Дождь, кошка и сломанный лифт

В ад перед тобой, в рай после тебя,

Вместе с тобой, что можно,

Вместо тебя всё то, что нельзя,

В ад перед тобой, в рай после тебя,

Но пока рано, дорогой, нам на покой.

Леви ненавидел грязь, тараканов, автобусы, нарушающие расписание, харкающих посреди тротуара пьяниц, подгоревшую овсянку, чай с сахаром, слякоть, разводы на полу, педофилов, пенку на молоке и…да много чего ещё. Можно было составить целый список ненавистных Леви вещей. Однако, главенствующую позицию в данном списке всё равно занимали бы собрания группы поддержки. Леви считал это идиотизмом – собираться кружочком, доставать свои носовые платочки и дрожащим голосом рассказывать друг другу о том, как прошёл их день, как они себя сегодня чувствовали и что им нового говорят врачи. Последние, между прочим, уже ничего не говорили, только жалостливо улыбались и сокрушённо кивали головами, рассматривая снимки лёгких Леви, на которых расплывчатыми пятнами зловеще темнели метастазы. Дурацкое слово – метастазы, его можно было бы назвать страшным, но Леви не боялся. Он предпочитал страху ненависть. Ещё ему была ненавистна жалость. А на собраниях не получалось обойтись без порции этой уничижительной, никому ненужной и от того ужасно горькой жалости, которая неизбежно выражалась в участливых похлопываниях по плечу, неосторожно вырвавшихся всхлипываниях и слезах, украдкой смахиваемых особенно сердобольными женщинами. Они все были разными, непохожими друг на друга, и единственное, что роднило их – так это одинаковые тёмные проплешины рака на их МРТ-снимках. Все жалели друг друга, но больше всех – Леви. Их особое отношение к нему можно было понять, ведь он оказался самым молодым в группе. Семнадцатилетний парень, пышущий здоровьем и силой. Он должен был стоять на футбольных воротах, танцевать с друзьями на дискотеке, делать уроки в библиотеке, в конце концов, но никак не сидеть в пустой церкви после воскресной службы, перед этим чуть не отхаркнув в туалете свои жалкие, сморщенные, отравленные гнилостным дыханием смерти лёгкие. Впрочем, с этими доводами Леви был согласен. В общем, он всей своей душой ненавидел собрания. И Эрвина Смита. Последнего почему-то даже больше. Эрвин пришёл в группу поддержки, когда на дворе стояла середина марта. Зима в этом году выдалась особенно холодной и всё никак не хотела сдаваться под натиском весны. Сугробы снега таяли неимоверно медленно, из-за чего тротуары превратились в грязные слякотные моря с плавающими глыбками льда. Леви чертыхался всю дорогу от машины до дверей церкви, провожаемый грустным взглядом матери. Он знал, что она смотрит ему вслед, и она знала, что он знает. Но Леви никогда не оборачивался, никогда не махал ей рукой и не улыбался. Он ненавидел себя за это малодушие, за эту слабость, но не мог ничего не поделать. Ему не хотелось даже думать о том, что когда он умрёт, мать останется совсем одна. Конечно, ещё был Кенни, но тот не в счёт. В тот день Эрвин случайно сел на его место. Не то, чтобы оно было каким-то особенным, просто Леви всё-таки умудрился вымочить свои кроссовки в талой воде и теперь был особенно не в духе. А тут ещё на его стуле расселся какой-то блондинчик с холеной мордой и лоснящейся шевелюрой. Сначала Леви хотел его обматерить, но вовремя вспомнил, что он находится в самом сердце Иисуса. Пришлось ограничиться раздражённым цыканьем и усесться на соседнем сиденье. У Эрвина была остеосаркома и не было правой руки. Вместо неё на плече болтался металлический протез, который Эрвин немедленно продемонстрировал всем собравшимся, широко улыбаясь, будто фокусник на детском празднике. Некоторые женщины восторженно заохали и попросились потрогать киборг-руку – всё-таки не каждый день на собраниях раковых больных встречаются такие красавцы. Эрвин разрешил и с пляшущими в лазурной радужке глаз смешинками наблюдал за тем, как желающие осторожно щупали его чужеродную конечность. Неожиданно он обернулся и столкнулся взглядом с Леви. Тот демонстративно фыркнул и отвернулся, выказывая полнейшее равнодушие к ситуации. Через неделю пролился первый весенний дождь. Оказалось, что собрание отменили, потому что кое-кто из членов группы скончался, и было решено отправиться к нему на похороны. Леви не горел душой глазеть на опускаемый в землю гроб и невольно представлять в нём себя. Мама уже уехала, а звонить ей и просить вернуться – не хотелось. Он присел под козырьком церковной крыши прямо на каменных ступенях и уставился на разбегающиеся по лужам следы моросящих капель. — Привет. Леви поднял глаза на добродушно улыбающегося Эрвина, нависшего над ним с зонтом. — Леви, верно? — Вроде того. — А я… — Эрвин, я в курсе, — фыркнул Леви, — у меня память получше, чем у рыбки. Уголки губ Эрвина дёрнулись кверху, он сложил зонтик и осторожно примостился рядом на ступеньках. Леви ждал, что тот вот-вот что-нибудь отмочит, скажет какую-нибудь ерунду по поводу плохой погоды или начнёт вздыхать из-за похорон и отменённого собрания, но Эрвин вопреки всему молчал, наблюдая за низвергающимися с небес струями воды. Такой ход развития событий не устраивал Леви, уже успевшего развернуть у себя в голове целый сценарий, где Эрвин попытается завести светскую беседу, а Леви непременно съязвит что-нибудь особенно колкое, и они погрузятся в долгое молчание. Минуты медленно текли, уподобляясь воде, стекающей с тротуара в придорожную канаву. Эрвин упорно молчал, будто назло Леви, и тот, не выдержав, вдруг спросил: — А ты чего не пошёл на похороны? — Не хочу, — пожал плечами Эрвин, — я уже ничем не помогу этому человеку. — А тут, на собраниях, ты, получается, всем помогаешь? — хмыкнул Леви. — Да, — Эрвин вдруг поднял голову и серьёзно посмотрел в пронзительно серые глаза напротив, — я жив, они живы, вместе мы можем наслаждаться этими мгновениями, глядя друг на друга. — Не понял, — Леви нахмурился, — какая разница, кто сейчас жив? Мы всё равно умрём. Все. Эрвин вздохнул, откинулся назад, облокачиваясь локтями на гладкую от многочисленных следов прихожан паперть. — Ну, понимаешь, не надо относиться к этому так скептически. — Тц, а как ещё стоит относиться к собственной смерти? — Леви слегка удивлённо изогнул тонкую бровь. — Ты ведь уже ничего не сделаешь с этим. Все умирают. Ты, я, бабушка в доме напротив, уборщик в церкви и даже она, — Эрвин кивнул на мокрую облезшую кошку, перебегающую через дорогу, — всех нас в конце ждёт одно. Просто нам с тобой отпущено чуть меньше, чем остальным, да и то, мы не можем знать этого наверняка. Может, эту самую кошку сегодня вечером собьёт лихач на грузовике, и я проживу даже дольше. Парадокс? — Странно сравнивать себя с кошкой, но я тебя понял, — Леви кивнул и подобрал под себя ноги, обнимая свои коленки. Больше они не говорили, а после дождя попрощались и разошлись по домам. Леви не считал себя с Эрвином друзьями, и воспринял их беседу как неожиданное откровение, порождённое дождём и мыслями о маячащей на горизонте старухе в зловещем саване. Ничего более. Поэтому он удивился, придя на следующей неделе в церковь и обнаружив своё прежнее место свободным, а Эрвина – сидящим рядом. Тот улыбнулся и тихонько прошептал: — Мне сказали, ты тут раньше сидел. Извини, что занял твоё место. Леви кивнул и удовлетворённо разместился на своём месте. Эрвина хотелось ненавидеть капельку меньше. Они не были друзьями, но Эрвин неожиданно подошёл к нему после собрания и пригласил поесть мороженого. Леви посмотрел на него как-то странно, подумал и согласился. Ванильный пломбир был вкусным, а Эрвин – интересным. Он рассказывал что-то про цивилизацию ацтеков, активно жестикулируя и забавно поскрипывая своим протезом. Леви смаковал тающую во рту сладость и внимательно слушал. Потом был парк. Они катались на американских горках, и Эрвина чуть не стошнило, хотя он упорно храбрился, бахвалясь своей крепчайшей вестибуляркой. Леви почти рассмеялся, но вовремя удержался. Умирающим не положено веселиться. Наверное. После парка они ходили в библиотеку. Леви заявил, что ему хватило ацтеков, и оттащил Эрвина от полок с томами Всемирной истории к отделу с комиксами. Развалясь в подушках прямо на полу, они разглядывали цветные картинки с динамичными сценами. — Смотри, — Леви тыкнул в персонажа на развороте одного из выпусков японской манги про борьбу каких-то великанов и людей, — на тебя похож. — Ничего не похож, — присмотрелся Эрвин и нахмурился, — ты его брови видел? Какие-то гусеницы мохнатые, ей Богу. — Хо, вот поэтому и похож, — ухмыльнулся Леви, помолчал и добавил, — а ещё он тоже безрукий. — Как это – тоже? — улыбнулся Эрвин и согнул свой протез в локте, — у меня с конечностями порядок. Они посмотрели друг на друга. Уголки губ Леви предательски дёрнулись вверх. Он держался ровно тридцать две секунды перед тем, как расхохотаться во весь голос, за что их с Эрвином вытолкала разъярённая библиотекарша. Эрвин подумал, что нагоняй за нарушение тишины в библиотеке был малой платой за возможность услышать столь звонкий смех, в котором серебрились переливы нежных колокольчиков, шум апрельского ветерка и чириканье вернувшихся с зимовки первых ласточек, о чём он и сообщил Леви именно в таких эпитетах. Леви растерялся. Ненавидеть Эрвина хотелось чуть меньше, чем совсем. Они не были друзьями, но Леви вдруг пригласил Эрвина посмотреть на закат с городских крыш. Как назло, лифт в выбранной многоэтажке оказался сломанным. Эрвин задумчиво пожевал губу, глядя на слегка осунувшегося Леви, приценился и неожиданно подхватил его на руки. Леви не мог пройти без одышки даже пролёт, и Эрвин прекрасно об этом знал, а потому стоически нёс его на крышу. Они делали передышки через каждые два этажа, из-за чего весь подъём занял чуть ли не полчаса. Леви хотел вывернуться, но Эрвин был непреклонен. Пришлось притихнуть. На лбу Эрвина от напряжения выступили капельки пота, и Леви неосознанно вытер их рукавом. Эрвин удивлённо вскинул брови, кивнул и пошёл дальше. Закат был красивым, голуби – громко воркующими, губы Эрвина – сладкими. Леви не собирался целоваться, но в глазах Эрвина блики заходящего солнца почему-то переливались особенно ярко, удержаться не получилось. Эрвин слегка отстранился, внимательно посмотрел на Леви и поцеловал его сам. На обратном пути лифт оказался удивительным образом работающим. Эрвин хмыкнул и сглотнул. Леви наблюдал, как завороженный, за дёрнувшимся под нежной кожей кадыком, а потом обнаружил себя самым бесстыдно образом вжатым в стенку жалобно взвизгнувшего лифта. В общем-то, возражений против не было. Время шло против них, и они оба это прекрасно понимали. А потому Леви, откинувшись на смятых простынях в кровати у Эрвина, вздохнул: — Мы ведь не друзья? — Хм, не думаю, что то, чем мы занимались только что, можно назвать дружеским времяпрепровождением, — ухмыльнулся Эрвин, выныривая из-под одеяла. Он снял свой протез, и теперь солнечные зайчики довольно устраивали хороводы на бледной культе. Леви погладил обрубок кончиками пальцев, прижался лбом к мерно вздымающейся груди Эрвина, вздохнул. Слова были не нужны. Потом ещё был кинотеатр с тихими поцелуями на самом последнем ряду, выставка, где они впервые держались за руки, не задумываясь о том, как это выглядит со стороны, каток, где Эрвин врезался в бортик и хохотал, развалившись на льду, а Леви успел его сфотографировать. Снимок вышел смазанным, потому что у Леви самого тряслись руки от смеха, но всё равно красивым. Было много всего. Леви терялся в этом калейдоскопе чувств и думал, что он слишком счастлив для подростка, умирающего от рака. Они больше не говорили о смерти, но каждый день, отправляя Эрвину утреннее приветствие, Леви молился, чтобы тот прочитал его, улыбнулся по ту сторону экрана и незамедлительно ответил. И он отвечал. А потом была больница. Эрвин лежал, опутанный трубками, и выглядел чуждым в этой стерильной палате и больничной койке. Леви не плакал. Он терпеливо сидел в коридоре и ждал. Ждал, что всё вернётся на круги своя, Эрвин встанет, улыбнётся, непременно чмокнет Леви в самую серёдку макушки, и они пойдут. Неважно куда, главное – вместе.

***

Леви вышел из церкви и присел на ступеньки, вытягивая ноги. Он расслабил галстук на шее и зажмурился, подставляя лицо нежным апрельским лучам. Тепло. Эрвин остался в той палате – Леви хотелось бы верить, что навсегда. Так было бы проще. Проще, чем вспоминать, как крышка гроба захлопнулась, навеки скрывая от всего остального мира угасшую улыбку, светлые пряди волос, красиво уложенные напоследок, и глаза, теперь закрытые, а раньше – чистые, глубокие и невыносимо прекрасные. Остеосаркома коварна, мир жесток, а Леви разбит. Рядом с ним на ступени запрыгнула кошка и жалобно мяукнула. Леви с неохотой разлепил покрасневшие глаза и с укоризной посмотрел на тощее животное. Несправедливо получилось. Леви ненавидел грязь, тараканов, автобусы, нарушающие расписание, харкающих посреди тротуара пьяниц, подгоревшую овсянку, чай с сахаром, слякоть, разводы на полу, педофилов, пенку на молоке, собрания группы поддержки и Эрвина Смита. Последнего даже больше, чем всё остальное вместе взятое, за то, что его больше не было рядом.