Солнцем
4 июня 2024 г., 00:27
Солнце, что бьет даже по закрытым глазам и кусает жаром за все, что не скрыто тенью пляжного зонтика, вдруг перестает печь, словно случилось затмение, и Майк нехотя выныривает из дремы.
Он тихонько приоткрывает правый глаз, чтобы не выдавать то, что больше не спит, и правильно — это Уилл стоит над ним, заслоняя солнце. Только в такие моменты можно поймать этот его особенный взгляд, многослойный, а не просто ласковый, не просто нежный. Этих слов просто недостаточно, чтобы описать, хотя Майк поднаторел в подборе синонимов, работая над черновиками собственного фэнтезийного романа.
Уилл по старой привычке никогда не смотрит так в открытую, и почти никогда не попадается, хотя Майк многое отдаст за то, чтобы видеть это щемящее, уязвимое выражение на его лице чаще, и знать, что никому другому в целом мире такой чести не достанется.
— Я вижу, что ты проснулся, — его смешок такой теплый, что от него и от жары на пляже можно окончательно перегреться. — Хватит валяться, искупайся со мной!
Он только из воды, капельки стайками стекают по его груди и поблескивают на хорошо загоревшей коже, с пляжных шорт капает на песок, и весь он прям как сошедшая с рекламного баннера отеля модель — вовсю наслаждается отдыхом.
Для Майка же отдых — это поваляться. Он читал Терри Пратчетта, но под мерный шум волн его быстро сморило.
— Ле-е-е-ень, — тянет он, чуть приподнимаясь на локтях, чтобы иметь лучший обзор.
— Нам скоро уезжать, а ты купался только в первые три дня!
— Я сгорел! — напоминает Майк возмущенно. — У меня тонкая кожа.
— Хочешь, я тебя отнесу?
Сложно понять, шутит Уилл или говорит серьезно, его улыбки всегда выглядят так бесхитростно, но Майк знает, каким он может быть.
Боже! Да худшим днем в его жизни (помимо прочего) был тот, когда Уилл осознал собственную привлекательность!
Видеть, как он флиртует ради скидки или чтобы получить столик вне очереди каждый раз волнительно и ревниво. Майк не сходит с ума постоянно лишь потому, что от его комплиментов, от его взглядов и от его касаний Уилл млеет так же, как в самом начале. Да еще и смотрит тем самым особенным взглядом, от которого внутри все переворачивается, когда думает, что этого не видно.
— Давай, я отнесу тебя на спине! Поднимайся! — он встает над ним и тянется за руками, и Майк представляет, как дергает его на себя и целует смеющийся рот, пока его пляжные шорты пропитываются соленой водой.
Жаль, что это только фантазия, а они на людном пляже.
Он не просто берется за протянутые руки, он переплетает пальцы, чувствуя между ними колкую соль. Уилл весь сейчас такой — солнце высушило озорные капли, оставляя соленые разводы по спине, груди и плечам.
Оказавшись на ногах, Майк облизывает губы.
Мягкие кончики пальцев касаются тонкой кожи его плеча там, где заживает самый болезненный солнечный ожог.
— Думаешь, лучше надеть футболку? — понимает он без слов.
— Да, думаю, стоит.
И вот они идут к воде — Уилл правда несет Майка на спине, подхватив под коленки. Белая футболка с выцветшим и потрескавшимся логотипом Пепси трётся об нагретую солнцем спину, которая от присохшей соли, наверное, страшно зудит.
Сам Майк бы уже изнылся и изворчался от такого неудобства, но Уилл не жалуется.
Хочется целовать все, до чего можно дотянуться: затылок, линию роста волос, загривок и шею, и, чтобы не поддаться этому желанию он делает глупость: со всей силы лёгких дует Уиллу в ухо.
— Эй! Ты хочешь, чтобы я тебя уронил? — он ругается сквозь зубы очень грубо, потому что от неожиданности и правда оступается и едва не летит вниз.
Майк не чувствует за собой никакой вины и лишь крепче вцепляется в его плечи.
— Я знаю, что не уронишь.
Уилл — его опора во всем. Майку хочется думать, что в обратную сторону это тоже работает, потому что сейчас, после всех кошмаров их юности, из них двоих более самостоятельный и приспособленный к жизни именно Уилл.
Волны раскачиваются все сильнее и сильнее, и когда Майка сбрасывают со спины — без предупреждения в качестве маленькой мести — они подхватывают его и качают, и качают, и качают. Он так себе пловец, но соленая вода хорошо держит, его тело легко перемещается с помощью легких гребков. Так странно понимать, что плавать его учил Уилл, — очень давно, летом перед вторым классом в общественном бассейне — потому что со взрослыми Майк психовал и быстро сдавался, если не получалось.
Не сговариваясь, они плывут до буйков наперегонки, но оба быстро сдаются. Оставаясь там, где вода Уиллу по шею, они, держась за руки, подпрыгивают, пытаясь поймать ритм стихии, качаются на волнах. Сначала весело, потом убаюкивающе.
Капли на волосах, на потемневшей от солнечных ласк коже, блестят, переливаются тысячей тысяч радуг, но даже это завораживающее чудо не может надолго отвлечь Майка от Уилла — самого красивого на всей огромной земле. Всегда, но сейчас особенно, потому что зудящая солью кожа, пальмы в отражениях его солнечных очков, и зонтик в забытом у лежаков коктейле, в котором льда намного больше, чем алкоголя, делают его беззаботным и счастливым.
Больше улыбок, больше тайных нежных взглядов, больше разговоров на темном балконе их номера о том, что внутри, о самом сокровенном: о мечтах, о планах, о любви друг к другу.
Вдруг Уилл ныряет, не боясь, что соленая вода попадет в глаза или в нос, и обхватывает его так крепко, что, кажется, трещат ребра. Очередная волна накрывает с головой, и они оба оказываются под водой. Потеряв опору, Майк взмахивает руками, но его все еще крепко держат, и он чувствует касания ко лбу, и следом сразу к кончику носа, и надеется, что это поцелуи, а не какая-нибудь случайная медуза.
Наваждение быстро проходит. Они снова на поверхности, кругом шум, другие отдыхающие плещутся в воде, а с пляжа доносится бодрый попсовый ритм.
Футболка липнет к коже, а рука Уилла уже под ней и словно соскребает солевые подтеки. Пусть вода теплая, от пальцев между лопатками бросает в дрожь и хочется перестать оглядываться на людей вокруг и показать миру, небу, солнцу их любовь.
Не сговариваясь, они выходят из воды. Песок липнет к ступням, а стекающие с них капли оставляют на нем вереницу следов-многоточий. Насквозь мокрые пляжные шорты еще лучше облегают ягодицы Уилла, и это вызывает совершенно дурацкую улыбку.
— Что? — спрашивает Уилл, протягивая ему полотенце.
— Я люблю тебя, — просто отвечает Майк, потому что это именно то, что он чувствует сейчас.
Всего секундная заминка, словно эти слова все еще ассоциируются с чем-то невозможным-нереальным-невообразимым-диким-иллюзорным-несбыточным, а потом в ответ с кислинкой и хитрицой:
— А я тебя больше! — он даже показывает язык, словно это может посчитаться аргументом в его пользу.
Серьезно, они когда-нибудь всерьез поссорятся, выясняя, кто кого любит больше, и это будет самая нелепая причина для расставания!
— Очень сомневаюсь, — фырчит Майк, стягивая мокрую футболку. — Я согласен только на ничью.
Пока Уилл смывает с себя соль в уличном душе, он беззастенчиво надевает его футболку взамен своей промокшей. Ему даже не прилетает за это. Закатывание глаз и теплое-теплое «Ты дуралей» — единственная реакция, которая более чем устраивает.
— Надеюсь, сегодня мы все же успеем посмотреть закат, — тянет Уилл, когда они идут в сторону отеля.
— Конечно, успеем. Не можем же мы пропустить его в восьмой раз!
Майк знает, что пропустят.
Они пойдут в душ вдвоем под никому не нужным предлогом экономии времени или воды, но не смогут ограничиться лишь мытьем. Не важно, чьи колени с глухим звуком опустятся на кафель, не важно, кто будет ловить руками стоны и просить притормозить, чтобы продолжить уже на огромной отельной кровати со свежими белоснежными простынями. Не важно от чего Майк будет шипеть: от удовольствия или от слишком сильной хватки на обгоревших плечах. Не важно даже кто кончит первым и как, важно — что вдвоем, друг с другом.
На то, чтобы посмотреть закат на пляже, а не отмечать краем затуманенного удовольствием сознания, как персиковый свет пляшет на ресницах и щеках любимого, у них есть еще пара вечеров.
А если они пропустят и их, то это всегда отличный повод снова вернуться к морю.
