Сумеречные огни

Она стучит в его дверь ровно в одиннадцать. Три удара через равные промежутки времени. Это их условный знак. Шифр. Пароль. Дверь бесшумно открывается, через проем видно мелькание огненных искр в каминной решетке. Бонна проскальзывает в комнату, стараясь не шелестеть юбками. Что ж, одно умение шпионки у нее точно есть — она способна оставаться незаметной. Ее ждут — на столике у окна Бонна замечает две чашки с маленькими чайными ложками, пузатый заварник и тарелку с миниатюрными пирожными. Губы невольно трогает легкая улыбка. — Вам покрепче? — Александр разливает душистый чай по чашкам. — Сегодня индийский. Она благодарно кивает. Ждет, пока он сядет в кресло напротив. Первый глоток привычно обжигает губы, ласкает нёбо. Чай и правда крепкий, едва ли ей удастся уснуть. Между бровей Александра появляется едва заметная морщинка: — Вам не нравится? Долить воды? Бонна отказывается — ей хорошо и так. Все в этой комнате: треск поленьев в камине, огонь свечей, тихое постукивание ложки о чашку успокаивают, примиряют ее со всем происходящим. Есть мир, а есть потерянные во времени часы с Александром, что отделяют их от остальных. За окнами - тьма, и только здесь, в комнате, мерцают желтые огоньки свечей. В полуночных тенях маска самоуверенности и эгоистичности слетает с месье Бонтана сухим осенним листом. Они и не говорят почти, так, обмениваются ничего не значащими репликами. Слова кажутся лишними перед темнотой вступающей в свои права ночи. Бонна уже и не помнит, с чего все началось, как давно длятся ее безмолвные встречи с королевским камердинером. Не хочет думать, что они значат для Александра, и значат ли вообще. Но готова до бесконечности делить минуты успокоения с этим неизменно печальным и усталым человеком. Глаза у Александра грустны, даже если он улыбается, и Бонна не ведает, есть ли на свете способ оживить их искрой веселья. Словно еще в детстве месье Бонтана посетила сердитая фея-крестная, что лишилась домика из наперстянки, встала в ряды добрых волшебниц, и швырнула свой дар в колыбель — вечную печаль и заботы в обмен на ум, хитрость и ловкость. Бонна знает — ей не под силу справиться со злыми чарами, все что она может — облегчить тяготы одиночества в час перед полночью, легонько коснуться руки своими ладонями и выслушать, если потребуется. Александр не исповедуется ей, а она — ему, но связь между ними, тонкая, едва заметная, тянется призрачной нитью от сердца к сердцу. Это и не дружба даже, а так, молчаливое участие в чужом невысказанном горе. Бонна благодарна Александру за то, что он не выказывает ей притворного сочувствия и не обещает спасти от нежеланного брака с великим ловчим как другие. Он мог бы предложить ей руку, с его-то благородством (месье Бонтан — хороший человек, что бы ни говорили о нем другие), но не делает этого, понимая натуру Бонны лучше остальных — брак по расчету той претит, как, скорее всего, и ему. Бонна уже не маленькая—научилась разбираться в людских характерах, и Александр для нее — человек не только чести и долга, но израненная душа, что не привыкла идти на компромиссы. В его натуре причудливо сплелись свет и тень, одно от другого не отделить, да и стоит ли пытаться — супружество без любви для него будет губительно. Поэтому Бонна ничего не ждет, ничего не просит, но приходит каждый вечер в комнату, где пламя камина отбрасывает причудливые тени на стены, и пьет обжигающе крепкий горький чай (степень горечи ее жизни все равно неизмеримо выше). Мадемуазель де Ноай вторгается в мир Версаля обманчиво легким эфиром, если приглядеться — снесет любую преграду на своем пути. Бонна все понимает с первой минуты, с первого неосторожно сорвавшего с губ Александра нежного «Рене», вместо «мадемуазель де Ноай». Что же, Рене под силу расколдовать проклятье. Бонна тихо отступает в тень. В их последний совместный вечер она аккуратно ставит чашечку с недопитым чаем на блюдце ( — Вам с дольками апельсина? — Нет, месье, с веточками ивы) стараясь не звенеть ложкой. — Побудь со мной еще немного, — безмолвно просит Бонна. Конечно, он ее не слышит. Пальцы сами тянутся к заварочному чайнику, смыкаются на ручке, сталкиваясь с пальцами Александра. — Позвольте мне, — его голос ручьем струится в вечерней полутьме. Бонна отпускает ручку, пальцы жжет. Чаинки на дне чашки способны предсказывать будущее, вглядываясь в них Бонна читает собственный приговор — чувство беспомощности и необходимость исчезнуть. — До свидания, мадемуазель де Понс Эдикур, — в глазах Александра мелькают искры зарождающейся надежды. — До свидания, месье Бонтан, — отвечает Бонна. Они оба знают, что завтра чаепития не будет.