Летние ночи

      Духота стояла невыносимая. Столбик ртутного градусника показывал тридцать восемь градусов по цельсию, и то в тени. А вот какое пекло ожидало под палящими лучами надо было только гадать.       Юноша встречал сегодняшний рассвет в постеле — на мягком футоне, что казалось полностью промок от его пота. Но Такаши всё ёрзал и ёрзал на нём, не находя сил встать.       Дышать было нечем. Окно он закрыл ещё вечером, ведь летние ночи в Японии были наполнены пением цикад и это ужасно мешало уснуть.       Вообще-то эти насекомые здесь и символизировали само лето, что наступало после длительного сезона рясных дождей. И когда в небе переставали мигать молнии, а рёв грома больше не доносился сверху, приходила жуткая жара. Вместе с ней расцветали подсолнухи и начинали стрекотать сэми.       Их пение на первый взгляд казалось даже мелодичным, но когда оно звучало сутки напролёт ещё и с каждого уголка, то в конечном счёте теряло свою романтичность. Раздражало, надоедало, бесило.       Нацумэ пересилил себя и поднялся, чтоб отодвинуть деревянную раму забитую рисовой бумагой — горячий, но в тоже время свежий воздух, проник в комнату и парень немного ожил.       Макушка солнца виднелась над домами, но иногда её закрывали пробегающие мимо лоскутки облаков: они плыли низко и быстро, поодиночке или рваными рядами. Утренняя звезда же всё стремилась вверх, постепенно нагревая своими лучами и без того горячую и сухую землю.       Такаши спрятался в тень, подпирая стену спиной. Сонливость снова накатывала, поэтому он прикрыл веки.       Жара и громкое пение сэми. Раньше, ещё несколько лет назад, не это тревожило юношу. Он терял сон скорее из-за бесчисленного количество ёкаев, что вечно крутились вокруг него. Другие люди не догадывались об их существовании — не знали, а он знал. Мог и видеть, и слышать.       Бывало летней ночью Нацумэ гасил лампу, укладывался поудобнее на кровать и только стоило ему задремать, как приходили они: аякаши от маленьких до больших, от безобидных на вид до страшных чудовищ. Они пугали маленького мальчика: пытались съесть, откусить руку или ногу, а то и вовсе утащить с собой. И под испуганные крики школьника подрывалась вся семья. Наверное, из-за этого он и менял дома как перчатки — родственники спихивали подростка при любом удобном моменте на чужие плечи. Лишь бы не воспитывать такого чудика. Лишь бы этот парень не жил в их доме.       “Он очень странный,” — фраза, которую Такаши давно привык слышать в свой адрес от окружающих. Но если раньше она вызывала неприятные покалывания в груди, то теперь звучала наравне с обычным “привет” или “ну ты даёшь”.       Человек такая тварь, что привыкает ко всему. Хоть ему и не хотелось привыкать к плохому, однако процесс адаптации заложенный в генах каждого никуда не исчезает. Скорее улучшается с ходом эволюции.       Единственными, кто дал Нацумэ настоящий дом и возможность почувствовать в полной мере значение слов “кровные узы”, была чета Фудзивара. Он безмерно был благодарен им за то, что у него появилось место, в которое можно было и всегда хотелось вернуться.       Прошло уже столько лет, с тех пор, когда он в последний раз убегал от приемной семьи, когда боялся, что о его способностях узнают… Многое изменилось. Остались лишь ночи наполненные пением цикад. И ёкаи.       Аякаши продолжали приходить, однако сейчас они жаждали получить обратно свои имена или просили о помощи. Конечно, были и те, кто охотился за тетрадью, и те, кто охотились за самим Такаши. Да, не без этого. Но их быстро выпроваживал Нянко-сэнсей.       Хотя, нет. Кое-что всё же изменилось. В его жизни появился Мадара: пьющий, любящий покутить огромный белый ёкай, напоминающий то ли волка, то ли фенрира из сказок. В быту он принимал форму манэки-нэко, но почему-то денег не приносил, наоборот — больше тратил на булочки, данго и жареные креветки. От него часто несло алкоголем, какими-то травами и, наверное, сладостями. Нацумэ никак не мог понять, что же это за сладкий аромат исходил от зверя. Вино, выпечка, цветы? Парень ловил себя на мысли, что запах-то знакомый, но между тем он не мог определить его истоки. Пыльца? Или мёд?       По лицу Такаши скользнул лучик солнца, на что подросток сперва сощурился, затем отвернулся. Разлепил один глаз, потом второй. Его комната была уже полностью залита дневным светом, а сквозь стрекотание сэми можно было услышать и жужжание пчёл. Легкий ветерок приносил с собой ароматы роз и гортензий, что росли на клумбе Токо-сан, прям под окнами у юноши. Очередной порыв потрепал зелёную листву деревьев — та зашуршала словно волны на море во время надвигающегося шторма, — и задела колокольчик.       Нацумэ вздохнул. Часы на столе показывали начало десятого и парень решил, что в конце концов надо спуститься. Он кинул мокрый футон на подоконник так, что его часть свисала на улицу, но не доставала до черепичной крыши, а подушку положил на другой. Тонкое же одеяло Такаши подхватил под руку, чтоб закинуть его по пути в стирку и освежить.       Первый этаж встретил тишиной, которую нарушал лишь скрип деревянных половиц. На кухне обнаружилась короткая записка:       “Нацумэ-кун, мы уехали за продуктами. Скоро вернёмся. Не скучай.”       “П.с. завтрак на столе!”       Подросток улыбнулся, откладывая листок бумаги в сторону. Вскоре зазвенела посуда. Под первой тарелкой оказалась чаша ещё тёплого риса с овощами, а под другой — рыба и варёные яйца. Палочки лежали рядом на подставке.       — Приятного аппетита.       Так первый день каникул прошёл на удивление спокойно. Не было ни экзорцистов, ни ёкаев, ни пьяного Нянко-сэнсея с компаньонами-собутыльниками. Токо-сан и Шигеру-сан приехали после полудня с кучей сумок и пакетов.       — Такаши-кун, мы купили такие замечательные фрукты! Ты обязательно должен их попробовать, — щебетала женщина, пока парень принимал клунки из её рук.       — Обязательно.       — Милая, пусть мальчик лучше сперва поест мяса, а фрукты будут на ужин.       Фудзивара перехватил один пакет, забирая его у школьника, и мягко сказал:       — Не таскай тяжести — надорвёшься.       От таких мелочей губ юноши касалась улыбка. Хоть он и не родной ребёнок этим людям, но они относились к нему действительно с заботой и нежностью. Нацумэ чувствовал себя здесь на самом деле счастливым. Он обрёл то, чего так давно хотел: дом, семью, друзей.       Летние ночи так и продолжали наполнять своим стрекотанием цикады. Они раздражали, неимоверно бесили, но ведь без сэми японское лето — не лето вовсе. Как и Сэнсей без перегара — вовсе не Сэнсей.       От Мадары тоже как оказалось пахло летом. Сливами. А точнее сливовым вином, что он регулярно лакал.       Цикады, подсолнухи, гортензии и сливы можно заменить одним словом.       — Лето.