лист из плотной бумаги. — Я бы предложил кофе, но у меня есть только чай, — говорит Итачи, оборачиваясь на только вошедшего гостя. — Держи, — он протягивает ему лист. — Тут список и состав чаёв, которые у меня есть. Выбирай. — Вот это ты всё систематизировал, — тянет Шисуи удивлённо, смотря на мелкий почерк и табличку с названиями. — Ягодные, фруктовые, пряные… Он вглядывается в угловатые буквы, пока Итачи, смущённо улыбнувшись, ставит чайник кипятиться. Интересно, как давно он вообще последний раз разговаривал с людьми? Нормально разговаривал, просто так, потому что хочется и есть возможность. По-человечески. Не о работе. «Нет, не время об этом думать», — прогоняет он эти мысли. С ним в одной комнате — гость, незнакомый человек, лучший друг детства. Абсолютно чужой и невообразимо родной. Только вот родная только картинка в голове, а стоящий рядом Шисуи, из плоти и крови, может быть абсолютно иным. Не нужно ничего ожидать, но как же избавиться от навязчивого, уже готового образа в мыслях? — Давай вот этот, — говорит Шисуи, вырывая Итачи из мыслей. Тот вздрагивает и подходит к нему, заглядывая в свой же список. — О, с апельсинками, — натянуто улыбается он, подавляя нервный смешок. — Мой любимый. Он спиной чувствует на себе взгляд, но старается не оборачиваться, концентрируясь на привычных действиях: ложка чая, кипяток до двух третей чайничка, выдержка три минуты. В эти минуты он всё же не выдерживает, поворачивает голову, понимает, что никто на него и не смотрел; Шисуи глядит в окно, на дорогу и собственный дом. Учиха, выдохнув, ставит чашки на стол, а потом с запозданием вспоминает про кексы. Тишина на кухне стоит неловкая, и воздух словно потяжелел, став снегом вместо газа. У Итачи дёргается плечо в тот момент, когда Шисуи оборачивается, и он надеется, что тот этого не заметил. Но он не нарушает тишину никаким вопросом или замечанием, и Учиха невероятно благодарен ему за это. — Ну, давай пить чай, — произносит он, прикусывая внутреннюю сторону щеки, а затем против воли вежливо приподнимая уголки губ. Так, словно эта встреча — рабочая, никак не дружеская. Шисуи на его гримасу улыбается в ответ, — но он делает это искренне. Улыбается глазами, губами, кажется, раскрываясь всей своей душой, улыбаясь даже ею; Итачи не может отвести взгляд, потому что впервые за столько лет видит что-то настолько чистосердечное и откровенное, что даже смотреть неловко, но и оторваться невозможно. — Да, давай пить чай, — соглашается он, и Учиха кивает, опуская взгляд, прикрывая чуть покрасневшее лицо волосами. Они садятся за стол и несколько минут практически не шевелятся. «Да заведи ты уже разговор, дурак», — упрямо говорит себе Итачи, решаясь поднять глаза, — но не выше, чем горло кофты Шисуи. — А ты один сюда вернулся? — наконец выговаривает он, сжимая до побеления костяшек ручку любимой чашки. — Или с родителями? — Один, — коротко отвечает Шисуи. И прежде, чем Итачи успевает спросить дальше, он продолжает. — Родители в Нью-Йорке. А мне работа и город осточертели, этот шум, постоянные разъезды по штатам и странам… захотелось покоя, в общем, — усмехается он, словно недоговаривая. — Вот и вернулся. — А в каких странах ты бывал? — Да много где, — выдыхает он. — В Англии, Канаде, Японии, — он загибает пальцы, перечисляя. — Германии, Бразилии, Аргентине… я все, наверное, и не вспомню. — Вау, — выдыхает Итачи, впервые за долгое время слушая кого-то заинтересованно. — Это круто! Нет, ну серьёзно, — он даже на мгновение поднимает взгляд, смотря прямо на Шисуи и старательно отгоняя ненужные мысли. — Я… так… — он запинается, потому что усталые мысли никуда не ушли, и идея о том, что Шисуи сейчас выглядит красиво, — по-настоящему красиво, — вытесняет всё остальное из головы и при этом кажется предательством. Он сглатывает вязкую слюну и делает глоток чая. — Так, прости, я сбился, — бормочет он, упираясь взглядом в стол. — Ничего, — с явной улыбкой в голосе отвечает Шисуи. — Мы о странах говорили, — мягко добавляет он, и Итачи, кажется, впервые за последние годы почти расслабляется, улыбается и с благодарностью в голосе говорит: — Да, о странах. Я хотел сказать, что бывал только в Нью-Йорке на выпускном Саске. Ну, когда он ВУЗ закончил, — торопливо добавляет он, а потом замолкает, прислушиваясь к непривычному и оттого слишком хрупкому ощущению спокойствия. Вызвано ли оно тёплыми воспоминаниями о Шисуи из прошлого или же он правда создаёт рядом с собой такую атмосферу до сих пор? — Я слышал, он там в медицинской компании в Вашингтоне работает, — отвечает Ивамото. — Но не помню, что он там забыл. — Он разрабатывает всякие инновационные штуковины для лечения, насколько я знаю, — тянет Итачи, нахмурившись. — Специальность у него по разработке медицинского оборудования. И фирма отца этим занималась. Шисуи кивает и резко переводит тему, заставляя Учиху подумать, что его лицо показало какую-то эмоцию, которую он показывать не хотел. — А Нью-Йорк тебе как? Итачи надеется, что его собеседник не понял, что отношения с Саске у него плохие. Он хватается на предложенную тему, стараясь выглядеть невозмутимо: — Очень шумно и грязно. А ещё запах совсем другой. — Запах? — переспрашивает Шисуи, приподнимая брови. — В Чикаго воздух сладкий, а в Нью-Йорке нет, — просто отвечает он, словно это что-то само собой разумеющееся. — Интересное наблюдение, — подумав, говорит Ивамото. — Никогда не замечал. Хоть в Нью-Йорк возвращайся, воздух нюхать. Итачи улыбается вместе с ним. — А какие книги ты переводишь? — Художественную литературу, — с мягкой, немного печальной улыбкой в голосе говорит Учиха, снова смотря прямо в чёрные глаза Шисуи. — Ну, есть один автор, — добавляет он, замечая, что именно он сам первым разрывает зрительный контакт, бегая глазами по столу и расставленным по нему чашкам. — Он очень популярен в Японии, а переводов на английский толком нет. Ну, вот я вместе с редакторами работаю над этим. — А скажешь, что за автор? Может, заинтересуюсь и буду ждать выхода новой книжки. Учиха усмехается и встаёт. — Пойдём, я покажу. Шисуи следует за ним, с интересом оглядывая пустые стены, словно ища что-то. Но все фотографии Итачи убрал давно. Сначала он заменял одни на другие, а потом, оставшись один, сгрёб их все в кучу, в какую-то старую коробку, и запихнул в угол кладовой и больше не заходил туда. — Книги стоят в кабинете на втором этаже, — сухо, — слишком сухо, нужно быть с гостем поласковей, нужно выкинуть хотя бы на время ненужное, но вжившееся под кожу прошлое, — говорит Итачи, ступив на первую ступеньку и обернувшись. Шисуи кивает. В кабинете так и стоит стол, рабочее кресло и огромный, во всю стену, книжный шкаф. Учиха подходит и, чуть сведя брови к переносице, высматривает нужную полку. Найдя её, он чуть расслабляется, достаёт несколько увесистых томов, открывая доступ ко второму ряду. Книги тяжёлые, и его немного перекашивает в бок, и Шисуи говорит: — Давай я пока подержу. Итачи кивает и бормочет скомканную благодарность, затем доставая из второго ряда книжку в мягкой обложке. — Положи их на стол, пожалуйста, — говорит он, и Шисуи осторожно ставит стопку. — Вот это — мой первый первый перевод в издательстве, — он отдаёт книгу. — Я тогда ещё в другом месте работал. А вот это, — он берёт два тома, и они уже добротные, в твёрдых обложках, тяжёлые. — Мои последние переводы. — А ты сам читаешь свои переводы? Или почему они у тебя хранятся? — спрашивает Шисуи, перевернув первую книжку и читая аннотацию. — Нет, если я хочу что-то перечитать, я читаю сразу на японском, — пожимает плечами Итачи, смотря на тома в своих руках и вспоминая, сколько времени и сил было вложено в эти книги. — Ту, которую ты сейчас держишь, я купил из гордости. Ну знаешь, родителям похвастаться, что-то такое, — у него дёргается плечо, и он на несколько секунд замирает, напрягшись, контролируя каждую мышцу, чтобы убедиться, что сейчас повторного тика не будет. В этот раз Шисуи точно заметил, но снова ничего не сказал. Но Итачи показалось, что на долю секунды тот выглядел обеспокоенным; но, заключив, что это ерунда и игра его сознания, он возвращается к книгам. — А вот этих двух красавцев, — он поднимает эти крепкие книжки с минималистичными обложками повыше. — Мне вообще подарил начальник после их выхода в магазины. Правда, я их так ни разу и не открывал. — Давай я за тебя открою, — улыбается Шисуи, протягивая руку. Итачи усмехается, пока тот с неподдельным интересом открывает книгу где-то в середине. — У тебя классный слог, — отмечает он, пробежав глазами по странице. — Это не мой слог, а авторский. — Значит, у автора хороший слог, а ты круто перевёл его, — тут же выкручивается Шисуи с неизменной улыбкой. — Правда, тут какой-то трэшак происходит. Итачи догадывается, о чём идёт речь, но встаёт за его плечо и заглядывает в книгу. — Какая фраза интересная, — поворачивает голову Шисуи и замирает, практически уткнувшись носом в нос Учихи. Итачи забывает, как дышать. Мозг кричит о неправильности происходящего, тело же стоит неподвижно, практически окоченев. Как же давно он не чувствовал человеческого тепла. Тело Шисуи в нескольких сантиметрах от его собственного, и оно скрыто тканью кофты, — но Итачи кажется, что он чувствует это тепло. Оно, давно забытое, а сейчас настолько близкое, тянет к себе; обнять, уткнуться, прочувствовать. Поцеловать. Попробовать на вкус. Предать все свои ценности. — Ой, прости, — первым приходит в себя Шисуи, отстраняясь, а Учиха опускает взгляд, и слова срываются с губ раньше, чем рациональные мысли возвращаются в голову: — Я могу тебя поцеловать? Несколько секунд он не поднимает взгляда, думая лишь о том, что сейчас Шисуи уйдёт, и первая за два года попытка сблизиться с кем-то окажется провальной. Может, так будет лучше; боль же останется во всех случаях. Слышатся несколько шорохов. Итачи смотрит на него. Шисуи положил книги на стол, повернулся к нему и ответил: — Целуй. И он целует. Плевать на воспоминания, на мораль, на въевшуюся в него боль, — плевать. Сейчас важна только кожа губ, оказавшаяся под его собственными, и тепло. Ему тепло, когда Шисуи нежно приобнимает его за талию, прижимая к себе. Он чувствует под чужой кофтой живое, горячее тело. «С их смерти прошло всего два года», — пробивается тонкий голосок с края сознания, из самого дальнего угла, где снова красными пятнами на ткани выступает боль. Итачи разрывает поцелуй и отводит взгляд в сторону, но не выбирается из объятий. — Итачи? — тихо, кажется, даже ласково зовёт Шисуи. — Что такое? Нет, сейчас не время для боли. Не время для воспоминаний. Самобичеванием он займётся потом, а сейчас… сейчас нужно урвать максимум этого тепла. — Хочешь, пойдём в спальню? — произносит он, снова позволяя себе посмотреть Шисуи в глаза. — Ты уверен? — Да, — твёрдо отвечает он. И, увидев кивок, Итачи берёт его за руку и ведёт в нужную комнату. В ней царит полумрак, ведь он не открыл до конца шторы, — ну и плевать. Он тянет Шисуи на себя, и тот охотно поддаётся, нависая над ним, когда Итачи устраивается на кровати. Он несколько секунд смотрит в эти чёрные глаза, изучает вблизи каждую ресничку, отпечатывая это в памяти. Шисуи не предпринимает никаких действий, — только, нависнув над ним, вопросительно смотрит. «Боится навредить?» — думает Итачи с разрастающимся теплом в груди, а затем кладёт руку на затылок Шисуи, дотрагиваясь до немного отросших мягких волос. — Мне хочется ещё одного поцелуя, — тихо, — не нарушая тишины, лишь вливаясь в неё своим голосом, — говорит Ивамото. — А тебе? — И мне, — соглашается Учиха. — А можно обнять тебя? — Можно. Сейчас тебе всё можно. Итачи прижимает его к себе так, что Шисуи наваливается на него всем телом. И он чувствует поцелуй на своих губах, жмурится, отвечая ему, отвлекая себя на непривычное тепло, не давая себе думать. Он забирается руками под его кофту, гладит по спине, чувствуя непонятный восторг; прислушивается, когда Шисуи разрывает поцелуй, старается запомнить звук их общего дыхания, чувство мягкой кожи под пальцами, ощущение маленьких поцелуев по всему лицу. Так уютно и комфортно с кем-либо Итачи не было очень давно. В голове даже крутятся конкретные даты и цифры, дни, годы, — но он целует Шисуи снова, хватается за него, чувствует руки на себе в ответ и мычит в его губы, не имея в мыслях ничего внятного. — Что такое? — спрашивает Шисуи, разорвав поцелуй и погладив Учиху по шее; с запозданием он понимает, что ему задали вопрос, и чуть мотает головой: — Ничего. Всё хорошо. Он улыбается даже искренне, громко вздыхает, почувствовав губы не на губах — на шее. Всё сбивается в общий клубок чувств, эмоций и мыслей, и Итачи стонет — и слышит ответный глухой стон. Столько времени прошло с того момента, когда ему было спокойно и приятно. Шелест ткани одежды. Влажное прикосновение губ. Ещё один громкий стон, которого Учиха от себя не ожидает. Но Шисуи улыбается, так что — плевать. Итачи пользуется озвученными раньше словами «сейчас тебе всё можно» — он гладит обнажённую, чуть смуглую по сравнению с собственной, кожу, очерчивает созвездие из родинок на груди, — но не руками, губами, — беззастенчиво любуется чужой наготой. Он не думает о том, что будет дальше, ведь важно только то, что сейчас. У Шисуи на щеках лёгкий румянец, а его взгляд слишком уж прям и откровенен, глаза в глаза. Учиха даже не отворачивается, только смотрит и ведёт руками по его телу, чувствуя его дрожь, как свою. И вот Шисуи уже тяжело дышит в его плечо, а Итачи слушает его и полностью расслабляется. Только ощущение тяжести, придавливающей его к кровати, и чужое дыхание. Он крепче обнимает его, не желая отпускать, отгоняя всё разумные и не очень мысли. Но они не уходят; вслед за умиротворением появляются пустота и стыд. Учиха смотрит на растерявшегося Шисуи и что-то в нём, — явно не он сам, — говорит тихо, но уверенно: — Наверное, тебе пора. Конечно же, Шисуи соглашается. Они уже не смотрят друг на друга; Итачи видит в окне догорающий закат. Даже толком не прощаются. Учиха сдержанно кивает на тихое «ну, до встречи» и не отрывает от заходящего солнца взгляд. Когда он находит в себе силы обернуться, внизу хлопает дверь. По щеке Итачи катится первая слеза. Он обнимает колени и всхлипывает.

***

За окном давно стемнело, но он не удосужился встать и одеться. Глаза отдают болью, словно в них насыпали песка, — но Учиха упорно смотрит в потолок, почти не моргая. В нём не было много слёз, даже когда погибали близкие. А тут — всего лишь предательство их памяти. Чего уж плакать, думал он, снова утирая мокрые щёки. И ладно бы, если он сам натворил что-то. Сам оскорбил их память. Сам виноват, сам и страдал бы, но нет, он втянул в это Шисуи, — и это самое отвратительное. Шисуи… он же не просил, не давил, только согласился на инициативу Итачи, и вина вся на нём, на Учихе. Это он, а не Шисуи, поддался минутному желанию близости и тепла, — он же и разрушил их отношения, которые могли бы быть первой за много лет дружбой. Но не будут. Итачи сворачивается клубком, прячась от собственных мыслей, зная прекрасно, что не поможет. Ничего не поможет, — ни эскапизм, ни наказание, ни попытка отправиться на тот свет. Он знает, что ему слишком не везёт, и умереть всё равно не выйдет, раз не получалось столько раз до этого. Это знание не облегчает страдание, оно не меняет ничего; тяжесть эта извечна. Он никогда не избавится от своей боли, и попытка скрасить её при помощи почти незнакомого друга — отвратительна. Он одинок, и он сам виноват в своих потерях. Даже сейчас, сегодня, именно он совершил ошибку. И он может только шептать «простите», зная, что нужные люди его уже не услышат. Но он все равно выдыхает: — Простите. Итачи встаёт, натягивает на себя одежду и спускается в ванную; на первом этаже ещё витает забытый запах ванили, который неприятно раздражает рецепторы. И Учиха хлопает дверью в ванную, жмурится и опирается руками о раковину, сдавив её в пальцах до боли. Внутри всё сжалось, остекленело, может, даже заново отмерло; противные до тошноты отголоски удовольствия в теле заставляют его ударить себя в живот, — кулаком, что есть силы, чтобы внутреннее совпало с внешним. Он сдержанно выдыхает сквозь зубы, поднимает взгляд и смотрит в собственные глаза в зеркале. Они покраснели и опухли. Ресницы слиплись. Синяки разрезали лицо резкими полосами от внутренних углов глаз и до середины щеки. Волосы растрепались, где резинка — чёрт знает, и Итачи взял расческу и с силой провёл по ним, скорей выдирая их, чем расчесывая. Он глубоко вздохнул. И снова провёл, уже нежнее, осторожнее, зная, что нежности не заслужил. Но всё равно получил её от Шисуи. Он тряхнул головой. «С Шисуи всё покончено, — с горечью думает он. — Вряд ли он захочет меня видеть. Я грубо прогнал его». Итачи снова смотрит в зеркало. Тёмно-русые волосы лежат на плечах. Он завязывает их в хвост и чуть поворачивает голову. Седина в общей массе ещё не выделяется, но, если присмотреться, белые волоски на висках уже есть, — и, кажется, их стало больше. «Когда родители погибли, ни у одного из них не было седины, — проносится в голове. — А у меня уже есть. Стресс?» Ответ на вопрос не важен, и он выключает свет и выходит. Итачи просматривает рабочие сообщения, быстро решая для себя, что сейчас поедет в офис. Надо только переодеться и сходить в душ. Какая разница, что, когда он доедет, будет уже ночь; лишь бы не оставаться дома. Он до трёх переводит текст, а потом спит на диванчике в общей комнате. В семь встаёт, заваривает кофе, забив на тик, и снова смотрит в текст. Он не удивляется, когда днём, к четырнадцати часам, в офис приезжает его начальник, Какаши. Он игнорирует сочувствующий взгляд и, не отрываясь от экрана ноутбука, говорит: — Здравствуй. Что делаешь тут в воскресенье? — Могу задать тебе тот же вопрос, — парирует Хатаке, и Итачи поднимает на него взгляд. — Работаю. — Я заметил, — с сарказмом в голосе отвечает Какаши, а Учиха морщится: — Если ты приехал, чтобы отчитать меня, то не стоит. Начальник вздыхает и снова смотрит на него, кажется, с неприкрытой жалостью, и Итачи закусывает изнутри щёку, чтобы ничего не ответить. Он на работе. Его работа — этот текст на экране. А Какаши тут вообще быть не должно. — Возьми завтра выходной. — Не возьму. — Снова будешь ночевать тут и работать по двадцать часов в сутки? Итачи в ответ выразительно смотрит на него. Хатаке снова тяжело вздыхает и перестаёт давить, произнося: — Я буду тут ещё пару часов. И закажу еды. И только попробуй от неё отказаться. Учиха кивает и снова думает только о тексте.

***

Он давно выяснил, что работа погружает в себя только на пару дней, а потом мозг приспосабливается и думает в две стороны одновременно: и о переводе, и о жизни. И Итачи это не нравится до скрёжета зубов, до побелевших от сжатия в кулак костяшек пальцев; но он не может, никак не может выкинуть из головы мысли о том, что Шисуи видел все его шрамы, все недостатки и даже дурацкую татуировку на плече. Он отчетливо помнит, как губы Шисуи касались шрама на шее, и наивно полагать, что тот не заметил этого уродства, обычно спрятанного под волосами. И как же глупо всё получилось; Учиха даже не знает, какая у Ивамото ориентация, но он уже затащил его в постель. На второй же встрече. Как отвратительно. Думать о том, что вторая является и последней, он не хочет. Но думает. В какой-то момент, — кажется, в среду днём, — Итачи запирается в туалете на работе, закусывает руку и воет. Хочется верить, что в коридорах поблизости больше никого не было. У него даже нет номера Шисуи, чтобы написать ему. Идти в цветочный магазин — или, ещё хуже, к нему домой, — кажется грубостью и глупостью, но чувство вины давит на плечи и грудь, не давая вздохнуть, и Ивамото — единственный, перед кем Учиха хотя бы может извиниться. Но он подумает об этом потом. Когда-то давно фирменные слова Скарлетт О’Хара казались бредом, а сейчас они — действительность.

***

— Он действительно приезжает в семь утра и уезжает в десять вечера? — удивлённо тянет Обито, сделав глоток холодного кофе. Какаши ведёт плечом, поправляя на себе свитер: на ледышки в чужом стакане больно смотреть. — Ага, — вздыхает он, переводя взгляд на окно. В Чикаго опять ветрено и льёт дождь. — Меня он не слушает. Подумал, может хотя бы тебя послушает… — А с чего бы ему меня слушать? — спрашивает Учиха, поставив стакан на стол. — Ты ему друг, а я — просто кровный родственник, с которым мы виделись в последний раз на похоронах Микото и Фугаку. Я даже ни разу не поддержал его и не поинтересовался, как он, хотя мы работаем в одном офисе, — с еле слышной ноткой тоски добавляет он. — Я, кстати, не понимаю, почему он тебе так неприятен. — Он мне не неприятен, — тут же мотает головой Обито. — Он нормальный. И не виноват в том, что Фугаку — козел. И его папаша тоже. — Его папаша? Вы знакомы? — хмурится Какаши. — Ты никогда о нём не говорил. Мы столько лет знакомы, а я до сих пор не понимаю сеть твоих родственных связей, — вдруг усмехается он. Учиха молча перемешивает трубочкой ледышки в стакане, а потом наблюдает, как они снова всплывают наверх. — Отец Фугаку — и мой отец, — наконец признает он, застыв, как дерево в безветренную погоду: только челюсти чуть подрагивали. — Я — внебрачный ребёнок. И я дядя Итачи и Саске. Хатаке молчит, уставившись на него. А Обито вдруг машет на него рукой: — Вот только не надо мне говорить, что я дядя херовый. Он меня всего на пять лет младше, и мы не общались из-за Фугаку толком. Я же позор семьи, все дела, а он — наследник главы семьи. — Наследник чего? — обескураженно, словно в никуда, спрашивает Какаши, с трудом осознавая ситуацию. — Он не выглядит сильно богатым. — У Фугаку была фирма по изготовлению медицинского оборудования. Но я не знаю, что с ней сейчас, — пожимает плечами Обито. — Итачи занимается явно не этим. Так вот, — вдруг другим тоном добавляет он. — Я без понятия, что с твоим друганом делать. Если он действительно работает по… — он смотрит на наручные часы. — …пятнадцать часов в сутки, а потом ещё ездит домой, то по нему дурка плачет. — Как ты грубо, — хмурится Какаши. — Ладно, я тебя понял, сам буду думать.

***

Хатаке стоит у стены в коридоре, прислонившись к ней плечом, и смотрит сквозь стеклянную дверь, как Итачи что-то быстро печатает. В голове всплывают слова Обито, а затем вспоминается Изуми, вся эта дурацкая в своей обыденности и жестокости история. Какаши наблюдает за тем, как тот работает, а потом разворачивается и направляется совсем в другой кабинет, даже на другой этаж, чтобы без стука зайти и сказать: — Обито, помоги. Тот оборачивается и вскидывает бровь, несколько секунд смотрит на него, а потом прилепляет бумажный стикер на край страницы рукописи, которую он читал, и откладывает её. — Что такое? — спрашивает он серьёзно, без привычной саркастической нотки. — Я чувствую, что не могу ему помочь, — выдыхает Хатаке, падая на свободное кресло. — Кому? — Да Итачи. Он очень меня беспокоит. — Почему беспокоит больше, чем обычно? — интересуется Обито, сцепляя руки в замок и смотря в потолок. — Раньше ты не стремился его опекать. Какаши колеблется, тяжело вздыхает и беспомощно трёт лицо обеими ладонями. — Я боюсь, что он может покончить с собой. Да и, — тише добавляет он. — Он за последние несколько месяцев раз шесть терял сознание на работе, а потом отказывался от больницы и обследований. И этот постоянный тик… — он вздыхает. Учиха резко переводит взгляд на него, хмурясь, и медленно отвечает: — Если бы он был склонен к суициду, он бы покончил с собой ещё два года назад, — осторожно произносит он. — Но он всё ещё жив. И прекрасные переводы выдаёт, — добавляет он, кивая на кипу бумаг. — Знаю, — говорит Какаши. — Я вижу, что работает он лучше, чем кто бы то ни было, но… что, если отказ от лечения — и есть форма суицида? — Разве обычно люди не бросают все, когда планируют суицид? Прощаются, всё такое, и о будущей карьере не заботятся. А он работает, — констатирует Обито. — Просто работает. Ещё и делает это отлично. Мало кто выберет настолько медленный и мучительный суицид, — и то, это если предположить, что он действительно болен, а не забивает на еду и от этого падает в обморок. Хатаке закрывает глаза и трёт их рукой. — Может, ты и прав, — сдаётся он, чувствуя себя ни капельки не убеждённым. — Но я попробую с ним поговорить на эту тему. О суициде он с Итачи так и не поговорил.

***

Итачи бездумно ковыряет вилкой уже остывшую покупную еду, которую он даже из контейнера не достал. Аппетита нет, как, в целом, и нет желания делать вообще что-либо, — он только вяло волочит своё существование, делая тот базовый минимум, который необходим для выживания и работы. На остальное ему плевать. Он даже перестал смотреть в зеркало, чтобы не бороться каждый раз с отвращением. Редкие, но привычные разговоры с Какаши на работе практически сошли на нет, — и он бы думал, что не понимает, почему, если бы мозг не дал очень логичное оправдание: потому что людям интересны живые, но не ходячие мертвецы. Он вздрагивает, когда слышит звонок в дверь, и оборачивается, нахмурившись; тишина гудит в ушах, и он, решив, что от бессонницы уже галлюцинации начались, — долго же он без них держался, — возвращается к еде, когда звонок повторяется. Учиха встаёт и идёт к двери, поворачивает холодный замок и давит на ручку, выглядывая наружу. И замирает, тупо глядя перед собой. — Привет, — вздыхает Шисуи, немного нервно улыбаясь и оглядывая его. Уголки губ быстро опускаются, а взгляд становится совсем серьёзным. — Мне кажется, нам нужно поговорить. Пустишь? Итачи несколько секунд смотрит на него, не моргая и не шевелясь. Ивамото хмурится и склоняет голову вбок, и только это выводит Учиху из ступора. — Да, конечно, заходи, — замедленно говорит он, делая длинные паузы между словами. Шисуи разувается, и они вместе проходят на кухню. — Чай будешь? — вяло интересуется Итачи, смотря в пол. — Нет, не заморачивайся, — отвечает он, а Учиха честно старается думать и осознавать происходящую ситуацию, но у него не выходит. Поэтому он молча кивает и садится обратно за стол, отодвигая абсолютно несъедобное мясо в контейнере. Шисуи тоже садится и сцепляет руки в замок. У Итачи в голове проносится смутная ассоциация с другим человеком, но образ в памяти размывчив, и Ивамото начинает говорить раньше, чем он успевает распутать бусы своих мыслей. — Для начала… я бы хотел извиниться, что… что не приходил всё это время, — выговаривает Шисуи, а Учиха поднимает на него удивлённый взгляд. — Что? — спрашивает он, увидев лицо Итачи. — То есть ты рассматривал вариант вернуться сюда? — после долгого перерыва спрашивает он, стараясь сгладить паузы в своей речи. — Конечно, — тут же реагирует Шисуи, а потом меняется в лице и торопливо, немного сбиваясь, добавляет. — И нет, дело не в том, что… что я рассматриваю тебя только как партнёра для секса. То есть… — он замолкает. — Ай, чёрт. — Ты не считаешь произошедшее, — у Итачи сейчас нет сил на этот разговор. Нет сил называть вещи своими именами. У него просто нет сил, но он вздыхает. — Фатальной ошибкой, из-за которой… ну… всё? Конец? — Не считаю, — качает головой он, чуть прищурив глаза. — А ты? — Я не думал, что ты захочешь иметь со мной дело. Я ещё и был груб с тобой, — вздыхает Итачи, опираясь головой о руки, упёртые в стол. — Я думал, что всё закончилось, так и не успев начаться. Шисуи чуть наклоняется вперёд, глядя на него, — он чувствует этот взгляд всем своим существом. — А ты хочешь, чтобы всё закончилось? — совсем тихо спрашивает он. — Нет, — выдавливает из себя Учиха, стараясь совладать с собой. Сердце забилось чаще, а дышать стало тяжело, — так тяжело, что ему показалось, что он сейчас начнёт задыхаться. Но он не готов сейчас показывать Шисуи ещё больше своих слабостей, он не хочет, чтобы тот видел его таким. — Я тоже не хочу, — откуда-то издали, сквозь нестерпимый звон, раздаётся чужой голос. — Ты резко побледнел. Итачи, тебе плохо?.. — эти слова слышатся ещё тише. Тело накреняется вбок, и удар об пол несильно приводит в сознание. Итачи кажется, что он наблюдает за ситуацией со стороны, — Шисуи тут же оказывается рядом, зовёт его, укладывает, давит двумя пальцами где-то на шее, задирает его ноги, — но это всё не с ним, не про него, не в реальности. Всё кажется замедленным, словно пространство вокруг погрузилось в мутное тёмно-серое желе. «Если продолжу валяться… — появляется среди пустоты первая связная мысль. — …то вызовут скорую. Нельзя валяться» Тело, — чужое, лежащее на полу, никак не его собственное, — плохо поддаётся контролю. Но Итачи открывает глаза, и они не фокусируются, и он видит только расплывчатый силуэт над собой. — Шисуи… — совсем слабым голосом зовёт он, пытаясь пошевелить неподъёмно тяжёлой рукой. — Да, я здесь, — слова снова сопровождаются звоном, но и чёрт с этим. — Не… — Учиха громко вздыхает, приоткрыв рот, и потом сглатывает. — Не надо… скорую… — А если ты тут сейчас коньки отбросишь, — выразительно говорит Шисуи, но у Итачи не получается различить ни одной эмоции в его голосе. Мозг отказывается работать, и фокус постоянно теряется. — То чт… — Не… не отброшу, — с силой выдавливает из себя он. Всё снова расплывается, и Шисуи снова пропадает, растворившись во тьме.

***

Звуки медленно возвращаются к нему. Он слышит какой-то шум вроде машинного, зовущие его голоса. Открывает глаза и проваливается обратно. «Нет, нужно выходить» Резко пахнет медикаментами, тело совсем слабое и болит голова, снова свет бьёт в глаза, над ним склонилась женщина, но её образ быстро растворяется. «Она похожа на Изуми». Он чувствует дыхательную маску на лице и слышит противное пищание. Вокруг суетятся люди. Он открывает глаза, даже понимает слово «очнулся?» И снова пустота. Его куда-то везут. Что-то вокруг него вибрирует и гудит. Кажется, с него снимают кофту. Он открывает глаза. — Мужчина, — снова раздаётся голос. — Вы меня слышите? Итачи сглатывает ком. В горле пересохло. На лице кислородная маска. Он кивает. — Вы помните, как Вас зовут? Ещё кивок. Его осматривает серьёзного вида мужчина. Светит фонариком в глаза, просит сжать руку, проверяет подвижность. После этого врач с низким голосом говорит: — У Вас опухоль мозга, снимки КТ это подтверждают… Часть его речи не воспринимается, только вспыхивают в сознании отдельные слова и буквы. — …потребуется операция. После полного удаления опухоли рецидивов возникнуть не должно… Итачи дрожащей рукой снимает с себя кислородную маску, а врач замолкает, глядя на него. — Кто вызвал скорую? — хрипло спрашивает он, и медсестра хмурится: — Молодой человек с тёмными волосами. Он представился Вашим другом, но вы не родственники, и он ждёт в коридоре. — Можете позвать его и рассказать, — Итачи останавливается, чтобы восстановить дыхание. — Всё то, что сейчас сказали мне? Я подпишу любые бумаги про разглашение… — он снова тяжело вздыхает. — Медицинской тайны. Руки дрожат и плохо слушаются. Ему хочется сейчас только одного: увидеть Шисуи, и плевать на чувство вины и то, что они так и не поняли, кем друг другу являются. И вообще — плевать на всё. Кроме Шисуи. И, наверное, надо Какаши позвонить, сказать, что на работу он не придёт… В палату заходит бледный, растрёпанный и помятый Шисуи. Датчик, измеряющий пульс, продолжает равномерно пищать. Ивамото останавливается в шаге от его койки и с тревогой, — или со страхом? — смотрит на него. — Итачи, — зовёт он тихо. — Как ты себя чувствуешь? — Для человека… с опухолью мозга… неплохо, — по словам выговаривает он, и Шисуи подходит ближе, вплотную к кровати: — Мне сказали, что опухоль доброкачественная, — отвечает он, смотря ему в глаза. — И её можно полностью удалить на операции. И ты восстановишься, если, конечно, лечиться будешь. Учиха усмехается: — А ты меня подловил, — говорит он с улыбкой. — Почему ты ещё здесь? — спрашивает он без тени смеха в голосе. — А как я мог уехать, не поняв, что с тобой? Итачи молчит. Молчит слишком долго. Эта забота в голосе. Заинтересованность. Участие. — Кто мы друг другу? — наконец спрашивает он, смотря Шисуи в глаза. Тот взгляда не отводит, отвечает тут же, и Учиха не чувствует в нём лжи. — Я хочу быть тебе другом. — Мы впервые встретились неделю назад, а теперь ты готов ехать со мной в больницу и… — он сбивается. — Ты же понимаешь, что я болен? Даже без этой дурацкой опухоли. Да и, — он не даёт Ивамото ответить, тут же продолжая говорить. — Операция на мозге и реабилитация. Ты серьёзно хочешь прожить это всё вместе с почти незнакомым человеком? — Может быть, я действительно не знаю тебя настоящего, — медленно говорит Шисуи, явно подбирая слова. — Я знал тебя прошлого. И сейчас, —он подчёркивает это слово. — Я знаю действительно мало. Но ты мне не чужой. Поэтому я хочу быть рядом. Итачи сглатывает и прикрывает глаза. — Я тоже хочу быть тебе другом, — произносит он с трудом, хотя эта мысль крутилась у него в голове всю последнюю неделю. — Но вряд ли из меня выйдет хороший друг. — Я так не думаю. — Шисуи, — с нажимом говорит Учиха. — Я болен и абсолютно не умею беречь то, что мне дорого. Если ты задумывался о том, почему я в тридцать два абсолютно один, — он даёт слабину, и голос дрожит. — То ты должен понять. Я просто неудачник, который всё потерял. Потеряю и тебя. Лучше не ввязывайся. — Это говоришь действительно ты или это твой эгоизм? — спрашивает Ивамото, склонив голову в бок. — Почему ты решаешь за меня? Итачи тяжело вздыхает и закрывает глаза. У него болит голова. — Я не решаю за тебя. Я… предупреждаю. — Ладно, — произносит Шисуи неожиданно устало. — Я услышал твоё предупреждение. Но моё решение — попытаться быть рядом. Учиха молча кивает. У него нет сил на эмоции; они не прорастают в душу, оставшись где-то в глубине в зародышевом состоянии. — Спасибо, — тихо бормочет он. — А не знаешь, который час? — Уже утро, — констатирует Шисуи, доставая телефон. — Семь тридцать шесть. Итачи просит у него телефон и звонит начальнику. Шисуи тактично отводит взгляд, и Учихе бросается в глаза его фигура: поникшая, с опущенными плечами, он весь выглядит тревожным и уставшим. И он всю ночь просидел в больнице, чтобы узнать причину. Незнакомцы так не поступают. И любовники на одну ночь забывают друг о друге быстро. А Шисуи пришёл спустя почти неделю раздумий, пришёл с предложением общаться в любом удобном формате, лишь бы быть рядом. Вызвал скорую, девять часов просто прождал его. Хотя мог уйти. Он повёл себя так, словно они — семья. Но у Итачи нет семьи, и больше быть не может. — Алло? — после долгих гудков слышится ответ. — Какаши, это я, — произносит Учиха, надеясь, что его голос узнают. — Итачи? — раздаётся какое-то шуршание. — А почему с незнакомого номера? — Эм, — вздыхает он, водя глазами по пространству вокруг, стараясь отделить мысли от пищания приборов. — Телефон дома, а я… приболел. Сейчас в больнице, но всё хорошо, просто пока не знаю, когда выйду. — Я понял, — серьёзно отвечает Какаши. — А что случилось? Ты как в больницу-то попал, вечно же от госпитализаций отказываешься… — Ну вот решил согласиться, — уклончиво отвечает Итачи. — Я тебе потом перезвоню и всё расскажу. Хорошо? — Ладно, — бормочет Хатаке немного недовольно. — Если нужна будет помощь — только скажи. — Хорошо, спасибо, — вымучивает из себя улыбку он. Шисуи молча забирает телефон, протянутый ему, и несколько секунд задумчиво смотрит на Итачи, прежде чем спросить: — А могу я спросить, кому ты звонил? — неуверенно произносит он. — Начальнику. Мы немного общаемся. Не могу же я работу без предупреждения пропускать. Ивамото кивает. — Езжай домой, Шисуи, — тихим голосом просит Учиха. — Тебе нужно поспать. Спасибо за помощь, и что дождался, и вообще… спасибо, — последнее слово звучит немного нежнее, чем он хотел бы, — ну и пусть. Он колеблется, а потом поднимает руку, — немного подрагивающую, бледную, с синими венами и покрытую шрамами, — и касается кисти друга. Друга? Шисуи даже улыбается, — измученно, но нежно, — и берёт его руку в свою. — Тебе какие вещи привезти? Телефон, зарядку, одежду ещё надо, наверное… Они кратко обговаривают, где что лежит. И надеятся, за ночь, что дом был не заперт, туда никто с грабежом не заявился. Шисуи уходит. Итачи смотрит в потолок, слушая пищание собственного пульса.

***

— А можно я задам тебе один вопрос, который не даёт мне покоя? — спустя неделю спрашивает Итачи, сидя на койке. — А то вдруг я сейчас на операции умру, а этой информации не узнаю. — Не надо говорить, что ты умрёшь, — бубнит Шисуи, а Учиха устало и чуть виновато улыбается; он не боится смерти, но её опасается Ивамото. — Прогнозы хорошие. Вот выйдешь с операции… и всё будет хорошо. Так какой вопрос? Шисуи делает глоток воды из бутылки, а Итачи негромко и быстро произносит: — Какая у тебя сексуальная ориентация? Ивамото давится водой. Прокашлявшись, он хрипловато отвечает: — То есть ты понимаешь, что теоретически можешь умереть, — он делает паузу. — И спрашиваешь про это? — Учиха кивает, а Шисуи пожимает плечами. — Я бисексуал. — Теперь могу спокойно умирать, — вздыхает Итачи. — Даже думать об этом не смей! — вдруг громко возмущается Шисуи. — Всё будет хорошо. У тебя прекрасный хирург. И опухоль доброкачественная. Не надо тут хоронить себя раньше времени, — устало-обиженно заканчивает он. — Ладно, — покорно соглашается он, смотря на Ивамото. Кажется, он действительно ему дорог, — хотя прошло две недели, растянувшиеся в маленькую вечность, — и Итачи чувствует слишком много по этому поводу. О нём переживают. И заботятся. — Вообще, с моей стороны было бы логично поинтересоваться, какая ориентация у тебя, — говорит Шисуи, и Учиха поднимает на него глаза. — Но ты ответишь мне на этот вопрос после операции. — Хорошо, — слабо улыбается Итачи. Ему не страшно. Смерть не пугает и не отталкивает, — даже привлекает, но это не то, что стоит знать Ивамото. Но ему кажется, что тот прав, и операция пройдёт нормально. Он наверняка выживет, — он давно уяснил, что умереть самому не так просто, подлец организм всегда выживает. Немного пугают теоретические побочные эффекты, если что-то пойдёт не так, но… Учиха думал об этом всю неделю. И устал перебирать это в своей голове. Будь что будет. — Знаешь, а тебе даже идёт такая прича, — с улыбкой говорит Шисуи, а Итачи хочется ударить его подушкой, — но сил на такое сложное действие нет, поэтому он ворчит, проводя рукой по бритой для операции голове: — Вот тебе смешно, а я ни разу в жизни волосы не отрезал. Они были самым красивым во мне, — тихо добавляет он. — А вот и неправда, — просто отвечает Шисуи. — Ты и без волос красивый. Лицом хорошо вышел, — полушутливо заканчивает он, кажется, заметив, что Итачи потупил взгляд и покраснел. — Вот хочешь, — неожиданно серьезно предлагает он. — Я тоже волосы сбрею? — Ну нет, — тянет Учиха, мотая головой. Это предложение такое детское, что из уст тридцатичетырёхлетнего мужчины звучит забавно. — Чьи волосы я тогда трогать буду? А это, между прочим, успокаивает. Ивамото смеётся, — но Итачи не понимает, искренне или для того, чтобы скрыть свою нервозность. Он и так подметил, что тот движется немного не так, как обычно, — чуть более скованно, дерганно. Ему не хочется, чтобы Шисуи переживал. Ещё и по такому мелкому поводу. Но Шисуи к нему привязался. Быстро, даже слишком быстро, и это чертовски заметно; а Учиха не понимает, как подпустить его к себе. Стоит ли подпускать ближе, к самому больному и чувствительному? К так и не зажившим ранам? Нет. Это страшно. Но Итачи сам подписал бумаги и попросил врачей объяснить ситуацию Ивамото. Упоминалось ли то, что он изначально был болен, — да, в области психиатрии, но… Шисуи ничего про это не говорил, не спрашивал, не упоминал. Из-за тактичности или потому что ему не сказали? Или он вовсе не считает психические расстройства серьёзными наравне с физическими? — Итачи? Он слышит это и вздрагивает, поднимая взгляд. — Ты будто куда-то выпал, — серьёзно произносит Ивамото. — Не реагировал. Ты как? — Извини, — автоматически бормочет Учиха, снова опуская взгляд. — Не думаю, что за это стоит извиняться, — пожимает плечами Шисуи, и его тон становится снова дружелюбным и почти расслабленным; Итачи бы даже поверил в это, если бы не заметил, насколько более скованным тот стал. — Так как ты себя чувствуешь? Думаю, — добавляет он после недолгого молчания. — Что меня уже скоро прогонят, а тебе надо будет готовится к операции. — Ага, — бездумно отвечает он, крутя в голове мысль, пытаясь найти решение, нужный подход, хоть какую-то подсказку. Если они действительно близки, то… Да ладно. Никто ничего Ивамото не скажет. Как минимум потому, что у него почти никого не осталось. Он чувствует на себе встревоженный взгляд, пытается улыбнуться. Врачи что-то говорят. Шисуи уходит. «Говорить или не говорить? И когда это можно сделать?» — Десять, — произносит он хрипло. — Девять. Восемь. Семь. Шесть… Тело, до этого застывшее из-за напряжения, обмякает. Он проваливается в темноту, а Шисуи тяжело вздыхает, расфокусированным взглядом глядя на табло с именами тех, кого сейчас оперируют.

***

С начала операции прошло два часа. Шисуи успел несколько раз обойти весь коридор, разглядеть потолок и позалипать в играх на телефоне. Менее тревожно от этого не стало. Стараясь занять чем-то руки, он заходил в каждое приложение, пытаясь зацепиться мыслью хоть за что-то; и взгляд вдруг останавливается на незнакомом номере в списке последних звонков. Он хмурится, вспоминая, какой номер мог набрать неделю назад в восемь утра, а потом понимает: звонил Итачи. За эту неделю никто ни разу не навестил его, а Учиха вёл себя, словно так и должно быть. И первые дни даже удивлялся, что Шисуи приходит. Он прекрасно видел, что Итачи одинок, — но одинок настолько, что некому навестить его? Некому было отследить состояние, — но Шисуи может это понять, ведь Учиха жил один, — но никто даже не соизволил навестить его, несмотря на полученный диагноз? В голове всплывает короткий диалог, случившийся несколько дней назад. Он спросил у Итачи, как тот относится к тому, чтобы рассказать о диагнозе близким. И в голове отпечатался его ответ: «Говори или не говори, всё одно. Можешь хоть билборд на улице поставить, всем будет всё равно». Скорее всего, Учиха никому ничего и не рассказал, при этом показав полное безразличие к тому, что кто-то узнает. Значит ли это, что у него совсем никого нет? А как же Саске? Или кто-нибудь на работе? Разве может человек в тридцать два года быть совершенно один? Шисуи глубоко вздыхает, выключает телефон и смотрит на экран с именами людей в операционной — одно исчезло, осталось два, включая Итачи. Он гонит мелькнувшую на краю сознания мысль позвонить, рассказать, найти Саске, друзей, жену, мужа, да кого угодно, кто является близким человеком или родственником. Он на это разрешения не спрашивал, — он не имеет права разглашать такую информацию. Итачи же знал, что делал, когда решил молчать. А Шисуи практически ничего не знает о его жизни. Он убирает телефон в карман худи и прикрывает глаза. Он не будет никому ничего говорить, просто подождёт, пока операция закончится. Прошло четыре часа. Второе имя с экрана исчезло, — осталось только имя Итачи. Шисуи снова проходится по коридору, разминая ноги, поглядывая на двери, ведущие в отделение с операционными. Он садится и опять прикрывает глаза, отмечая, что голова от напряжения уже немного гудит, но решает не обращать на это внимание. Прошло пять часов. Шисуи резко выныривает из полусонного состояния, когда слышит шум: медсестра, одетая в операционную форму, выбежала, явно паникуя, и унеслась куда-то по длинным коридорам больницы. Ивамото нахмурился и повернулся к табло: на нём всё ещё только одно имя. Он начинает медленно постукивать пальцем по телефону, следя за временем. Минута, две, четыре, — её нет. Он тяжело вздыхает. Может, её просто позвали на какую-нибудь срочную операцию в другом отделении. Больница большая. Вряд ли что-то пошло не так. Всё хорошо. Шисуи повторяет себе, что беспокоиться не о чем, пока не слышит топот. Медсестра уже не одна, — с ней бежит какая-то женщина. Они скрываются за дверью в отделение. У него трясутся руки. «Всё нормально», — твердит он себе. Но что, если что-то действительно пошло не так? Если случится, например, кома? Или он лишится рассудка? Кто будет решать, продлевать жизнеобеспечение или нет? И что с ним делать? А если он умрёт, то… — Нет, — сквозь зубы шипит себе Ивамото. Всё нормально. Но он всё равно смотрит на тот незнакомый номер в списке недавних звонков и набирает его. Гудки длятся долго, и он глубоко дышит, стараясь не дать тревоге захватить себя. Надо было взять таблетки с собой, — но он несколько месяцев не был на грани панической атаки, и подумать не мог, что это снова случится. — Да? — раздаётся в трубке мужской голос, и Шисуи концентрируется на нём. — Здравствуйте, — произносит он, стараясь звучать как можно спокойнее. — Это ведь Вам неделю назад звонил Итачи Учиха, чтобы сообщить, что он заболел? — Да, мне. А кто Вы такой? — Меня зовут Шисуи, я его сосед и, — он секунду колеблется. — Друг. Неделю назад я вызвал ему скорую, и с моего телефона он звонил Вам. Насколько я понял, вы вместе работаете, — он делает паузу, подбирая слова. — И я хотел выяснить, есть ли у него какие-нибудь друзья на работе. Или контакты родственников. Вы не знаете? — А почему Вы спрашиваете про это у меня, а не у Итачи? — с недоверием отвечает мужчина, и Ивамото вздыхает. — У него опухоль мозга. Прямо сейчас его оперируют. Я хочу найти контакты его близких или родственников на случай, если что-то пойдёт не так. Последние слова даются ему тяжело, и он трёт лоб, который покрылся холодной испариной. Он не уверен, что звучит убедительно, — возможно, он даже несёт чепуху. Но он не знает, где ещё можно найти хотя бы один путь к Саске, — у его собственных родителей не осталось даже контактов матери или отца Итачи. Мать удалила всё сразу после переезда, отец — через несколько лет. Но перед возвращением в Чикаго он спрашивал, — и ничего не получил. Мужчина по ту сторону молчит слишком долго. — Вы здесь? — спрашивает Шисуи, проверив, не сбросился ли звонок. — Опухоль? — хрипло и неузнаваемо переспрашивает он. — Да. Так Вы кого-нибудь знаете? Ответом ему служит тяжелый вздох. — На работе он нормально общается только со мной. Меня зовут Какаши, — вдруг представляется он, а затем продолжает. — И Итачи ничего не говорил про опухоль… и вообще не говорил, что случилось. Из родственников, насколько я знаю, у него только брат. Номера у меня нет, но я догадываюсь, у кого есть, — Шисуи, без энтузиазма слушавший эту речь, вдруг поднимает глаза, напрягшись и почувствовав надежду. — Я Вам напишу или позвоню в течение десяти минут. — Спасибо большое, — выдыхает Ивамото, потирая переносицу. Время, кажется, ещё замедлилось. Шисуи мысленно считает секунды, закрыв глаза, потом мысленно называет все предметы вокруг себя, считает их. Тревога не уходит, она только берёт контроль над дыханием, ускоряет пульс, заставляет руки дрожать ещё сильнее. Когда телефон вибрирует, он вздрагивает и не сразу попадает пальцем по уведомлению, а потом смотрит на номер и дышит. Дышит осознанно, медленно, насильно успокаивая сердце. Когда он приходит в себя достаточно, чтобы контролировать свой голос, он звонит. Тут трубку берут почти сразу. Снова мужской голос, но совсем с другой интонацией: если там было спокойно-усталое «да?», здесь — почти грубое в своей прямолинейности «алло». — Здравствуй, — выдыхает Шисуи, исследуя глазами пол. — Это же Саске Учиха, верно? — Верно. «А Саске не особо дружелюбен», — думает он.

***

— Меня зовут Шисуи Ивамото, возможно, ты помнишь меня из детства. Я дружил с твоим старшим братом, — Саске молчит, слушая незнакомый голос и продолжая засыпать кофе в кофемашину. — Я звоню, потому что у Итачи недавно была обнаружена опухоль мозга. Прямо сейчас его оперируют. Рука, державшая пакет с зёрнами, дрогнула. — Что? — бегло переспрашивает Саске, откладывая пакет и опираясь о стол. Последний раз, когда Итачи ему звонил, Саске просто положил трубку. Это было не так давно, и его брат звучал не так, как обычно, — может, Саске просто не дал ему озвучить это? Был слишком груб? Хотя, если подумать, когда в последний раз он был с Итачи не груб? Когда последний раз узнавал, как у брата дела? Ему было плевать. Плевать и сейчас. — У Итачи опухоль. Его оперируют. Если честно, я боюсь, что что-то будет не так, и в таких случаях обычно врачи спрашивают у родственников… — повторяет Шисуи. — Ясно, — прерывает его Саске. — Вы в Чикаго? — Да. Учиха поворачивается и опирается о столешницу, прикрыв глаза. Он не общался с Итачи несколько лет, с тех пор, как уехал учиться. Он последний раз видел его на выпускном, — и почти не разговаривал с ним. Его старший брат не достиг ничего, даже не смог построить нормальные отношения с отцом, работал чёрт знает где и не представлял из себя ничего интересного для Саске. Поэтому он отсёк его, как что-то ненужное, — но Итачи продолжал раз в месяц, —или несколько месяцев, он не считал, — звонить ему и спрашивать, как дела. Саске почти никогда не говорил с ним, часто просто игнорируя звонки, пока Наруто не подходил к нему и не спрашивал «почему ты не отвечаешь?» У Саске никогда не было более весомого ответа, чем «не хочу». Наруто прекрасно знает о его неприязни к брату, но, кажется, ни капельки не разделяет её. Он всегда только наблюдал, изредка — мягко подталкивал, но когда Саске сопротивлялся и действительно не хотел, Узумаки просто отставал. Прямо сейчас Наруто стоит на пороге их кухни, шепотом спрашивая «Кто это звонит?», а Учиха просто отмахивается. И сбрасывает звонок. Решение, которое он выбрал, очень простое. Он проигнорирует это. Также, как проигнорировал информацию о гибели родителей. Ему незачем связываться с болеющим братом. Здесь, в Вашингтоне, его ждёт гораздо большее количество действительно важных дел, чем в больничке в Чикаго. Он игнорирует тонкую давящую совесть. Он не обращает внимание на воспоминания из детства, которые мозг услужливо ему подкинул: как Итачи улыбался ему, — улыбался всегда, всё детство, и на последней встрече на выпускном он тоже улыбался, хотя наверняка понимал, что Саске не обратит на него внимание, — как тыкал его в лоб, как ласково звал, помогал в детстве с уроками и находил время, чтобы поиграть… Но прошлое осталось в прошлом. Сейчас он бесполезен. Бесполезен — значит не нужен, так? Да ведь? — Так кто тебе звонил? — спрашивает Наруто, подойдя к нему и закрыв отсек кофемашины, куда засыпался кофе. — Ты бледный какой-то. — Мне звонил человек, который представился другом Итачи и сказал, что у моего братца опухоль и он на операции, — безэмоционально рапортует Саске, откладывая телефон. — Что? — тут же хмурится Узумаки. — Опухоль чего? И какая? Это смертельно? — Не знаю, — выдыхает Учиха, потирая глаза, стараясь прогнать навязчивые образы детства из головы. Уже в подростковом возрасте он понял, что общаться надо с полезными людьми. А его брат всегда был слаб, — так постоянно говорил отец. А мама качала головой и морщилась каждый раз, когда это слышала, но в какой-то момент перестала перечить. — Если это смертельно, надо ехать в Чикаго, — торопливо произносит Наруто, явно занервничав. — Зачем? Узумаки смотрит на него, удивлённо приоткрыв рот. Потом он закрывает его, смотрит в сторону окна, и говорит: — Я знаю, что тебе Итачи не нравится. И понимаю, почему ты не поехал на похороны родителей. Но сейчас у тебя есть возможность попрощаться, если он болен… смертельно. — А зачем мне с ним прощаться? Наруто смотрит на него, немного прищурив глаза. Но не с презрением и не осуждением. Саске улавливает только какую-то тонкую, проходящую сквозь пальцы, печаль. — Он действительно для тебя никто? — спрашивает он. — Если да, то, наверное, и правда нет смысла туда ехать. Учиха смотрит в пол, а Наруто проходит мимо, чтобы достать чашку. Кто для него Итачи? Неудачник, слабак, тряпка. Когда они нормально разговаривали? Очень давно. Что его старший брат сделал ему плохого? Ничего. Слова отца, столько раз произносимые и автоматически взятые за аксиому, сейчас уже не кажутся настолько убедительными. Итачи продолжал ему звонить все эти годы. И сейчас Саске кажется, что он это делал не из-за одиночества, а просто чтобы знать, что его маленький брат жив и в порядке. А ещё он несколько раз присылал поздравительные открытки, каждый раз остававшиеся без ответа. Действительно ли Итачи для него никто? Почему он задумался об этом только сейчас? Отец мёртв уже несколько лет, и никто больше не повторяет ему, какой Итачи слабый. Он сам повторяет себе это, и у него нет ни единого доказательства, кроме веры в отца. Если бы Итачи был слабым, он бы не пронёс в себе любовь к Саске спустя все эти годы отторжения и разлуки. Сейчас Учиха понимает это, — начал понимать, когда сблизился с Наруто. Любить, безвозмездно любить, несмотря ни на что, — сложно. И его старший брат с этим справлялся. Он, может, и неудачник, но в чём-то сильный. Сильный, если смотреть на ситуацию глазами Наруто. Если смотреть на это глазами отца — картина будет другой. Но какой же взгляд принадлежит самому Саске? Кто ему ближе? Где его собственные глаза? Может, имеет смысл съездить к нему, чтобы хотя бы понять, каким человеком его брат является сейчас, спустя столько лет? Может, Итачи и вовсе ему рад не будет. Он ещё старше Саске, у него наверняка есть семья, друзья, или… Тот человек, позвонивший ему с новостями, сказал, что в больнице нужны родственники для принятия решений о жизни пациента. Значит ли это, что, кроме Саске, у него родных нет? Учиха берёт в руки телефон, открывая сайт с авиабилетами, и произносит, обращаясь к сидящему за столом Наруто: — В Чикаго полетишь? — Что? — отзывается тот, удивлённо распахнув глаза. — Ты полетишь к нему? Когда? — Так на тебя билет брать или нет? — с ноткой раздражениия отвечает Саске, и Узумаки отвечает: — Бери. Я не против повидаться с родителями. Учиха молча выбирает ближайший рейс, оплачивает билеты и говорит, выходя с кухни: — Вылет через семь часов. Утром будем уже в Чикаго. Я сейчас найду чемодан, надо быстро собрать вещи. — Хорошо, — немного удивлённо кивает Наруто и, допив до дна чай, ополаскивает кружку и идёт вслед за ним, прикидывая, на какой срок это может затянуться и какие вещи стоит брать.

***

Весь путь до аэропорта Саске звонит и пишет всем подряд. Сначала решает вопрос с работой и внезапным отпуском для себя и Наруто, потом консультирует растерявшихся подчинённых, и только после этого смотрит на номер, с которого ему звонили, и пишет: «В какой больнице Итачи лежит?» Он проверил время, — в Чикаго уже час ночи, вряд ли ему ответят сейчас, но через пару минут приходит адрес. Саске хмурится, — обычная городская больница, от которых он уже отвык, обращаясь в более дорогие места, — быстро печатает благодарность и потирает виски руками. — Ты уже написал родителям? — спрашивает он, посмотрев на Наруто. — Ага, — кивает тот. — Они очень рады. Предложили пожить у них несколько дней. — Я забронировал какой-то отель, — отвечает Учиха. — Но в теории можем пожить и у них. Ты как хочешь? — Давай из аэропорта поедем к ним, оставим вещи, и ты поедешь в больницу. Я тебе только мешаться буду, так что буду у родителей всё это время. — Ладно, — вздыхает Саске, опустив голову. Тёплая рука Наруто накрывает его собственную. — Всё будет хорошо, — уверенно говорит он. — Мы разберёмся.

***

В темноте за окном видно не так много; но Учиха продолжает упорно смотреть, слушая размеренное дыхание Наруто на соседнем кресле и гул самолёта. Зачем он так подорвался? Ради чего? Стоит ли эта попытка увидеть брата и понять, кем он является для Саске на самом деле, полной отменой всех планов на работе? Когда это семья стала для него важнее фирмы? Он усмехается этой мысли. Своей семьёй он считал только Наруто, — только ради него можно рвануть на другой конец страны, планеты, да хоть вселенной. А Итачи… Итачи — это набор штампов. Слабак, неудачник, абсолютно ненужный человек. Но где в этих словах отображается его истинная личность? И почему отец так его ненавидел? Саске не помнит, чтобы Итачи как-то особо насолил отцу или делал что-то ему назло. А мама всегда любила их обоих. Он помнит, как она расстроенно качала головой, когда он позволял себе высказаться о брате в духе слов отца. Однажды, когда он был с мамой наедине, она даже сказала ему, явно сдерживая слёзы: «Он имел полное право поступать так, как хочет. Да, он пошёл своим путём. И это не делает его слабым или каким-то плохим. Он всё ещё мой сын, как и ты, Саске» Итачи, когда пошёл наперекор отцу, поступив на лингвистику, ведь не стал слабым. Наоборот — он нашёл в себе силы, чтобы противостоять ему. Отец смеялся над тем, что Итачи жил бедно, ушёл из загородного дома ради непонятной занюханной квартирки с соседом. Но он выжил, не вернулся к отцу с просьбами о помощи. Он вообще ничего не просил, со всеми трудностями справлялся сам. Разве это делает его слабым? Саске трёт воспаленные от недосыпа глаза. Кажется, он всё это время смотрел на брата с неправильной точки зрения. До прилёта в Чикаго ещё сорок минут.

***

Наруто постоянно поглядывает на него, но ничего не говорит. Когда за окнами такси виднеется нужный район, он всё же спрашивает: — Ты планируешь рассказывать моим родителям, зачем приехал? Они наверняка спросят, — Узумаки ненадолго замолкает. — Мне не отвечать на их вопросы? — Наверное, скажи, что по делам, — отвечает Саске. — Они не станут приставать, если поймут, что эта тема не обсуждается. А позже я сам им скажу. Наруто кивает. Виднеется нужный дом. Учиха дежурно улыбается и позволяет Кушине себя обнять, что-то отвечает на их вопросы, особо не задумываясь. Он смотрит на часы, — стрелка немного перешла восьмёрку. Десять минут девятого. Для посещения больницы рановато. Он выходит из гостиной, где Наруто оживлённо что-то рассказывает родителям, и набирает номер Шисуи. Тот берёт не сразу, и его «алло» звучит сонно. Саске на секунду прикрывает глаза, а затем решает, что разбудил и разбудил, чёрт с этим, всё равно нужно поговорить. — Здравствуй, — выдыхает он. — Я в Чикаго. И хочу с тобой встретиться. — М, — многословно отвечает Ивамото. — Давай через два часа у больницы. У главного входа. Саске возвращается в комнату и, напряжённый, сидит, постоянно поглядывая на часы. Он ловит на себе внимательный взгляд Минато и что-то говорит, — сам не особо понимает, что, — и спустя час вылетает из квартиры. Он не обращает внимание на изменившийся, но при этом родной город. Он просто ловит такси, усталым взглядом следит за дорогой, чувствует себя абсолютно выжатым. Он не спал всю ночь, — оно и неудивительно. За пять минут до назначенного времени он подходит к главному входу больницы и оглядывается, понимая, что помнит внешность Шисуи очень смутно, — практически не помнит. Но вскоре к нему подходит темноволосый мужчина, который протягивает ему руку для рукопожатия и говорит: — Давно не виделись, Саске. Учиха здоровается, а Ивамото, только коротко кивнув, говорит: — Прежде чем мы пойдём в больницу, я бы хотел кое-что обсудить. Тут есть милый парк прямо на территории больницы, хочешь, пойдём туда? Они пару минут молча идут по дорожке среди деревьев, и Саске подмечает, что некоторые вывозят своих болеющих родных в этот парк на инвалидных колясках. — На самом деле, Итачи не в курсе, что ты приехал, — говорит Шисуи, останавливаясь и смотря на голые ветви деревьев. — Я начал тебя искать, когда пошёл шестой час операции, и мне показалось, что что-то пошло не так. Я запаниковал и начал искать хоть каких-то родственников, которые смогут принять решение о, скажем, искусственном продлении жизни или чём-то таком. — А как прошла операция? — спрашивает Саске, пиная камешек мысом ботинка. — Мне сказали, что успешно, хотя были какие-то осложнения в процессе, — вздыхает он. — Было поздно, после этого я уехал домой. Так что не знаю, отошёл он от наркоза или ещё нет. И ещё неясно, пока он не очнется, как операция повлияет на него. — Понятно, — бормочет Учиха. — А когда ты вообще здесь объявился? Вы же с Итачи вроде не общались. Ты кучу лет назад уехал куда-то. — Вернулся несколько недель назад, вот и столкнулись. Саске смотрит на него с подозрением, но молчит. Они заходят в больницу. Медсестра на посту узнала Шисуи, спросила документы у Саске, выдала специализированную одежду, чтобы не заносить ничего с улицы в отделение интенсивной терапии. Она подвела их к нужной койке и сказала, что позовёт лечащего врача. Итачи на койке лежит бледный, почти что серый, и белый бинт на голове ярко выделяется. Кислородная маска плотно прижата к лицу. Везде провода, и монитор рядом исправно показывает все данные. Cаске не может оторвать взгляд от брата. Он помнил его совершенно другим. Конечно, прошло столько лет, он не мог не измениться, но белые потрескавшиеся губы, бинты, ставшие более резкими складки начавших вырисовываться морщин, и единственные тёмные пятна на его лице, — синяки под глазами, брови и ресницы… Кажется, что Итачи сделан из воска; но мастер, трудившийся над этой маской, уделил слишком много внимания деталям, совсем забыв про то, что существуют цвета помимо серого. — Здравствуйте, — раздаётся сзади, и он оборачивается, смотря на мужчину средних лет в медицинском халате. — Я — хирург и лечащий врач Учихи Итачи. Меня зовут… Саске на мгновение оборачивается и снова смотрит на брата, пропуская мимо ушей ненужную информацию. А затем, когда речь заходит об успешной операции, спрашивает: — А когда он придёт в сознание? — Мы не можем этого сказать, к сожалению. Операция на мозге, ещё и возникшее в процессе кровотечение сильно повлияют на него. Узнаем точнее, когда он придёт в себя. Саске усмехается. Шисуи спрашивает что-то ещё, кажется, про возможные последствия и пути восстановления, но сейчас Учиху это не интересует. Он думает лишь о том, что будет очень забавно, если Итачи не придёт в сознание, и Саске так и не поймёт, кем же его брат был на самом деле. Он плохо помнит, как прощался с Шисуи и добирался домой. Он осознаёт себя, сидящим на кровати в гостевой спальне в квартире родителей Наруто среди чемоданов и неразобранных рюкзаков. Саске трёт глаза рукой и оборачивается на шорох открывшейся двери. А потом говорит и говорит о том, что увидел, обращаясь к вошедшему Наруто. Легче не стало.

***

Шисуи поменял свой график работы, чтобы успевать каждый день ездить к Итачи в больницу. Чаще всего он рассказывает ему о каких-то мелочах, произошедших за последние сутки, в надежде, что Учиха всё-таки его слышит. Даже если не слышит, то и пусть, — главное, чтобы потом он пришёл в сознание. Ивамото не признаётся даже самому себе, что не знает, что будет делать, если Итачи не очнётся. Скорее всего, уедет куда-нибудь в другое место, снова устроится по профессии и будет пытаться вести нормальную жизнь, словно он и не встречал своего старого друга и не терял его снова. Это будет ложью, — ложью как для других, так и для себя. — Идёт третий день, Итачи, — тихо говорит Шисуи, смотря на его бледное лицо. — Приди в себя, пожалуйста. Тяжело вздохнув, он уходит, привычно улыбнувшись медсёстрам на посте. Он не заметил, как дёрнулись чужие веки. Он выходит из больницы раньше, чем в отделении начинается суета.

***

— Что? — останавливается Шисуи посреди улицы, краем сознания понимая, что недовольные восклицания за его спиной обращены к нему. — Пришёл в сознание? Как он? Внятного ответа он не получает, — говорят про то, что сейчас лечащий врач осматривает Итачи. Чертыхнувшись, Ивамото разворачивается и бежит к поездам, следующим в обратном направлении, — в город. Перед дверьми в отделение интенсивной терапии он останавливается, пытаясь восстановить дыхание. Кивает уже знакомой медсестре, проводит пальцами по волосам, — рука трясётся. Он весь дрожит, и дело не в недостатке воздуха, а в обострившейся, парализующей тревоге. Вон человек в синей кофте — раз. Люди в синей медицинской форме, виднеющейся из-под белых халатов, — два, три, четыре. Синяя сумка в руке женщины, явно посетительницы, идущей по коридору, — пять. Шисуи сглатывает, отступая к стене, и закрывает глаза руками. На собственных кроссовках синие шнурки, — шесть. «Если я не найду двенадцать синих предметов, он умрёт», — проносится в голове паническая, такая привычная мысль. Он снова бегает глазами по коридору, чувствуя, как подскочил пульс. Ещё два врача в синей форме — восемь. Синяя юбка посетительницы-школьницы — девять. Непослушными руками он лезет в пустой рюкзак, который вечно таскает с собой, и выдавливает из блистера с синей надписью — десять — таблетку транквилизатора и кладёт под язык. — Мужчина, что с Вами? — спрашивает подбежавшая к нему медсестра. Шисуи не отвечает, молясь, чтобы в коридор вышли ещё два человека в синем. — Вы меня слышите? Выходят две женщины в синей форме. Двенадцать. Ивамото вздыхает, опуская голову. Вдыхаемый воздух почти свистит в ушах, кислая горечь распространяется под языком, — таблетка растворяется. — Слышу, — тихо говорит он, чувствуя, что по виску катится пот. — Я в порядке. Извините, а Вы не подскажете, где уборная? Итачи только-только очнулся после операции на мозге, ему нельзя нервничать. Шисуи идёт по указанному маршруту, думая, что нужно прийти в себя, умыться и стать похожим на человека. Приступов не было какое-то время, — последний раз они были в больнице в Нью-Йорке. Только в день операции обострилась тревога, — но не до такой же степени. Он умывается и мокрыми, похолодевшими от пережитого страха руками достаёт сухие салфетки из рюкзака. Таблетка уже растворилась, но дрожь ещё не прошла. Нужно подождать. Он вытирает руки и лицо салфетками, несколько минут размеренно дышит, успокаиваясь, и снова идёт в сторону отделения интенсивной терапии. Привычно накидывает защитную одежду перед входом в отделение и, вздохнув, заходит. Медсестра провожает его до нужной койки, и Шисуи останавливается, смотря на бледное лицо с закрытыми глазами. Кажется, что ничего не изменилось, но когда он подходит ближе и опирается одной рукой о бортик кровати, чужие веки вздрагивают. И Итачи смотрит на него. — Ши… — тихо, неслышно из-за кислородной маски произносит он, и слово скорей читается по губам, чем слышится. — Шисуи… — Да, это я, — старается улыбнуться Ивамото, чувствуя напряжение внутри. — Ты наконец пришёл в себя, — Учиха на это моргает, чуть-чуть кивнув, показав, что понял. — Как ты? Итачи долго молчит и переводит взгляд с лица Шисуи куда-то вниз; тот, опустив глаза, видит, как рука Учихи дёрнулась в сторону его кисти. Ивамото видит, как тот вздохнул и сделал ещё одно усилие, наконец касаясь тыльной стороной ладони его пальцев. Шисуи улыбается, но ему как никогда хочется плакать. Он продлевает прикосновение, осторожно взяв его руку в свою, — ни в коем случае не сжимая, не удерживая, и Итачи не разрывает контакт, только произносит: — Прости, — он вздыхает и говорит чуть громче, и Ивамото видит, как нелегко ему это даётся. — Прости, что заставил переживать. — Главное, что ты жив, — отвечает Шисуи. — Я за эти несколько дней понял, насколько ты мне дорог. Будто бы и не было всех этих лет разлуки… — усмехается он, а потом замолкает, задумавшись о том, что сказал лишнего. — Всё будет хорошо. Я буду рядом, если позволишь. Итачи кивает и слабенько пытается сжать его руку в ответ. У Ивамото дрогнули губы, и он опускает голову в дурацкой попытке скрыть эту слабость. Не помогает, — слёзы подступают, и у него нет сил их прятать. Лучше уйти. Почему Учиха так глубоко засел в нём, почему переживания о нём настолько сильны, если Шисуи даже не знает ничего о том, что происходило с ним последние годы? Эмоции слишком яркие для застарелой подростковой дружбы. Когда же они успели появиться? Неужели секс на второй день после встречи так сильно повлиял на его привязанность? Но такого раньше не случалось, он всегда прекрасно разделял симпатию и чувства и секс с незнакомыми и малознакомыми людьми. А тут с самого начала, с прогулки до дома, листания книг в кабинете… всё было иначе. Любви с первого взгляда не существует, — так почему Ивамото так быстро привязался? Может, потому что память о друге бережно хранилась все эти годы? Или из-за того, что он за столь короткий срок успел много вложить в этого человека? Но почему Шисуи сейчас переживает за него настолько, что приходится есть транквилизаторы? — Шисуи, — снова зовёт слабый голос, и тот, несколько раз моргнув, поднимает на него взгляд. — Не переживай за меня. Спасибо, — Итачи запинается после каждого слова и вздыхает, но сейчас пауза получается настолько длинной, что Ивамото думает, что это конец фразы. И когда он уже почти решает ответить, Учиха продолжает. — Что ждал меня и переживал. Но больше… не переживай. Оно того не стоит. Живи… свою жизнь. Шисуи с минуту молчит, глядя на ладонь в своей. Рука Итачи кажется маленькой и очень хрупкой, — странное расстройство восприятия, ведь это не так. — Ты помнишь наш разговор в тот день, когда тебя госпитализировали? — спрашивает он тихо, смотря Учихе в глаза, а затем, не увидев в них ничего, кроме печали, переводит взгляд ниже, на трубки капельницы и дыхательного аппарата. — Я своё решение не поменял. Не прогоняй меня только потому, что боишься. Если есть ещё причины — я уйду. Если так действительно будет лучше. Или если боишься настолько, что не готов меня принять. В целом… я же не могу тебя заставить. Вот только, — он на пару секунд замолкает, акцентируя внимание на своих следующих словах. — Постарайся думать, опираясь не только на свой прошлый опыт, но и на то, что чувствуешь сейчас. Страхи и травмы правда сильны, но… они не могут всю жизнь диктовать тебе, что делать. — Могут. — Что? — хмурится Шисуи, снова смотря на его лицо. У Итачи из уголка глаза по виску скользнула слеза. — Они могут… диктовать всю жизнь, — вздыхает он. — Просто у кого-то есть силы сопротивляться, а у кого-то… Ивамото смотрит на него. Тот продолжает плакать, — без единого изменения в мимике, даже без нарушения дыхания. Слёзы просто текут. «Что же он такое пережил?» — задаёт себе вопрос Шисуи, зная, что сейчас ему ответа не найти. — Ты не уйдешь?.. — спрашивает Учиха и добавляет. — Сейчас. — Сейчас я тут. Итачи, не двигая головой, переводит взгляд в сторону, на потолок. Ждёт, пока слёзы закончатся, и только чуть сильнее сжимает руку Ивамото, почему-то поджимая при этом действии белые и сухие губы. — Знаешь, — тихо произносит Шисуи. — Когда тебя оперировали… мне показалось, что что-то пошло не так, и я запаниковал, — Учиха смотрит на него устало и внимательно, и он продолжает. — В общем, я нашёл через твоего начальника номер Саске и попросил его приехать. Итачи внезапно усмехается, и больше никакая эмоция на его лице не мелькает. Ивамото хмурится, не до конца понимая, почему он проявляет такое равнодушие. — Спасибо тебе большое, что старался, — отвечает он. — Но Саске всё равно ко мне не приедет. Если только я умру… то может быть. Но не сейчас. — Он уже приехал, — констатирует Шисуи. Глаза Итачи расширяются, он явно начинает тяжелее дышать, и чуть поворачивает голову, тут же морщась от боли, но не сводя с него глаз. — Что ты сказал? — Саске уже приехал, — говорит Ивамото, обеспокоено склоняя голову в бок. — Ты дыши. И, наверное, тебе пока не надо особо шевелиться, да? Прости, что беспокою… — Нет, повтори, — перебивает его Учиха. — Про Саске. Он не мог… — Он в Чикаго сейчас, — Шисуи произносит это, думая о том, что ему не нравится реакция Итачи. Надо прекращать этот разговор. А что же будет, когда Саске придёт? — И в первый день приходил тебя навестить. — …Вам сюда, — слышится за спиной, и Ивамото оборачивается. К койке подошёл Саске, и он абсолютно точно сначала посмотрел на их переплетенные пальцы, а потом уже на Итачи, который застыл, глядя на брата. Застыла тишина, — даже пищание приборов отошло на второй план. Шисуи, наблюдающий за ними обоими, почувствовал, что воздух потяжелел, стал, словно стекловата: дотронешься или вдохнешь — и всё чешется. Кажется, Итачи вовсе задержал дыхание, напряжённо глядя на брата. И его пальцы, до этого держащая ладонь Ивамото, резко расслабляются. Шисуи опускает взгляд: чужая рука безвольно соскальзывает на простынь, и раздаётся тревожный, частый писк приборов, больше похожий на крик птицы перед грозой. Он не понимает, в какой момент его отталкивают двое работников больницы, — только чувствует потерю хрупкого тепла на ладони. Слова долетают до мозга с опозданием. У Итачи из-под головы убирают подушку, меняют маску на другую, уже с мешком, говорят что-то вроде «потеря сознания, звоните врачу», называют какие-то цифры, — и только потом Ивамото понимает, что произошло резкое падение давления и пульса. Саске молча смотрит за суетой. Его фигура разрезает всё пространство вокруг, почти что нарушает его, как чёрная дыра, искривляющая всё поблизости. Шисуи теряет момент, когда приборы перестали кричать. Это произошло быстро, а глаза Итачи открыл спустя полторы минуты. Обморок, обычный обморок… А в ночь, когда Ивамото заглянул к нему домой, чтобы поговорить, он не приходил в себя больше десяти минут — до приезда скорой. Шисуи усталым жестом трёт глаза. — Вы о чём-то говорили, или он на меня так отреагировал? — тихо спрашивает Саске, всё ещё неподвижный, наблюдающий за тем, как к койке подходит врач и спрашивает что-то у медбрата. Они смотрят за всем немного издали, — отошли, пока была суматоха. — Говорили о тебе. Он не поверил, что ты мог приехать. И где-то в этот момент он тебя и увидел. Саске тяжело вздыхает и на мгновение, кажется, поникает. Но затем снова расправляет плечи. — Ясно. Врач подходит к ним и коротко кивает. Ивамото устало улыбается в знак приветствия по какой-то странной привычке, краем глаза замечая, что Саске хмурится ещё сильнее. — Здравствуйте, — кивает врач. — Когда он восстановится? — тут же спрашивает Саске, даже не поздоровавшись. — Пока не выявлены сильные осложнения, вызванные операцией, — отвечает тот, кинув взгляд на койку, где Итачи снова меняют кислородную маску. — Только слабость в конечностях. Он будет проходить реабилитацию, там будет ясно, сможет ли он полностью восстановиться. Большую тревогу вызывают органические депрессивное и тревожное расстройства, диагностированные ещё до операции… Шисуи замирает, даже задержав дыхание. Депрессия и тревожное расстройство? Диагностированы давно? Звучит логично, — Итачи совсем не походил на полностью психически здорового человека, — но «орагнические»? Ивамото точно слышал о такой группе расстройств, но сложно вспомнить, чем они отличаются от обычных. — Пока не ясно, насколько сильно расстройства выражены сейчас. С ними будет работать психиатр. В общем, физически он восстановится где-то через полгода, а про лечение депрессии и тревожного расстройства узнаем немного позже. Шисуи краем уха слушает речь, когда вдруг вспоминает, что органические расстройства вызваны какими-то повреждениями мозга или другими физическими штуками. У Итачи уже были опухоли или операции на мозге до этого? Саске что-то отвечает, что-то ещё спрашивает, а Ивамото старательно перебирает все знания о жизни Итачи, которые у него есть. И ничего не находит. Он возвращается в реальность, только когда Саске снова подходит к койке. «Не нравится мне это всё», — думает Шисуи и следует за ним, решив, что спросит у Итачи, оставить ли их наедине. Но прежде, чем он открывает рот, тот произносит: — Шисуи, не уходи… пожалуйста. В голосе сквозит не то мольба, не то грусть; он звучит на несколько тонов выше, чем обычно, и слабее, чем до обморока. Ивамото кивает и подходит ближе, к самому краю кровати, и Итачи снова берёт его за руку. Шисуи, не задумываясь, сжимает её в ответ, словно они держались за руки кучу раз до этого и это движение привычно им обоим. — Саске, — зовёт Итачи, немного мутными, словно посеревшими глазами глядя на брата. — У меня просьба, раз ты приехал. Только одна. — Какая? — Пожалуйста, — выразительно произносит он. — Навести родителей. Саске распахивает глаза. Шисуи не успевает уловить его эмоцию, — удивление ли? Нет, не то, — ведь тот тут же мастерски её скрывает. — Ты помнишь, где хоронили бабушку по линии отца? — спрашивает Итачи и, когда брат кивает, продолжает. Голос становится ещё тише, и Саске наклоняется чуть ближе к нему, чтобы расслышать. — Родители похоронены рядом. — Я схожу. Вокруг глаз Итачи появляются мелкие морщинки, уголки губ приподнимаются; но его подборок чуть заметно дрожит, и вскоре он переводит взгляд на потолок и быстро моргает, а затем и вовсе жмурится. — Спасибо, Саске. И, если захочешь, — добавляет он, и голос его дрогнул. — Можешь сходить в дом родителей. Когда… — он запинается. — Когда их не стало, я убрал все вещи в кладовую. Может, ты захочешь там покопаться… — он опять замолкает. — Можешь взять ключи у Шисуи, если… если надумаешь. Вот. — Хорошо, — на удивление покорно соглашается Саске, кидая взгляд на Ивамото. — Ты, главное, поправляйся, — странно вежливо добавляет он. — Ты скоро уедешь? — Ближайшие несколько дней я точно буду в Чикаго. И ещё приду сюда. Итачи опустил взгляд. Сдержать слёзы у него не получается, сколько бы он не жмурился. Шисуи просто смотрит, борясь с желанием успокоить и помочь; только гладит большим пальцем его руку. — Спасибо, Саске, — явно через силу говорит он. — И прости меня.

***

Саске крутит в руках ключи от родительского дома. Они вместе доехали до нужной улицы, и Шисуи молча отдал ему их и ушёл к себе, — а Учиха даже не успел спросить, откуда они у него. Ключи как ключи. Без брелков или других опознавательных знаков. Немного потёртые от времени. Они вполне себе соответствуют дому, — такому знакомому, но заметно обветшавшему с тех пор, когда он был здесь. Саске, собравшись с силами, отпирает дверь и заходит. Видно, что прихожая жилая; рядом со шкафом стоят ботинки, на тумбочке — ещё одни ключи. С брелком. Он, оставив обувь и пальто, идёт по коридору. В гостиной явно давно никто не бывал, на кухне — разбросанные приборы, две грязные кружки, протухшая еда. На Итачи это не похоже; по крайней мере, когда он ещё жил с родителями, он соблюдал везде порядок. Кажется, это место покинули второпях. Саске, решив оставить всё, как есть, заглядывает в ванную. Одно полотенце, одна зубная щётка. «Он ни с кем не живет», — думает он, а затем сворачивает, идя к кладовой. Лампочка тусклая и мигает пару раз, прежде чем заработать. В помещении пахнет пылью и старостью. Немного поморщившись, он смотрит на коробки, стоящие вдоль стен; на большей части из них есть надписи, написанные крупными печатными буквами. Саске сглатывает, читая: «мамины вещи», «книги из кабинета отца», «фотографии». — Фотографии, — шепчет он себе под нос. Он давно не видел снимки, сделанные в детстве. Во времена, когда он ещё не проникся отцовским презрением к старшему брату, он ещё искренне любил его и восхищался им. Саске слабо улыбается, вспоминая те времена, и достаёт коробку. В ней лежат несколько фотоальбомов, — и все, кроме одного, он точно видел, — и несколько рамок. Они стоят вертикально, и Учиха достаёт сначала их, — он заметил, проходя по дому, что в местах, где раньше стояли и висели фото, осталась лишь нежилая пустота. В первой рамке родители стоят у их дома со свёртком в руках; Учиха точно помнит, что эта фотография висела на стене вдоль лестницы. Рядом с маминой ногой стоит пятилетний Итачи, а у отца на руках — новорождённый Саске. Родители такие молодые, счастливые, — ещё не рассорившиеся из-за старшего сына. Спокойные. Он откладывает эту рамку, гадая, что будет дальше, по порядку ли они лежали в коробке. Дальше — фото, где ему самому лет шесть, он смеётся, сверкая выпавшим зубом, обнимает старшего брата. Итачи смотрит на него и улыбается. Саске замирает, смотря на эту улыбку. Он никогда не обращал внимание на то, сколько в ней банальной, неприкрытой нежности и любви. Сегодня, в больнице, во взгляде Итачи он увидел то же самое. Эти эмоции чужды Саске; — нет, конечно, он любит Наруто, уже даже привязался к его родителям, но… но, кажется, его любовь никогда не была настолько самозабвенной, всепрощающей, бескорыстной. Итачи любил его маленького, Итачи любил его колючим подростком, Итачи любил его, когда Саске вовсе отвернулся от него и послал его далеко и надолго, — он любит и сейчас. И Учиха не понимает, как тот может так любить, просто любить, всегда, даже в тысяче километров, когда его звонки постоянно сбрасывают. Но Итачи любит. И, кажется, ему плевать даже на обиду. Он же не может не обижаться за постоянное игнорирование, верно? Саске глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Он не задумывался о брате, пока не приехал сюда по звонку Шисуи. Даже когда Наруто на протяжении последних лет поддевал его, спрашивая, возьмёт ли Саске трубку, он никогда не думал о брате как о человеке. Как о неудачнике и слабаке, на которого не стоит тратить время — да. Но не как о субъекте, который может безвозмездно любить Саске спустя столько лет гадкого отношения к себе. Он откладывает и эту фотографию в сторону, всё равно задержав на ней взгляд; только потом он хмурится, обратив внимание на рамку, лежащую под ней. На снимке — Итачи, уже взрослый, даже улыбающийся, в обнимку с какой-то девушкой. Оба одеты торжественно: она — в белом платье, кажется, с блёстками, он — в классическом чёрном костюме с рубашкой. «Свадьба? — думает Саске, вглядываясь девушке в лицо. — Он женат? И где она сейчас? Какой это год?» Он переводит взгляд на подпись под фото, — туда была вставлена крафтовая бумажка с цифрами и сердечком, — и почерк размашистый и округлый, совсем не такой, как у Итачи. С указанной даты прошло чуть больше четырёх лет. Девушка ему незнакома, — хотя с какой это стати они должны знать друг друга, — и как её найти, нужно ли это делать, — непонятно. Но, вероятно, они развелись, раз Шисуи выдернул Саске из Вашингтона, потому что других родственников не осталось. Он, откладывая фотографию, подумал о том, что Итачи наверняка звал его на свадьбу. Но он не прочитал подписи ни на одной открытке, которые приходили ему все эти годы. Он пролистывает альбомы, с горечью вспоминая, как в детстве была дружна их семья и как всё рассыпалось, словно сухие осенние листья, когда Итачи стал старше. Отец никогда его особо не любил, но и совсем уж гадости не говорил, пока тот не начал ему перечить. Причем его старший брат никогда не спорил и не скандалил; он просто делал по-своему. И отец его возненавидел, найдя наконец причину для этого, и переложил все свои ожидания на Саске. Как же он гордился тогда; его сделали наследником фирмы, стали относится к нему иначе, гораздо серьёзнее. Попытки получить отцовское внимание заполнили собой всю его жизнь. Поэтому он и начал соглашаться с ним во всём, сначала проглатывая свою детскую любовь к брату, а затем проникаясь к нему искренним отвращением. И Саске на время даже забыл, что когда-то кроме неприязни было что-то ещё. Он рукавом вытирает глаза. Укладывает все альбомы и фотографии, ставит коробку на место и берётся за мамины дневники. Он помнил, что она всю жизнь их писала; и сейчас Саске достаёт случайный блокнот, лежащий сверху, открывает где-то в середине и читает первое попавшееся предложение. «Я читаю книгу, которую перевёл Итачи, и мне даже не с кем её обсудить. Но это первая вышедшая в печати его работа! Фугаку даже слышать об этом не желает, только говорит мне, какая я дура. Саске в Нью-Йорке, учится. С Итачи вижусь редко, — он приходит, когда Фугаку нет дома, приносит самодельные сладости и помогает с уборкой. Вчера он погладил всё наше свежевыстиранное бельё, а мне сказал есть торт и пить чай» Учиха вздыхает, перелистывает несколько страниц и цепляется за другую запись, находящуюся под каким-то рецептом. «Мы сегодня летим к Саске в Нью-Йорк на выходные. Утром приходил Итачи, мы встретились немного поодаль от дома, чтобы он не пересекался с Фугаку. Он отдал мне коробку с свежеиспечёнными вафлями и попросил передать её брату, но не говорить, что вафли испёк именно он. Я упаковала вафли в чемодан и полчаса проплакала в туалете» Саске закрывает блокнот и стискивает его в пальцах. Он прекрасно помнит эти вафли и слова мамы о том, что она купила новую вафельницу и напекла их. Соврала. Потому что знала, что он с отцом обматерит эти вафли, если поймёт, что их сделал брат. Итачи не мог ездить к нему, но слал не только открытки, — ещё и гребанные вафли. Вкусные. Он точно помнит. Сколько ещё подарков передала мама, говоря, что это от неё, когда это было от Итачи? И сколько раз Саске проявлял себя настолько глупо? Он опять трёт мокрые и воспалённые глаза. Его брату даже не нужна была особая обратная связь, — ему нужна была сама возможность любить. Кажется, сейчас поменялось немногое. Только Итачи теперь нуждается в помощи. Операция, да и… как там врач сказал? Саске хмурится, вспоминая, какие диагнозы были названы. А потом вбивает их в поисковик. Он в общих чертах знает про депрессию и тревожность, — но никогда не задумывался, насколько это серьёзно. Ещё и «орагническое». Итачи что, головой неудачно ударился? Он болел уже некоторое время, но ни разу не упоминал этого в редких коротких разговорах, которые всё же случались, когда Саске брал трубку. Учиха убирает коробку и закрывает дверь в кладовую. Что он знает о брате? Что тот чертовски одинок, — тот же Шисуи объявился меньше месяца назад, и не очень понятно, на что он претендует и что он знает, — да ещё и болен. Саске знает, что он не умеет по-человечески любить. Эта способность осталась где-то в детстве и сгинула окончательно вместе со смертью матери. Наруто понимает и принимает его чувства такими, какие они есть, Кушина и Минато вообще ничего особо с него не требуют, но вот Итачи… нет, он не будет требовать или даже просить. Только, кажется, любовь ему всё же нужна. Если не любовь — то хотя бы помощь. Учиха глубоко вздыхает, успокаивая все свои чувства. Ему нужно поговорить с Наруто. А ещё нужно здесь остаться хотя бы до выписки Итачи, чтобы выяснить, как он с незажившей дырой в голове будет справляться по дому. Саске набирает номер Узумаки, и сразу, без приветствия, говорит: — Я думаю, что нам придётся здесь проторчать ещё минимум месяц. Я поищу жильё и постараюсь максимально перенести работу в дистанционный формат. — А чего это ты так решил? — спрашивает Наруто с недоумением в голосе. — Ты терпеть не можешь Чикаго. Из-за Итачи? Почему? — Я… — хрипло произносит он, прокашливается и долго молчит. — Он — мой родной брат. Я херово относился к нему всё это время. А ты был прав… в том, что он ничего плохого мне не сделал. Я попытаюсь ему помочь, пока он не оклемается после операции. Ну… и ещё надо бы проверить одного его другана. Кажется, на него можно положиться, но я не уверен. Наступает пауза, а затем Узумаки тянет: — Ну как знаешь. И потом говорит о работе.

***

— Шисуи, а ты хочешь туда съездить? — немного мечтательно спрашивает Итачи, а Шисуи отрывает глаза от книжки. Учиха немного удивился, когда узнал, что Ивамото хочет снова работать адвокатом; а тот всерьёз начал перечитывать законы. Не совсем понятно, зачем; видимо, чтобы хотя бы вспомнить, чем занимался. — Куда это — туда? — Шисуи наклоняет голову вбок, закрывая книгу. — В Японию. — Хочу, — кивает он. — Знаешь, после того количества аниме, что я посмотрел, не хотеть сложно. Я был в Токио по работе несколько дней, но этого оказалось мало. — А я ни одного аниме не смотрел, — вздыхает Итачи, повернувшись к окну. Дождь со снегом вовсю заливает серый Чикаго. — Только вот книжки читал. — Что ж, в таком случае, — торжественно начинает Ивамото, заставляя его обернуться. — Приглашаю тебя к себе домой на просмотр аниме после выписки. Учиха смеётся и кивает: — Хорошо, тогда после больницы сразу к тебе. Шисуи последнее время приходит к нему, чтобы просто вместе помолчать. Они могут сидеть рядом, — один на койке, второй на стуле, — и каждый читает свою книгу. Иногда переговариваются, но не произносят ничего важного; только разные мелочи, которые мало восполняют дыру длительностью почти в двадцать лет. Хотя Итачи немного знает о его прошлом; Ивамото упоминал, где работал, говорил, что от работы на ту компанию его тошнило, и из-за этого он бросил всё и вернулся в старый и пустой родительский дом. Ещё он знает, что Шисуи оставил в том числе отца и свою уже бывшую девушку, — не захотел оставлять ничего из Нью-Йоркской жизни. Решил начать всё с самого начала. Учиха догадывается, что тот говорит не обо всём, и причина не только в мерзком начальстве. Он видит это где-то между строк, но Ивамото ни разу ничего больше не упомянул; а Итачи не считает себя в праве спрашивать, раз сам не сообщает о своём прошлом ничего. Шисуи же не лезет. Притворяется, — даже слишком явно притворяется, — дурачком, когда разговор доходит до каких-то острых тем, а потом абсолютно мастерски переводит тему на нейтральную. Он очень точно подмечает все эмоции Учихи, даже скрытые, и не идёт дальше приятельского диалога. Это даже забавно, — учитывая, что они переспали. Итачи больно об этом думать и совсем не получается заговорить, объяснить, рассказать, почему он тогда прогнал его сразу после секса; он прокручивает эти мысли в голове раз за разом, но открыть рот не выходит. Слишком. Это слишком невыносимо. Несмотря на поверхностные разговоры, Учихе мерещится гораздо более глубокая связь. Но он в ней не уверен, — прошёл месяц с того разговора о том, кто они друг другу, но понятнее не стало. Диалоги — как у чужих друг другу людей, действия же — словно они уж десять лет как супружеская пара. Забота, участие, странные шутки на уровне движений и недоговорок; но разговоры при этом удивительно пусты. И Итачи знает, что он сам в этом виноват. Но легче от этого не становится. — Ты чего так поник? Голова болит? — вырывает его из раздумий голос Шисуи, и он вздрагивает и смотрит на него. — Да нет, — натянуто улыбается Учиха, поднимая взгляд. Он смотрит на чужие чёрные глаза, брови, нос, изучает и без того знакомые черты. — Знаешь, — говорит он, вдруг наклоняясь к Ивамото. — Тебе бы пора подстричься, — он запускает руку в отросшие мягкие волосы на чужом затылке. Касание длится всего пару секунд, а Шисуи замирает, удивлённо глядя на него. Только когда Итачи кладёт руку обратно себе на колени, Ивамото улыбается, — кажется, немного смущённо, — и отвечает: — Да, пожалуй, ты прав.

***

— Эй, Шисуи, — окликает его Саске после того, как они оба вышли из палаты. Тот обернулся и вопросительно поднял бровь: обычно Учиха не стремится с ним разговаривать, — да и вообще разговаривать явно не любит. — Что такое? — спрашивает Ивамото, когда Саске равняется с ним и тоже останавливается. — Я спрашивал тебя месяц назад, и спрошу ещё раз. Какие у вас отношения с Итачи? — А почему тебя так волнует этот вопрос? — с иронией в голосе парирует Шисуи, а Саске на удивление не язвит и даже не морщится, лишь отвечает: — Потому что я не понимаю, могу ли я положиться на тебя. Мне в любом случае нужно уехать, а Итачи восстанавливаться будет ещё долго, — Учиха говорит не так, как обычно; что-то неуловимо изменилось, и эта перемена мелькнула быстрее, чем молния на чёрном ночном небосклоне, и Ивамото не успел её поймать. — Ему нужна забота. А кроме тебя у него никого здесь нет. — Я знаю, — вздыхает Шисуи, переводя взгляд на собственные заношенные кроссовки. — Я готов быть рядом с ним. Я хочу этого. И без разницы, в какой роли. Но тут две загвоздки. — Какие? — хмурится Саске. — Захочет ли сам Итачи, — отвечает он медленно. — И проблема того, что я так не увидел и не понял до конца, в чём и как выражаются его депрессия и тревожность. Мы можем просто не совпасть нашими бедами с головой. И тут я буду бессилен. — Совпасть? — наклоняет Саске голову вбок. — Ты тоже болен? — Да. Учиха вздыхает и устало трёт лоб. — Но это не значит, что я не буду пробовать, — спустя пару минут тишины говорит Шисуи. — Если он мне позволит, я постараюсь сделать всё, что могу. Если он будет гнать от себя всех, кто хочет помочь… я не знаю. В подобных случаях, наверное, буду звонить тебе. Он тебя обожает, он скорей к тебе прислушается, чем к кому-либо другому, — он вздыхает, поднимая взгляд на Саске. — Но кидать его я не хочу. Допрос окончен? — Ладно, звучишь ты убедительно, — наконец отвечает он. — Но если что-то пойдёт не так… — Приедешь и лично меня закопаешь? — со смехом в голосе перебивает его Ивамото. — Что-то вроде того. Рад, что ты меня понимаешь, — произносит Саске, не сдержав секундную ухмылку. — Но он — мой родной брат и последний живой член семьи. Не подведи меня.

***

Итачи устало положил голову на плечо Шисуи и, кажется, задремал. Они едут на такси домой, — как-то быстро стало ясно, ещё на этапе подгибающихся на выходе из больницы ног, что полтора-два часа на общественном транспорте Учиха просто не выдержит. Ивамото мягко улыбается, различая почти неслышное за шумом машины дыхание. Итачи ему доверяет, — да, не полностью, лишь настолько, насколько может, — и это приятно. Шисуи уже не раз думал о том, что, когда состояние Учихи станет лучше и стабильнее, нужно будет рассказать свою историю полностью, без утаек, без замалчивания. Это может подтолкнуть самого Учиху к откровению, — но Ивамото не хочет вынуждать его говорить. Он хочет лишь дождаться момента, когда тот сам будет готов. Слишком уж явно во всем поведении Итачи сквозит какая-то не озвученная травма, которую тот вполне себе ясно осознаёт, но не открывает никому другому. Об этом же твердят шрамы: один, ставший виден после того, как ему сбрили волосы, длинный рубец на шее и множество самых разных по длине и толщине поперечных шрамов на предплечьях; но они старые, зажившие, а вот его внутренняя рана явно всё ещё кровоточит. Шисуи, приходя в больницу практически каждый день, наблюдал, пытался поймать отголоски симптомов депрессии и тревожного расстройства; ему въелись в память слова врача о том, что диагнозы органические. Но шрамы подсказывали ему, что дело не только в физически сбитой химии мозга. Да и слишком уж убитым выглядел Учиха в день встречи в цветочном. Его что-то разъедало изнутри. Эти взгляды в сторону и под ноги, спрятанное в волосах и шарфе лицо, отчаянные в своей повседневности попытки не выдать своё состояние, но всё равно всё говорящие тики. Шисуи знал нескольких людей с похожим поведением, — и теперь ему стыдно, что он не осознал состояние своего друга сразу. Это же было очевидно… стало таковым, когда он услышал диагнозы. Он же почти сразу после встречи увидел шрамы, — но списал всё на то, что это явно было давно. Какая досадная ошибка. Итачи точно не выглядел здоровым. Но тогда Ивамото списал всё на усталость и возможное одиночество. С какой же болью Учиха тогда, между поцелуями, посмотрел на него; а он, дурак, сразу и не уловил эту эмоцию. Счёл за печаль, которую Итачи хотел затопить в нежности и забыть в чужих руках. Свою ошибку Шисуи осознал, когда его ломким голосом попросили уйти. Он на подсознательным уровне понял, как много не знает и насколько велик масштаб личной катастрофы Учихи. Слушая врачей, он догадался, что Итачи долго и вполне осознанно игнорировал все симптомы. Он не знает, было ли это запланированным суицидом, либо же из-за депрессии ему было просто плевать на здоровье. Он не знает причин. Он практически ничего не знает, кроме своих маленьких важных наблюдений. Он заметил, что Итачи, даже уже отойдя от операции, — хотя бы ментально; физически всё оказалось куда сложнее, — большую часть времени лежал на боку. О встречах с психотерапевтом он почти ничего не говорил, — только упомянул однажды, что ему дают антидепрессант, транквилизатор и противосудорожное. Ни причин давать так много лекарств сразу, ни побочек, которые наверняка были, он не называл; хотя несколько раз Шисуи заставал его спящим. Ещё Учиха за редким исключением немного говорил, кажется, ещё больше худел, — хотя куда уж больше, — и напоминал живого мертвеца с потухшими глазами. Иногда глаза загорались, — но потом снова серели. Ивамото не знает, насколько близко он будет подпущен к Итачи в повседневной жизни. Он знает, что тот ему благодарен, что Учиха ему доверяет в каких-то моментах. Но разрешить услышать о диагнозе на сухих профессиональных словах и увидеть, как человек увядает в своей боли, — разные вещи.

***

— Мы приехали, — сквозь сон пробивается голос. — Итачи, просыпайся. Он поднимает голову и разлепляет глаза, долго моргает, пытаясь понять, где находится. За окном машины виден дом Шисуи, а с другой стороны — его собственный. Учиха медленно шевелится, заторможенно осознаёт реальность и гулкую головную боль, вылезая из машины вместе с рюкзаком. Таксист уезжает, а Итачи, чуть пошатнувшись, смотрит вслед машине. Ничего примечательного на улице больше нет, — полная тишина и безлюдье. Шисуи подходит к нему и говорит: — Мы в нашем замечательном плане по возвращению домой не учли тот факт, что у тебя дома наверняка в холодильнике мышь повесилась, — Учиха поднимает на него взгляд и медленно кивает. — Ты никуда идти, я полагаю, не в состоянии, — отмечает Ивамото, а Итачи морщится, но не спорит. — Так что либо я возьму машину и сгоняю в ближайший продуктовый, либо ты поешь у меня. Или я приготовлю что-нибудь и принесу тебе. Что выбираешь? — У тебя есть машина? — Ты из моей речи только это уловил? — добродушно смеётся Шисуи. Хотя он и поддевает Учиху, это совсем не обидно, и тот даже улыбается. — Да, есть. Я из Нью-Йорка сюда добирался на машине. — Прикольно, — тянет Итачи, а потом задумчиво залипает, смотря на асфальт и осознавая услышанную речь. — Во всех вариантах, которые ты предложил, ты что-то для меня делаешь. А ты и так мне очень сильно помог. Спасибо, но, наверное… достаточно, — он поднимает взгляд. На долю секунды Шисуи выглядит грустным и растерянным, — но быстро убирает эти эмоции с лица. Больше не улыбается, — его лицо вообще ничего не выражает. — И что ты собираешься делать? — спрашивает он, и Учиха различает нотки беспокойства в его голосе. Не хочется ему врать. Итачи столько врал за последние пару лет, — и вот появился человек, которому он почти не лгал. Шисуи переживает абсолютно искренне, и это видно; да и вряд ли бы он смог на протяжении почти полутора месяцев подделывать свой интерес и беспокойство, ежедневно тратя своё время, чтобы приехать в больницу. — Я собираюсь сходить в душ, а потом весь оставшийся день пялиться в потолок, как дурак, — тихо, но честно признаёт Учиха. — Потом приму лекарства и лягу спать. — Сам по себе план неплохой, если не учитывать то, что если на голодный желудок пить такие лекарства, то тебя или вырвет, или заработаешь язву, если её ещё нет, — отвечает Ивамото на удивление серьёзно. — Итачи, мне правда несложно тебе помочь. В том, чтобы принять помощь, нет ничего плохого. «Холодно», — думает Учиха и смотрит на небо. Оно серое, падает снег. Изуми любила снег. Во времена, когда она по-детски прыгала от радости, увидев первые снежинки за окном, он ещё умел принимать помощь. Она бы не обрадовалась таким изменениям. Но сейчас он другой. Того Итачи уже не существует. — Можно к тебе? — наконец произносит он, переводя взгляд на Шисуи. На его чёрные волосы упало несколько снежинок. Красиво. А ещё он улыбается на этот вопрос. Тоже красиво. — Пойдём. Учиха впервые за последние почти двадцать лет видит дом родителей Ивамото настолько близко. Он явно не настолько нов, каким был, когда Итачи было пятнадцать, но Шисуи устроил неплохую уборку. Внутри всё чисто и аккуратно, — словно и не было этого опустения дома на долгие годы. Ивамото идёт по полу прямо в носках, оборачивается, трёт рукой затылок, смущённо улыбаясь, и говорит: — Сейчас найду тапочки, пол холодный, а на тебя и так смотреть холодно. — А может, — замедленно отвечает Учиха, судорожно соображая и понимая, насколько сложно думать. Мысли застыли, словно начавшее замерзать желе, и не хотят переваливаться с бока на бок и продолжать друг друга. В его голове, словно яркие пятна, сидят отдельные слова и предложения, почти никак не контактирующие друг с другом. Он молчит так долго, замерев и погрузившись в себя, что Шисуи спрашивает: — Что такое? — Я… — начинает он и снова замолкает. В больнице голова работала лучше, всё же было терпимо, какого чёрта сейчас, в чужом доме, он завис, как дряхлый компьютер? К излишней пестроте мыслей добавляется удушающая паника: на него смотрят, чего-то ждут, а он не может и двух слов связать. Стыдоба. Он неосознанно сжимается, к горлу подступает ком, а он смотрит в пол и чувствует жжение слёз. Лучше уйти, уйти прямо сейчас, он всё равно у двери стоит, но он уже прогонял Шисуи, и как же ему не хочется без слов убегать самому, убегать от человека, который столько заботился о нём, который от всей души хочет помочь… Первая слеза скатывается по щеке на пол, и он жмурится. — Эй, — раздаётся где-то рядом ласковый голос. — Итачи, ты испугался? Или голова болит? — Шисуи некоторое время молчит, но ответа не получает. — Солнце, что такое? На таком нежном «солнце» Учиха вздрагивает и поднимает взгляд. Где-то в голове вспыхивает мысль, как, должно быть, он жалко выглядит сейчас. Он такое домашнее обращение в последний раз слышал пару лет назад. Отвык. И сейчас эта нежность режет сильнее любой грубости. Он всхлипывает и плачет сильнее, громче, абсолютно по-детски, закрыв руками лицо. И слепо делает шаг вперёд, — туда, где только что стоял Шисуи, — и правда прячется в тепле чужого тела. Итачи обнимает его и утыкается в шею, переходя все возможные границы, но его не отталкивают, — только прижимают к себе. — Всё хорошо, — ласково произносит Ивамото, совсем тихо, почти ему на ухо. Учиха чувствует кожей его дыхание. — Поплачь. Станет легче, обязательно станет, а я буду рядом. Итачи вцепляется руками в его одежду, рыдает в голос, чувствуя разом слишком много, чувствуя всё, — банальную и изматывающую физическую боль, свою слабость и нерешительность, смутную тревогу и острую привязанность. Он ненавидит себя за то, что полюбил снова за столь короткий промежуток времени, хотя и думал, что больше никогда-никогда не привяжется настолько сильно. Головная боль и рана в душе, за грудиной, спелись, заныли синхронно, — а он, дурак, не смог справиться. — Прости меня, Шисуи, — заикаясь и с трудом понимая собственную речь, говорит он. — Прости. Прошу. — Да мне и обижаться-то не за что, — отвечает тот, кажется, с недоумением в голосе. — Ты мне ничего плохого не сделал. Учиха пытается дышать и крепко хватается за чужие плечи. Чувствует опору. Его держат. Держат твёрдо, словно не хотят отпускать. Когда он успокаивается и выходит из ванной, умывшись, Ивамото предлагает ему свой самый тёплый худи и смешные мягкие меховые тапочки. — Откуда у тебя такие? — спрашивает Итачи, дважды заикнувшись за фразу. — Они прикольные, — улыбается он. — И зимой спасают, и тревожность успокаивают. Бинго. Учиха робко приподнимает уголки губ в ответ и принимает вещи. Пришёл в чужой дом, расплакался, устроил истерику… план-минимум выполнен. Молодец, Итачи, как ещё можно испортить отношения с единственным близким человеком? Ему страшно, ему банально страшно сделать всё не так, — и ему кажется, что он делает всё не так. А Шисуи улыбается. Ивамото уже повернулся к нему спиной и пошёл в сторону кухни, когда Учихе хватило сил его окликнуть: — Шисуи! — Учиха прижимает худи к груди, а тот оборачивается. — Спасибо тебе. — Пожалуйста, — кивает он. — Я пойду начну готовить. Итачи меняет свою тонкую толстовку на толстую, пушистую худи Шисуи, а потом складывает её в рюкзак с вещами. Он снова оглядывает тёмный коридор и упирается взглядом в мохнатые мягкие тапочки. Они правда греют холодные из-за пола и нервов ноги, понимает он, идя в сторону шума на кухне. Ивамото гремит посудой, доставая нужную, а потом, заметив робкое присутствие Учихи в комнате, виновато бормочет: — Прости-прости, я уже закончил шуметь, надеюсь, у тебя не очень разболелась голова… — Всё хорошо, — устало улыбается Итачи. — Мне кажется, не стоит извиняться из-за таких мелочей. Да и ты много для меня делаешь. Я… очень благодарен тебе, правда, — он опускает взгляд, бегает глазами по полу, снова жалея, что волосы нужно отращивать, нельзя спрятаться за ними, как раньше. — Я давно не ощущал такой заботы, и… — он резко замолкает, понимая, что голос начинает дрожать. Плакать второй раз за последние полчаса кажется ему абсурдной глупостью, которую точно не стоит совершать, поэтому он старается ровно дышать, чтобы прогнать навязчивое ощущение. Шисуи его никуда не торопит, не испепеляет взглядом, даёт время и пространство для его чувств. Пауза получается настолько большой, что Учиха забывает, о чём он хотел сказать. — Мне очень жаль, что мне нечем тебе ответить. В том плане, что… — он опять сбивается, чувствуя себя очень глупо. Как ребёнок, который ещё не научился озвучивать свои мысли. — Ты столько для меня делаешь, я не сделал ничего. — А мне ничего и не надо, — просто отвечает Шисуи, и Итачи поднимает на него взгляд. — Я забочусь о тебе, потому что я так хочу. Это мой собственный интерес и моё желание. — А в чём интерес? — вдруг горько усмехается он. — Интересно, сможешь ли ты заботой вытянуть человека с хронической депрессией? Не получится. — Ну, на такие большие цели я не замахивался, если честно, — немного подумав и потерев затылок рукой, отвечает Ивамото. — Я лежал в психиатрической больнице, в целом много с кем в Нью-Йорке пообщался и понял, что вытягивать из депрессии — дохлый номер, — Учиха вопросительно поднимает брови, а Шисуи вздыхает и немного нервно стучит пальцами по поверхности столешницы. — У меня обсессивно-компульсивное расстройство. И да, я лежал с ним в больнице в Нью-Йорке. После больнички и приехал сюда. Чёрт, — от души произносит он, закрывая глаза. — Я не хотел сейчас тебе об этом говорить. Прости. — А я зашёл и подумал, — вдруг с неожиданной грустной улыбкой говорит Итачи. — Почему у тебя циталопрам на столе лежит, — Ивамото смотрит на стол и усмехается, видимо, поняв, что не убрал лекарства. — Спасибо, что сказал, Шисуи. — Ты принимал циталопрам? — Было дело, — вздыхает он. — Как помочь тебе с готовкой? Ивамото пытается сначала отказаться от помощи, а потом вздыхает и поручает Учихе нарезать овощи. Итачи благодарен за то, что ему позволили поучаствовать, — так хотя бы руки заняты, да и чувство, что он ему должен, не так сильно гложет. Он немного удивляется услышанному, — если у Шисуи только недавно было такое ухудшение, что он лежал больнице, то почему Учиха ничего не заметил за время их общения? Неужели его там настолько хорошо подлечили, что у него выходит жить, не проявляя внешних симптомов? Или просто у Ивамото хватает воли скрывать их? Хочется спросить, но Итачи молчит. Шисуи очень многое рассказал о себе, в то время как Учиха продолжает трусливо прятать всё самое важное. Обмен абсолютно неравноценен, чего бы это не касалось. Раньше, даже когда приходилось отдавать больше, чем у него было, это казалось нормальным; но сейчас, когда настала его очередь принимать помощь, в нём так и играет чувство вины. — Кстати, — произносит Ивамото, улыбнувшись. — Помнишь, ты обещал мне ответить на вопрос об ориентации после операции? Как-то не до этого было. Сейчас ответишь? — Отвечу, — пожимает плечами Учиха, отвлекаясь от своих мыслей и ставя тарелку на стол. — Я тоже бисексуал. Шисуи так привычно улыбается и кивает, затем отвлекаясь на еду. Атмосфера на кухне кажется до дрожи домашней, такой родной и настолько чуждой. Итачи гонит из головы все мысли об этом, — но сколько дней прошло с того момента, когда он просто готовил с кем-то плечом к плечу? Хотя Шисуи уже не абстрактный «кто-то». Он близкий человек. Учиха сглатывает фантомную горечь. Он привязался, хотя не желал этого. Он вообще мечтал тихо умереть, уйти наконец из этой дурацкой жизни. И вот в этой дурацкой жизни появился кто-то, за кого хочется зацепиться и прожить ещё хотя бы день. Убить себя он всегда успеет. Поэтому сейчас он будет тихо есть со своим уже ставшим таким дорогим другом. — Хочешь посмотреть аниме после обедоужина? — спрашивает Ивамото, когда они садятся за стол. — Я же обещал тебе, — негромко отвечает Итачи. — Давай. А что смотреть будем? — Ну, — он задумывается на несколько секунд. — Предлагаю начать с современной классики. Как относишься к историям о первой подростковой любви? — Тысячу лет не смотрел ничего подобного, — отвечает Учиха, решив не говорить, что он вообще практически ничего не смотрел последние пару лет. — Так что я не против. — Отлично! — снова улыбается Шисуи. Итачи кажется, что от этой улыбки мир стал немного ярче, — а затем переводчик в нём мысленно ударил себя по голове за такой глупый литературный штамп. Доедают они в тишине. Ивамото машет на грязную посуду рукой и говорит «пошли смотреть», и Учихе остаётся только послушаться, — он, в конце-концов, не в своём доме. Голова продолжает побаливать, но он игнорирует эту боль. Нет сил идти к рюкзаку за таблетками, полученными в аптеке при больнице. Он ещё даже не разобрался, что и когда принимать, — займётся этим ночью, придя в свой холодный затхлый дом, полный воспоминаний. Пока он лежал в больнице, физическая боль, сонливость от препаратов, рвота из-за антидепрессантов занимали очень много места в нём, не оставляя почти ничего для очередного пережёвывания своей жизни. Дом же навсегда связан с воспоминаниями о покинувших его людях. Может, ну его к чёрту? Продать, выплатить долю Саске, переехать в город, ближе к работе? Но дальше от Шисуи. А чувства к нему сильны. Слишком сильны, чтобы так всё бросать. Итачи долго жил с призраками прошлого — сможет и дальше. — Эй, ты в порядке? — вдруг раздаётся голос Ивамото, и он привычно вздрагивает, возвращаясь в реальность. Он поднимает взгляд, и Шисуи тихо добавляет. — Я пару раз тебя звал, ты не реагировал. Тебе плохо? Учиха сглатывает, пытаясь вернуть себе голос, и бормочет: — Нет, не плохо… я просто… — он замолкает. — Так что мы там хотели смотреть? Ивамото пару секунд смотрит на него, а потом вздыхает, быстро, практически неуловимо меняет выражение лица; он не улыбается, но атмосфера серьёзности на грани со строгостью рассеивается, и он выглядит, как обычно. Тепло и по-доброму. По-домашнему. Шисуи ассоциируется с давно утерянным домом, — не тем суровым, какой строил отец, но с мягким материнским. Ивамото что-то говорит, Итачи кивает, и уже после кивка до него доходит смысл его слов. Они начинают смотреть полнометражку. Учиха разглядывает прорисованные пейзажи и простенькие лица главных героев, не смотрит на субтитры, понимая японскую речь и без этого. Немного странно слышать язык, а не видеть бесконечные тексты, — но он вспоминает, насколько же мелодично само звучание. Холодно. Его знобит. Шисуи под боком увлечён просмотром. Отвлекать не хочется. Но сейчас даже его тёплый худи не спасает от подавляемой дрожи. Итачи не хочет привлекать к себе внимание, не хочет проявлять своё присутствие, не хочет быть. Он привык жить сам с собой, никто не готовил его к тому, что в жизни появится смысл, что он снова будет просто сидеть рядом с кем-то дорогим сердцу. Его разрывает. Острое желание отвернуть Шисуи от себя, пока можно, и жажда его внимания борются между собой. Ивамото стал для него теплом, домом, поддержкой. Но Учиха не смог ничего дать ему в ответ. Дрожь всё же проявляется вместе с тиком, — и он, видя на себе взгляд Шисуи, хочет оказаться где угодно, но не здесь. Хочется его обнять. Хочется исчезнуть. Попасть туда, на мифический другой свет, к жене и ребёнку. Ивамото заметил дрожь и тик. Наверняка заметил выражение лица. Шисуи внимателен, наверняка наблюдал за ним краем глаза ещё до того, как у Итачи дёрнулось плечо, просто не понимал, что делать, и ждал реакции от Учихи. Плакать — глупо. Он снова закрывает лицо руками и беззвучно плачет. Он глупый. Шисуи его обнимает, крепко прижимая к себе. Гладит по спине. Опять что-то шепчет. Он тёплый — дрожь медленно сходит на нет. — Прости, — шепчет Итачи. Он извиняется за собственную поломанность, за дурацкую слабость. Находясь в объятиях Ивамото, он думает о другой. Изуми также крепко обнимала его в тяжёлые моменты. Говорила похожие слова. И Учиха слишком слаб, чтобы отпустить её, и вспоминает о ней, пока сидит в объятиях Шисуи. Он подставляет их обоих. Лучше бы Итачи просто не было. — Солнце, — сквозь шум в ушах слышит Учиха. — Пожалуйста, прими то, что ты нужен мне таким, какой ты есть. А с остальным мы разберёмся. Итачи кусает губу, чтобы не разрыдаться ещё сильнее.

***

Вещи в их домах за последние два месяца перемещались, и какая-то часть одежды негласно стала общей. Они никак не проговаривали это, — просто Учиха в какой-то момент стал появляться на дистанционных встречах с коллегами в худи с аниме персонажами, которых любил Шисуи, а тот в свою очередь достал костюмы, устроившись адвокатом в крупную фирму, и «воровал» белые рубашки Итачи. На очную работу Учиха так и не вышел, — попытки ездить на метро в час пик заканчивались тем, что его увозили на скорой, а в больнице грозили пальцем, говоря, что напрягаться после такой операции нельзя. Но на его переводах работа из дома не сказалась, если верить коллегам, внимательно следящим за качеством текста. Он снова набирает текст, а потом переводит взгляд на книжный шкаф, стоящий в кабинете. Перебирает в памяти все подходящие слова и формулировки, несколько записывает в черновик и дальше вчитывается в японский оригинал. До конца рабочего дня остаётся всего полчаса, когда перед глазами начинает рябить, а в мыслях становится больше пустоты и случайных слов, чем слаженного текста. Он пролистывает файл, оценивая, сколько сегодня сделал, но думает о том, что Шисуи расстроится, узнав, что он опять не обедал. «Изуми тоже расстраивалась, — проносится в голове. — Но они оба никогда не давили и не осуждали». Изуми, Изуми, Изуми. Сколько раз она всплывала у него в голове; хотя нет, она никогда из его мыслей и не уходила. Она всегда рядом. Всегда видит его взлёты и падения. Всегда наблюдает и никогда не осуждает, — Итачи верит в это. Но её призрак рядом с ним, потому что он не может отпустить. Не может, не хочет, не умеет; до сих пор слышит её голос в своей голове, видит её образ в самых страшных кошмарах, — страшных не своим содержанием, но ощущением въевшейся боли, от которой невозможно дышать, которое появляется после пробуждения. Чем счастливее сон, тем невыносимее реальность. Никакие снотворные тут не помогут. Учиха чувствует себя конченым эгоистом, просто позволяя Шисуи быть рядом. Какая-то часть Итачи всегда будет принадлежать ей. Он не сможет отдать себя полностью, — потому что половины уже нет, и она никогда не появится снова. Он трёт рукой глаза, воспалившиеся из-за долгой работы за компьютером. Они сухие. Учиха оставляет свет в кабинете и открытый ноутбук, а сам спускается вниз. Долго стоит у лестницы, смотря на темень дальней части коридора. Идёт туда, нажимает на выключатель у кладовой, тяжело дышит; в крохотной пыльной комнатушке воздуха почти нет, но дело не в этом. Он смотрит на коробки, замирает, глядя в дальний левый угол. Он долго не убирал её вещи, а потом второпях запихнул в кладовую, чтобы не видеть. Не вспоминать не получилось. Отпустить — тоже. Но, может быть, стоит попытаться? Он больше не один. У него есть Шисуи. Они так и не определили роли, но Итачи перестал чувствовать в этом острую потребность. Они почти живут вместе то в одном, то во втором доме, носят одежду друг друга, обнимаются и готовят еду на двоих. Говорят о прошлом, узнают друг друга, — и Учиха подпустил его настолько близко к своей ране, насколько мог, не рассказывая о произошедшем. Но Ивамото заслужил узнать правду, всю, полностью, без прикрас. Но Итачи не может. Просто не может говорить о ней. Ему адски больно, когда он протягивает руки к коробкам с вещами Изуми. Он даже не берёт их в руки, но уже видит перед собой, как красива она была в своём ярко-красном платье. Он помнит, как радостно она каждый год ловила первый снег, как зимой бегала по сугробам, по-ребячески кидала в него снежки, а потом приходила домой замёрзшая, и пила зеленый чай с апельсинами, который вскоре стал любимым и у Учихи. Ладони вспотели, а по всему телу прошла дрожь. Он берёт верхнюю коробку, — небольшую, будто из-под обуви, — и сбрасывает крышку. В ней лежат туфли. Крошечные, почти детского размера, аккуратные, отделанные под зебру туфли с блестящей чёрной шпилькой. Она надела их всего пару раз. Хотела взять их в поездку к родителям, но выбрала более удобные. Колени подгибаются, и он садится на пол. Пальцы побелели от того, как он сжал в руках эту дурацкую туфлю, которая до сих пор помнит ножку Изуми. Итачи тоже её помнит. Он помнит её всю. Столько дней, сложившихся в годы, прошло, но образ любимой жены до сих пор ярок. Ему не нужно пересматривать фото или видео, которые она, смеясь, любила снимать, чтобы помнить её во всех подробностях. Слёзы текут по щекам, и одна из них капает на картон коробки, оставляя мокрый след. Горло словно сжали, — хочется выть, но получаются лишь придушенные хрипы. Изуми нравилось развешивать и расставлять фотографии по дому, — также, как и нравилось матери Учихи. Он же их все снял, оставив серые стены, соответсвующие гнилой пустоте внутри него. Он упирается рукой в бедро и закрывает глаза ладонью глаза. Плачет, задыхаясь, и ему кажется, что скоро от недостатка кислорода он потеряет сознание. Мир вокруг уже непрочный и шаткий даже на уровне ощущений; кажется, что пол двигается, словно он в лодке. До обморока осталось недолго, — он хорошо знает это ощущение. — Милый. Итачи вздрагивает и поднимает взгляд. В кладовой всё также стоят пыльные коробки, и рядом нет никого, но этот мягкий женский голос он запомнил навсегда. — Отпусти меня, милый. Он плачет и прижимает туфлю к груди. Ловит ртом воздух, но вздохнуть не получается. Паника распространяется по телу на физическом уровне, но на самом деле ему больно. Больно настолько, что такие мелочи, как потеря сознания от недостатка кислорода, его ничуть не волнуют. — Итачи? — раздаётся голос, уже другой. Но он не реагирует, не успевает среагировать, потому что всё вокруг застыло, как насекомое в янтаре. — Итачи. Итачи! — более настойчиво повторяет голос. Из-за шума крови в ушах непонятно, очередная ли это галлюцинация или действительность. Но реальность хватает его за запястья, и он запоздало понимает, что разодрал ногтями себе предплечье; неясно только, когда. — Итачи, ты меня слышишь? Чёрт… Учиха поднимает на него глаза. У Шисуи мокрые из-за снега волосы. Он в чёрной парке. Он держит Итачи за оба запястья. Крепко — не вырваться, но Учиха и не пытается, только глядя на него. Паника, заполнившая тело, наконец ощущается в полной мере. Его сгибает, и он виснет на руках Ивамото, держащих его собственные, задыхается, пытается замедлить вдохи, но не выходит. Внутренняя сигнализация наконец орёт дурным голосом, кричит, что сейчас он просто умрёт от недостатка кислорода. Шисуи что-то говорит, но Учиха не понимает ни слова; только чувствует, что тот его разгибает, держит за плечи, не давая упасть. Сквозь шум слышится равномерный счёт, — и Итачи пытается зацепиться за голос, чтобы вылезти из этой неадекватной паники. — Четыре, три, — тихо, стабильно, с чётким осознанием времени произносит Ивамото. — Два, один. А теперь снова вдыхай. Один, два, три… Учиха не может сказать, сколько времени он просто дышит под его счёт. Но всё успокаивается, — мысли стабилизируются, боль никуда не уходит, но уже не мешает дышать. — Шисуи, — хрипло зовёт его Итачи, обмякнув на нём, уложив голову на плечо и не обращая внимания на жёсткую ткань парки. — Да, я здесь, рядом. Учиха двигает ослабевшей рукой, обнимая за талию. — Тебе, должно быть, жарко в куртке, — шепчет он. Тело шатается, когда он отстраняется и расстёгивает его парку. — Это наименьшая из проблем, — тихо отвечает Ивамото, но куртку снимает и откладывает на пол. — Шисуи, — снова зовёт он, утыкаясь лицом в его шею. — Шисуи, — повторяет он тише, и чувствует, как чужие руки обняли его за талию. — Шисуи, я хочу тебе кое-что рассказать, — наконец выдавливает он из себя, чувствуя, как щиплет глаза. — Я тебя слушаю, солнце. Итачи вздыхает, прижимаясь ближе. — Я не должен был влюбляться снова, — тихо шепчет он. — Я не думал, что влюблюсь после… этого всего. Ты, наверное, догадывался, — он сглатывает, но продолжает говорить, радуясь, что сил на большую истерику больше нет, и с ним остались только тихие слёзы. — Что у меня была жена. Она полюбила меня поломанным. После смерти родителей я попал в аварию, получил этот дурацкий шрам на шее и сотрясение, которое переросло в депрессию. Я уже был никаким, когда она полюбила меня. И я любил её. Очень. Мы поженились и два года прожили в этом доме. Мы ждали ребёнка, — он замолкает и хватает ртом воздух, а Шисуи поглаживает по спине. — Она поехала к родителям, чтобы лично сообщить им, что беременна. Она была на четвёртом месяце. Я должен был приехать двумя днями позже. Но случился, — голос становится выше на несколько тонов, дрожит, срывается. — Пожар. Я в одночасье потерял жену, ребёнка, тестя и тёщу. Такие глупые смерти, — усмехается он. — Такая тупая история. Она просто поехала к родителям и умерла вместе с ними из-за грёбанного несчастного случая. Мы должны были там, с её родителями, отпраздновать вторую годовщину свадьбы. Но она умерла. Шисуи тихонько покачивает его в своих объятиях, а Учиха сжимает в руке его рубашку. — Она мне до сих пор снится. Иногда я слышу её голос. Когда мы с тобой переспали, я прогнал тебя не потому что ты что-то сделал не так. Ты не был мне неприятен. Ты мне нравился и нравишься, — он вздыхает. — Просто после неё… у меня никого не было. Я ни с кем почти не общался. Только Какаши, но он знает и её, и нашу историю. Мы втроём вместе работали. Но она умерла, — повторяет он. — Ты появился, и я словно немного ожил. Увидел проблеск смысла. До этого я два года хотел умереть, но все попытки были глупыми и неудачными. Но ты… ты стал так важен для меня. Я правда хотел бы отдать тебе всего себя, но половина меня погибла вместе с ней. Я могу предложить тебе только половину себя. Не все раны затягиваются. Прости меня, Шисуи, — шепчет он. — Прости меня. Но я люблю тебя. Люблю тебя всей той половиной, что осталась живой, но большего я дать не могу. Ты можешь уйти, — всхлипывает он. — Не оставайся из-за жалости. Или можем оставить, как есть. Просто… ты был так осторожен, никогда не давил, но… я не мог не рассказать. Иначе бы я просто не смог подпустить тебя ближе. Но если ты не хочешь этого всего — прошу, уйди. — Разве ты ещё не понял, — мягко произносит Ивамото. — Что я люблю тебя? — Нет, — шепчет Учиха. — Не понял. — Сначала был интерес и отголоски той детской и подростковой привязанности к тебе, — выдыхает Шисуи, продолжая гладить его по спине. — Но когда ты оказался в больнице, я понял, как ты мне дорог. И это было по-настоящему. Я по-настоящему боялся. Сначала ты был другом, и плевать, что мы переспали. А потом… с каждым новым днём я понимал, что мне плевать, как это называется, но ты — человек, с которым я хочу провести эту жизнь. — И ты всё это время любил меня? — Да, — просто отвечает он. — И был рядом. Потому что я тебя тоже люблю. Итачи всхлипывает и прижимается мокрыми от слёз губами к его шее. Ивамото мягко отстраняет его от себя, смотрит в глаза, проводит большим пальцем по влажной щеке. — Давай я заварю тебе чай, — тихо произносит Шисуи. — Тебе нужно отдохнуть. Я никуда не сбегу, ещё успеем всё обсудить. Хорошо? Учиха кивает и утирает запястьем щёки. Он встаёт, опираясь на руку Ивамото, и смотрит в угол, где лежат вещи Изуми. Он молчит несколько секунд, может, даже минут, решаясь на то, чтобы произнести эти слова: — Надо будет на днях перебрать её вещи. Что-то выбросить, что-то отдать куда-нибудь на благотворительность. Хотя не могу представить, кому там могут пригодиться новые туфли на шпильке, — усмехается он, а потом дрожащими руками аккуратно их укладывает в коробку. Требуется ещё какое-то время, чтобы выпустить картон из рук и поставить на место; Шисуи всё это время молча стоит рядом, давая ему сделать всё самому. А потом, когда Итачи отходит от горы вещей на шаг, он мягко обнимает того со спины, беря его дрожащие руки в собственные. — Я помогу тебе с разбором вещей. Ты не против? — спрашивает он, и Учиха кивает. — На выходных всё сделаем. Ты большой молодец, солнце. Ты очень сильный. Итачи чувствует, как дрогнули его губы. Он так давно не слышал этих слов. — Пойдём пить чай, — шёпотом, с запинками, отвечает он. Ивамото кивает, и они выходят из кладовой. Шисуи закрывает дверь и выключает свет, а Учиха просто стоит и смотрит. Его под руки доводят до ванной, тихо говорят «умойся, а я пока поставлю чайник» и оставляют одного. Дверь остаётся открытой, но Ивамото точно пошёл дальше по коридору, на кухню, — это слышно по шагам. Итачи не знает, как бы закончился этот вечер, если бы Шисуи не пришёл к нему. Он идёт к нему после нескольких минут умывания ледяной водой. Лицо больше не так горит, и наступило хрупкое спокойствие. Даже если он сегодня сорвётся, так плохо уже не будет; силы и эмоции истрачены. Да и с Шисуи под боком гораздо спокойнее. — Ты как? — спрашивает Ивамото, ставя на стол две кружки с зелёным чаем. — И ты же не ел сегодня, верно? Учиха вяло и немного пристыжено угукает, подходит к холодильнику и достаёт оттуда контейнеры: — Я не ел, но в обеденный перерыв приготовил для нас обоих ужин. Будешь? — спрашивает он, снимая крышку и показывая содержимое. — Буду, — кивает Шисуи, подходит и внезапно целует его в висок. — Ты такой молодец. — Да ладно тебе, — смущённо бурчит Итачи. — Сварить рис и курицу с овощами пожарить не такое уж и великое дело. — Оно, может, и не великое, — покладисто соглашается Ивамото. — Но точно не такое простое, каким его любят изображать. Учиха пожимает плечами, но потом, подумав, кивает. За эти два месяца он очень мало ел и немного готовил; ни сил, ни желания не было. Но вместе с Шисуи в дом пришла и еда: иногда — заказная, иногда — приготовленная самим Ивамото. Появились в холодильнике продукты, из которых и Итачи делал что-то на двоих. Как-то тихо и незаметно поселилась в доме жизнь, — почти такая же, какая была при Изуми. — Эй, Итачи, — зовёт его Шисуи. — Ты снова выпал. Ты меня слышишь? Итачи. Он вздрагивает, быстро моргает и поворачивает голову, сталкиваясь с Ивамото носами. Тот усмехается, а Учиха утыкается в его щёку и глубоко вздыхает. — Ты колючий, — шепчет он. — А кожа мягкая. Чего ржёшь? — спрашивает он, наклонив голову вбок, также, как это делает Шисуи. И тот, увидев это, начинает смеяться ещё сильнее, при этом приобнимая Итачи за плечи. — Ты такой смешной, — выдыхает он, успокоившись. — Но я понял тебя. Побреюсь. Учиха приподнимает уголки губ и внимательно рассматривает его лицо, говоря: — Интересно, что будет, если ты отрастишь усы? — Ты не захочешь со мной жить, — тут же отвечает Ивамото с иронией. — Я не настолько непостоянен, чтобы из-за таких мелочей расставаться. Да ну хватит ржать, Шисуи! — вдруг восклицает он, не сдержав усталой, но искренней улыбки. — Прости-прости, — вдыхает тот сквозь смех. — Просто ты такой хороший, что с тобой хочется улыбаться больше, чем обычно. — Звучишь, как влюбленный подросток, — бормочет Итачи, чувствуя, что краснеет. Он утыкается лицом в шею Ивамото, чтобы не показывать смущения, и при это прекрасно знает, что оно уже замечено. — Так я и есть влюбленный, — просто отвечает он. — Но для подростка, возможно, староват. Чуть-чуть. Лет на пятнадцать. Учиха хочет отшутиться, продолжить тему про возраст, переключиться на еду, хоть как-то прекратить такое контрастирующее с его болью веселье. Но с Шисуи спокойно. С ним можно смеяться после слёз. Можно и заплакать ещё раз, и он почти уверен, что Ивамото тут же успокоит. Можно не стесняться эмоций, — они такие, какие есть, и в этом нет ничего страшного. Шисуи может молча разделить его боль, может шутить, может признаваться в любви. И Итачи хочет делать с ним все эти вещи. Лишь бы вместе. — Я тоже, — произносит он ему в шею. — Влюблён в тебя. — Я знаю. И я очень этому рад. Хочешь, — вдруг на удивление спокойно и серьёзно добавляет он. — Я тебя поцелую? — Хочу. — Вот и договорились. Но сначала ты ужинаешь, а потом всё остальное. — Обманщик! — ворчит Учиха с улыбкой. — Не обманщик, а просто хочу, чтобы ты был живой и в сознании. А то кое-кто очень любит в обмороки падать. Даже не знаю, кто бы это мог быть. Итачи признаёт, что замечание рациональное, и идёт разогревать еду. После ужина его и правда поцеловали. И он мысленно произнёс «прости, Изуми. Но я должен тебя отпустить» и прижался ближе к Шисуи.

***

— Тебе когда ко врачу? — спрашивает Ивамото, вырисовывая пальцами узор на спине Учихи. Тот сонно мычит и ненадолго разлепляет глаза, но, быстро сочтя это движение бесполезным, закрывает их обратно. — Какой именно из врачей тебя интересует? — вздыхает он, удобнее устраивая голову на чужом плече. — Психиатр. — К нему послезавтра, — бормочет он. — А по поводу разрезанной головы через две недели. А что? Шисуи усмехается на то, что Итачи не говорит про операцию напрямую, и говорит: — Тогда я запутался, куда ты сегодня идёшь. — Сегодня я поеду к Какаши, — отвечает Учиха, всё же открывая глаза, поворачиваясь и смотря на него. — Это мой начальник. И друг. — Тебя проводить? — Лучше встретить, если можно, — просит он, немного подумав. — Туда-то я доеду, а вот в обратном пути не уверен. Они кратко обсуждают адрес и возможные маршруты. Решив, когда и как Ивамото его заберёт, они встают. Точнее, Шисуи идёт в душ, а Итачи пятнадцать минут неподвижно сидит, залипнув в стену и почти не моргая. Голова болит с самого утра, и это плохой знак; может, отменить встречу? Сил практически нет, хотя время должно быть позднее, раз Ивамото уже проснулся. Даже дотянуться до телефона и глянуть на часы кажется непосильной задачей. И он сидит, пустым взглядом сверля дыру в стене. Просыпаться с Шисуи в одной постели стало привычной частью дня. Они редко спят по разным домам, и ритуал пробуждения вместе с ним стал очень важен для Учихи, и неважно, что в рабочие дни его будит будильник Ивамото на два часа раньше, чем ему самому надо вставать. Он просыпается, желает Шисуи хорошего дня, обнимает, не вылезая из постели, и засыпает обратно. Ивамото возвращается обратно в комнату и что-то говорит, но слова не доходят до Итачи. Он долго смотрит на него, медленно качает головой в знак того, что ничего не понял, и Шисуи встревоженно хмурится, садясь рядом. — Голова болит? — произносит тот тихо, но чётко, разделяя слова. Учиха, обработав информацию, кивает, и Ивамото с сочувствием кладёт руку ему на плечо. — Сильно? Принести обезболивающее? Вместо ответа Итачи наклоняется вбок, чтобы навалиться на Шисуи. Тот его приобнимает, и Учиха тихо бубнит: — Спасибо тебе за всё. Ответом служит успокаивающее поглаживание по голове.

***

Какаши улыбается уголком губ, смотря на Итачи, и слышит, как хлопает дверь в дом. — Это Обито, — констатирует он, и Учиха кивает, явно не зная, как себя вести. — Не переживай, он только на работе такой вредный. — Я, вообще-то, всё слышу, — откликается тот, и Итачи сдерживает смешок, поднимая взгляд. Обито смотрит прямо. Он быстро окидывает его взглядом и кивает Хатаке в знак приветствия. Какаши не может не заметить, как напрягся Итачи; видно это по напряжённым мышцам, но не по лицу. Он вежливо, но абсолютно безжизненно улыбается. Хатаке много раз видел у него такую улыбку на работе, когда тот не хотел заводить разговор о чём-то или же опасался. Какаши открывает рот, чтобы разрядить обстановку, но от Итачи слышится негромкое и такое же невыразительное: — Здравствуйте. — Да ладно тебе, Итачи, — со странной интонацией произносит Обито, снова глядя на него. — Я не заслужил того, чтобы ты обращался со мной на «Вы», — услышав эти слова, тот тушуется и опускает взгляд. — Да и мы не чужие люди. Хатаке удивлённо смотрит на него. Ни разу Обито не пытался вести себя с ним, как с родственником; ни разу он не пытался как-то поддерживать общение с ним, кроме очень редких встреч в издательстве. — Хорошо, — вздыхает Итачи и неожиданно в его улыбке проскакивает что-то живое, он поднимает взгляд, но не смотрит в глаза. — Мне тебя ещё и дядей теперь называть? — Можно без этого, но как хочешь, — усмехается Обито. — Но не думаю, что я был для тебя дядей. Так, я за чаем, а потом не буду мешать. По окнам что-то застучало, — пошёл мокрый снег, своей тяжестью ударяя в стёкла. Все глянули в сторону окна. — Вы… — Итачи кашляет и пару секунд сомневается. — Ты не мешаешь. — Рад слышать, — улыбается Обито. Какаши может только удивлённо наблюдать; кажется, его слова про вредность на работе оказались намного ближе к реальности, чем он сам рассчитывал. — Ладно, я пойду, — кивает он, и Хатаке выпадает из оцепенения: — Да, давай. Когда он уходит, на кухне воцаряется тишина. Какаши слишком плохо понимает, что между этими двоими происходит, — он словно многого не знает. Хотя, кажется, и Итачи сам в недоумении; он посмотрел на свою кружку, вздохнул и вдруг сказал: — Так вы с ним обручены? Кольца одинаковые. Хатаке прокручивает кольцо на пальце и отвечает: — Да, несколько месяцев как. Решили не афишировать… думаю, ты понимаешь, почему. Учиха кивает и говорит: — Поздравляю. Он улыбается немного скованно, но искренне. И Какаши не улавливает в нём боли, зависти или обиды. Тот искренне радуется, от души поздравляет и, кажется, даже не вспоминает Изуми. Хотя раньше любое упоминание брака вызывало в нём только боль. После недолгого молчания разговор возобновляется. Они давно не говорили обо всякой ерунде, просто о жизни. Хатаке вспоминает подзабытое чувство лёгкости, которое возникает при беседе с Итачи, если они обсуждают не работу. Учиха изменился за последние месяцы, и дело не только в перенесённой операции, не во внешности, а в манере держать себя. Вернулось что-то живое, чего Какаши не видел со смерти Изуми. — Я, наверное, уже пойду, — произносит Учиха, и Хатаке спрашивает: — Вызовешь такси? Поздно уже. — Меня заберут. Какаши приподнимает брови и вспоминает, сколько раз за сегодня упоминался тот друг, который вызвал Итачи скорую. — Шисуи? — Да, он, — улыбается Учиха, и в этом жесте чуть заметно сквозит нежность. — Как у вас дела? — Всё хорошо, — отвечает он, и они встают и выходят в коридор. Итачи зашнуровывает ботинки и надевает куртку с шарфом, а Хатаке накидывает пальто, говоря: — Передам тебя из рук в руки, а то ещё упадешь. Учиха смеётся: — И долго вы все меня этим попрекать будете? — А это не упрёк, — отвечает он. — Меры предосторожности, — Итачи усмехается и кивает, и они стоят на крыльце. Снег продолжает валить. — А кем он работает? — Он адвокат. Знаешь, — добавляет он неожиданно, и Какаши вопросительно смотрит на него. — Возможно, если всё сложится, я смогу второй раз вступить в брак. Не думал, что такое произойдёт, но… вот. — Надо с этим твоим Шисуи познакомиться, — отвечает Хатаке. — Больно уж хорош по твоим рассказам. И я надеюсь, что у тебя всё сложится. Ты заслуживаешь самого лучшего. Учиха смущённо улыбается и бормочет благодарность, а потом вдруг поднимает взгляд: — Привет, — произносит он с улыбкой. Какаши смотрит на подходящего парня: тот обезоруживающе улыбается и легко, словно даже весело произносит: — Привет, — он останавливается на лестнице. — Меня зовут Шисуи, а ты, должно быть, Какаши? — Да. Приятно познакомиться, — он протягивает руку, и рукопожатие выходит крепкое. Этот парень выглядит надёжным, но вряд ли об этом можно судить по одной лишь манере поведения. Но главное, что Итачи смотрит на него безнадёжно влюблённо и получает примерно такой же взгляд в ответ. Они уходят, и Хатаке смотрит им вслед. Он вспоминает, как Учиха смотрел на Изуми; и это был любящий, но другой взгляд. За его спиной открывается дверь: — Замёрзнешь ведь. А мне нужен муж, а не ледяная статуя, — беззлобно поддевает Обито, выходя на крыльцо. Он следит за взглядом Какаши, смотрит, как Итачи с Шисуи подходят к машине, и говорит. — Я не думал, что он так быстро оправится после смерти Изуми. Он её так любил. — Так он и не оправился, — отвечает Хатаке, а машина отъезжает. Он поворачивается к мужу и продолжает. — Но у него есть все шансы прийти в себя с этим парнем. Может, — он снова смотрит туда, где стояла машина. — Он вылезет из своей раковины поближе к людям. Вместе с Шисуи. — Признаюсь, я видел из окна, как он подошёл сюда, — вздыхает Обито. — Но он на неё похож. — На Изуми? Чем? — Он тоже светится изнутри, — говорит Учиха. — Он такой же человек-солнце, как и она, если не ярче.

***

Итачи завязывает ещё влажные после душа волосы в хвост и выходит из ванной. Он останавливается, чтобы подумать, точно ли он принял всё таблетки, а потом поднимается в спальню. Шисуи сидит на кровати, читая одну из переведённых Учихой книг, но, заметив его, он откладывает том в сторону. — Ну и как? — спрашивает Итачи, залезая под одеяло и смотря на Ивамото с улыбкой. — Мне всё ещё нравится, как ты пишешь, — отвечает он, ложась ближе к нему. — И не говори, что ты тут не при чём. Это уже вторая книга, и у тебя есть стиль. Учиха смеётся и протягивает руку, чтобы забраться пальцами в его волосы. Он перебирает взъерошенные пряди, а потом опускает ладонь на щёку Шисуи и смотрит ему в глаза. Даже не хочется отводить взгляд, только смотреть и смотреть в его чёрные глаза. Он видит каждую ресничку, которая складывается в стрелку, когда видишь Ивамото издалека. — Ты красивый, — вздыхает Итачи, и Шисуи улыбается, а вокруг глаз появляются мелкие морщинки, так банально напоминающие лучики солнца на детских рисунках. — Балуешь ты меня комплиментами, — усмехается он и поворачивает голову, чтобы поцеловать ладонь Учихи. — Я не балую, я по фактам говорю, — отвечает он и, задержав дыхание, ловит момент, когда чужие губы касаются его кожи. А Ивамото смотрит на него с добрыми смешинками в глазах, берёт его за руку и целует запястье, в давно заживший шрам от ножа. — Ты только дышать не забывай, а то знаю я тебя, — тихо, полушутливо говорит он, и Итачи вздыхает и улыбается: — Если ты меня знаешь, то, наверное, понимаешь, как сильно я хочу тебя поцеловать. Шисуи отпускает его руку и приподнимается на локте, улыбается широко, и Учихе кажется, что он сейчас смотрит не на человека, а на его распахнутую душу. И, кажется, сегодня он наконец может открыться в ответ. Больше нет тайны, нет стыдливо прикрытого прошлого, нет этой мешающей рамки. Есть взаимное доверие и признание друг друга. Есть общая на них двоих любовь. Итачи тянется вперёд и целует его, снова зарываясь рукой в его волосы, притягивая к себе. Ивамото же дотрагивается до его плеча, чуть заметно сжимая, а затем поглаживая. Поцелуй выходит медленный, почти ленивый, до одури нежный. Они отрываются друг от друга, чтобы улыбнуться, соприкасаясь носами, и снова дотронуться до губ. Дыхание становится общим, касания — жизненно необходимыми. Учиха откидывает голову назад, чувствуя влажные губы на шее, и обнимает Шисуи, забравшись руками под футболку и дотронувшись до мягкой чувствительной кожи. Когда он проводит рукой по спине, Ивамото уязвимо вздыхает, а Итачи целует его в висок. Он ощущает трепет из-за обоюдной мягкости и осторожности, словно это — их первый раз. Словно не было нескольких месяцев отношений до этого момента, не было секса на второй встрече, не было ничего; словно только здесь и сейчас — настоящее, живое чувство, только здесь и сейчас — тепло и любовно. Шисуи мажет губами по его щеке, целует уголок челюсти, а Учиха выдыхает, балансируя между удовлетворённой сонливостью и желанием побыть с ним ещё несколько минут. — Шисуи, — произносит он медленно, почти по слогам, смотря на него, на его мягкую улыбку и блестящие глаза. — Что? — спрашивает тот, протянув руку и погладив около уха. — Не уходи от меня. — Не уйду, — тихо, но уверенно отвечает он. Итачи утыкается лицом в его грудь и прикрывает глаза. Кажется, ничего больше и не нужно; тепло, безопасно, бесконечно доверительно. Он словно обрёл покой после долгих скитаний по ужасам собственной жизни. Он чувствует, как чужие пальцы скользят от шрамов на предплечьях выше и выводят узор на его плече, запоздало понимает, что прикосновения повторяют рисунок старой татуировки. Он не удивляется, когда слышит: — Она что-то значит? Учиха вздыхает, приоткрывает глаза и снизу вверх смотрит на Шисуи. — Просто я был молодым и хотел попробовать новое, — бормочет он, думая о том, что воспоминания о рисунке на плече больше не причиняют боли. — Мы с Изуми набили парные татуировки ещё до свадьбы. Я хотел свести, но никак не дойду до мастера. — А сейчас хочешь? — Нет. — Может, тогда и не надо? Она красивая, — почти шёпотом произносит Ивамото, снова обводя татуировку пальцами. Итачи ничего не отвечает, только снова прижимается к нему, ещё ближе, чем раньше. Шисуи продолжает гладить по плечу, а он, проваливаясь в сон, думает: «Вот бы и проснуться вместе с Шисуи». Это желание сбывается.

***

Они пару месяцев скрупулёзно планируют поездку в Японию. Выбирают города, просчитывают сроки, пока Ивамото в среду вечером наконец не входит в дом со словами: — Наконец отпуск! Итачи смеётся и выглядывает из гостиной, где они ещё пару дней назад разложили чемоданы и начали собирать вещи. — Привет, милый, — он в несколько шагов подлетает к нему и обнимает. — Привет, — улыбается Шисуи, трепля его по голове. Волосы медленно, но верно отрастают, и он не удерживается от шутки. — Ты такой лохматый, что на Эрена из начала аниме похож. — На Эрена? — спрашивает Учиха, чуть отстранившись и нахмурившись. — Это тот челик из кровавой эпопеи про титанов? — Он самый, — кивает Ивамото и снова треплет его по волосам. — Ты чего такой напряжённый? — спрашивает он, вмиг посерьёзнев. — Переживаю немного, — бормочет он, уткнувшись обратно в плечо Шисуи. — Я же никогда в жизни на самолётах не летал. И высоты боюсь. — Буду все тринадцать часов перелёта держать тебя за руку и повторять, что самолёты — самый безопасный транспорт. — Ладно, — усмехается Итачи, целуя его в уголок губ и отходя на шаг. — Надо закончить с вещами, нам уже выходить скоро… Ивамото кивает и присоединяется.

***

В Токио они с удивлением застали цветущую сакуру. Она только-только начала распускаться, и они, выйдя утром из отеля, удивлённо рассматривали её; никто не думал, что она зацветёт так поздно. Первым делом они пошли в книжный. Учиха углубился вглубь полок, читая аннотации и собирая себе стопку книг, а Шисуи поразглядывал непонятные надписи и ушёл в отдел с мангой. Итачи, набрав всё, что очень хотел купить, ищет его глазами и подходит, спрашивая: — Чего фоткаешь тут? — Гей-мангу, — весело отвечает тот. — Капец её много. — Ща что-нибудь интересное выберем, — воинственно произносит Учиха, беря первый попавшийся томик и читая, что написано сзади. Когда они выбирают, он ответственно клянётся перевести её специально для Шисуи и вечером правда занимается этим, наклеивая на места фраз стикеры с переводом. Через несколько дней они уезжают в небольшой городишко, чтобы полюбоваться местными храмами и природой. Итачи вспоминает всё, что знает о буддизме и синтоизме, и Ивамото внимательно слушает, хотя половину информации знает из аниме. C моря дует холодный ветер, и Учиха кутается в кофту, пока они идут по набережной. Шисуи смотрит на него, сжимая его ладонь в собственной, и думает, что до отеля осталось немного. Но что-то останавливает Итачи, когда они уже находятся рядом с поворотом на нужную улицу. Он оборачивается и слушает шум моря, а Ивамото смотрит на него на фоне безграничной серо-голубой в сумерках воды. Красиво. Он не решается нарушать молчание, и говорит, только когда Учиха поворачивается: — Знаешь, у меня есть к тебе вопрос, — неуверенно начинает он, и Итачи тут же считывает эту эмоцию и сжимает его ладонь крепче. Шисуи вздыхает и говорит. — Что ты думаешь о браке? — О браке, — повторяет он, переводя задумчивый взгляд на дорогу. — Я не против, но попозже. Хочу на свадьбе быть с нормальной причёской, а не как у Эрена в начале аниме. Ивамото смеётся, немного расслабляясь: — А я хочу красиво сделать предложение. И стырить твою фамилию. — Валяй, — улыбается он. — Шисуи Учиха. Тебе подойдёт. Шисуи обнимает его и смотрит на море. Воздух разрезает только равномерный звук прилива, вокруг никого нет, и он мягко приподнимает лицо Итачи за подбородок, пару секунд смотрит и целует. Учиха прижимается к нему, а потом они вместе слушают море.