The moment you hold me

«I see you, you see me How pleasant this feeling The moment you hold me I missed you, I'm sorry I've given what I have, I showed you I'm growing The ashes fall slowly As your voice consoles me *Я вижу тебя, ты видишь меня. Как приятно это чувство В тот момент, когда ты обнимаешь меня. Я скучал по тебе, прости меня. Я отдал всё, что у меня есть, Я показал тебе, что расту. Пепел медленно осыпается, Пока твой голос успокаивает меня»

      Будильник. Въевшаяся в подкорку мелодия не особо помогает проснуться. Вечно мёрзнущие пальцы поворачивают ключ в замке зажигания. Отчёты. Выезды. Перестрелки. Больница. Снова отчёты. И так без конца.       Мир детектива Рида иссечен пулями, белел рубцами старых и новых шрамов, насквозь пропитался сигаретным дымом пополам с обезболивающим и изъятой на месте преступления наркотой. Он выглядел едва ли ярче дешевого кофе в полицейском управлении – такой же черный и горький, что обжигает нутро. Этот мир вмещал в себя столько неприкрытой злости, что коллегам оставалось лишь удивляться, как за Ридом ещё не плавится пол от ядовито-желчной ругани. В нем не было места искренности и открытости – всё равно, что ждать щенячьей радости от дикого зверя, крепко удерживаемого цепью регламентированных законом обязательств. Только успевай одергивать руку от ощеренной в хищном оскале пасти, спиной чувствуя, как тебя провожают сузившиеся щели не глаз – голодных болотных огней. Всегда настороженные, предупреждающие: «Сунься, и ты захлебнёшься». В гнилом болоте, кипящем внутри. В агонии одиночества, черной дырой, растекающейся там, где у людей сердце, а у бездушных машин тириумный насос.       Детектив Рид не терпел прикосновений. Он никогда никого не обнимал.

***

      Челюсть неприятно опухла. За порванную рубашку ему снова устроят выволочку. Ну и пусть. Что-что, а задираться Гэвин умел не хуже других мальчишек. Особенно, если видел, как достаётся другим. Плевать, что ему всего десять, а придурку Полу четырнадцать и он лучший в бейсбольной команде. Сильный, но тупой как пробка. Вечно донимает младших, особенно тихоню Стиви. Вот и сегодня он в очередной раз полез к нему со своими загребущими лапами и разбил очки. Конечно, Гэвин не стал стоять в стороне. Поэтому его оставили после уроков, да ещё и пригрозили выкинуть из школы, если так и дальше пойдёт.       Пахнущая сыростью тряпка отправилась в мутную воду. Наконец его общественно-полезные работы закончились, можно идти домой и готовиться получать взбучку. Решительно утерев нос рукавом, Гэвин закинул школьную сумку на плечо и хлопнул хлипкой дверью классной комнаты.       Погода оказалась такой же противной как содержимое железного ведра, с которым он возился последние несколько часов. Улицы были привычно безлюдны. Собирался дождь. Гэвин поглубже натянул капюшон толстовки. Он шел, погруженный в свои мысли, из которых его выдернул резкий крик. «Помогите!» – кричали со стороны одного из темных переулков, где по ночам патрульные машины не раз устраивали облавы на наркоманов.       Гэвину понадобилась доля секунды, чтобы понять – кричит Стиви. Закинув сумку за спину, он ломанулся на голос. Сердце билось где-то в горле, когда он забежал в тупик с мусорными баками и увидел мужчину с длинными немытыми волосами в грязной синей куртке, вжимающего в стену свою слабо сопротивляющуюся добычу.       – Заткнись и выворачивай карманы, щенок!       Под ногой хрустнуло горлышко разбитой бутылки. Быстрее, чем мужчина успел обернуться, Гэвин подхватил спасительное оружие и кинулся на обидчика, шипя:       – А ну пусти его, урод!       Мужчина такой прыти не ожидал, и первый удар пропустил. Острые края соскользнули с заскорузлой джинсы, едва поцарапав. Этого хватило, чтобы удерживающая Стиви цепкая хватка разжалась. Но уже в следующее мгновение чужие пальцы сомкнулись на шее Гэвина. Воздуха отчаянно не хватало, но мальчишка продолжал брыкаться, что есть сил прописав по лодыжке. Над ухом раздалась отборная ругань, и почти сразу что-то врезалось ему в живот. В глазах потемнело. Его дернули за волосы и приложили о край мусорного бака, а потом швырнули к стене как котенка. Все тело горело, в голове звенело от боли, притупляющей возможность ориентироваться в пространстве. Единственное, что Гэвин отчетливо понимал – рядом его друг перестал звать на помощь. Он перевернулся на живот, сплевывая вязкую слюну, отдающую железом. Словно в замедленной съемке он увидел, как Стиви неумело набрасывается на мужчину со спины, тот отмахивается, рука с выкидным ножом по инерции уходит вниз, и лезвие вонзается в горло. Голубые глаза стекленеют. На воротнике шерстяного джемпера разрастается влажное черное пятно.       – Вот дерьмо! Какое же дерьмо! – Убийца широко раскрытыми глазами смотрит на Стиви, а потом оборачивается к Гэвину. – Это все из-за тебя, ублюдок малолетний!       Тяжелый ботинок впечатвается Гэвину прямо под ребра. А потом еще и еще, пока по округе не начинает раздаваться завывание сирены. Мужчина напоследок еще раз двинул по ребрам, вытащил какой-то сверток из куртки Стиви и рысью кинулся из переулка.       Левый глаз заплыл и почти не открывался, правый пострадал меньше, позволяя различить нависающее серыми комьями ваты небо над головой. Дождь смешивался со слезами ярости и стекающей по переносице кровью.       «Я больше никогда не буду таким слабаком. Я вырасту, и заставлю каждого такого урода...» – додумать он не успел.

***

      – Какого черта ты здесь делаешь? – Выдохнул сквозь зубы детектив Рид, но оборачиваться не стал, заслышав за спиной шаги.       Ричард молча встал рядом. Невзрачное надгробие, надпись на табличке: «Стивен Роджерс, 2002-2012».       Детектив выглядел более угрюмым и уставшим, чем обычно. Белки глаз покраснели, тени под ними стали еще чернее. Спина и плечи напряжены, будто тугая пружина. Руки скрещены на груди, ногти впиваются в кожу под закатанными рукавами рубашки.       – Я же сказал: катись отсюда, иначе я тут все тириумом разукрашу, и твои запчасти смешаются с гравием. Как ты вообще меня нашел?       Вопрос был риторическим, но именно на него RK900 посчитал нужным ответить, проигнорировав первую часть фразы.       – Всё управление знает, что девятого ноября вы берете отгул из года в год. Анализ остальной необходимой информации занял одну минуту семнадцать секунд.       – Поздравляю, дело раскрыто. А теперь проваливай, пластиковый Шерлок Холмс, ладно? Третий раз повторять не буду. – В голосе не было гнева, скорее безразличие. Из позы ушло напряжение, плечи опустились, да и сам Гэвин как-то ссутулился, продолжая смотреть прямо перед собой.       Ричард продолжал стоять, анализируя информацию по запросу «Стивен Роджерс, 2012». Процессор обрабатывал данные, полученные из новостных статей двадцатилетней давности.       «Подростков из неблагополучных семей вовлекают в хранение и сбыт наркотических веществ».       «От зависимости к трагедии: участились случаи убийств в состоянии наркотического опьянения. Возраст жертв: от десяти до шестнадцати лет, проникающие колотые раны. Центральный департамент полиции призывает не оставлять детей без присмотра. Усилены патрули в юго-восточной части Детройта».       «Убийца-наркоман должен быть пойман. Граждане горда объединяются в бригады и готовы вершить самосуд, пока власти бездействуют».       «Предполагаемый подозреваемый – двадцатисемилетний Скот Уильямс умер от остановки сердца во время допроса».       Диод вспыхивает желтым.       – Вы потеряли близкого человека из-за серийного убийцы?       Гэвин опускается на скамейку и роняет голову на руки. Когда RK900 уже прогнозирует отрицательную вероятность получения ответа, тот начинает говорить, захлебываясь в потоке эмоций, которые больше не в силах сдерживать.       – Я был ребенком. Если бы не копы, сдох бы в той же подворотне, что и Стиви. А этот сукин сын еще и ушел от наказания, просто отъехал от передоза. Это неправильно. Несправедливо. Поэтому срать мне на то, что обо мне говорят. Это не они просыпаются в холодном поту, потому что снова и снова слышат мольбу о помощи. На них не смотрит изо дня в день собственное отражение, незаживающим шрамом напоминающее об ошибке. Они не слышат детский голос после каждого ушедшего от облавы говнюка: «Почему ты не помог мне, Гэвин? Почему снова не справился?» Тебе этого не понять, – «неудачи нет в программе», или как это у вас называется? – Детектив отнимает руки от лица, смотрит загнанно. «Пульс учащенный. Уровень стресса восемьдесят четыре процента» – считывает сканер. – Я из кожи вон лезу, чтобы ни одна мразь не могла заставить меня чувствовать себя слабым снова. Но с гребаными андроидами я снова десятилетний сопляк, который не может ни хрена. Я бешусь, потому что, если произойдет сбой или еще какая-то херня, из-за которой вы пойдете убивать людей, я не смогу вас остановить. А после смерти меня ждет кремационная камера или земля с червями. Не будет реактивации. Не будет второго шанса. Но черта с два я смирюсь с этим. Запомни, что я сказал. Тронешь хоть одного невиновного – я из ада за тобой приду, заберу с собой и переплавлю в такую хреновину, что лучше бы из тебя тостер сделали.       Диод уже давно заливается тревожным красным.       – Многие в полиции сталкиваются с подобным. Ты не один такой. Это тяжелая работа, но без тебя и твоих коллег что станет с этим миром? Отталкивая других, ты только разрушаешь свой и чужой защитный механизм, не позволяющий спиться или совершить самоубийство. – Рид только качает головой. Как будто он сам не знал, что в полицию мало кто приходит из-за чистого стремления делать добрые дела, роняя розовые сопли. И зачем он вообще позволил себе это нытье. Стало только хуже.       RK900 замечает, что его слова негативно отразились на психическом состоянии детектива. Он подходит к нему и садится рядом, чтобы видеть глаза.       – Я тоже сейчас дестабилизировал ваш защитный механизм, простите, детектив. Я был не прав. Вы поделились конфиденциальной информацией, которая позволяет мне прийти к заключению, что за год совместной работы ваше отношение ко мне изменилось. Полагаю возможным ответить вам тем же. Гэвин, – в голосе послышались едва ощутимые помехи. Система панически сигнализировала о неотвратимо пересекаемой границе, отделяющей андроида от девиантности. – Единственный серьезный сбой, который со мной произошел, из-за тебя. Я всегда буду на твоей стороне. Не дам тебе умереть. Один раз у меня уже получилось.       Гэвин не приставляет к его виску пистолет. Не пытается ударить. На матерится и не уходит в машину. Он выглядит потерянным. Нечеловечески уставшим. У Гэвина потрясающе красивые лучистые глаза – как краски на одном из полотен Карла Манфреда, которые однажды Ричарду показывал Маркус. Глаза, в которых чувство вины и разочарования все же отступало перед чем-то пронзительным и очень, очень личным, для чего пока не получалось подобрать нужных слов.       Они встают и идут вдоль ровных рядов надгробий и памятников. Когда впереди показывается силуэт стоящей у входа на кладбище часовни, Гэвин вдруг останавливается. Тогда Ричард подходит ближе, опускает одну руку на плечо, другую кладет поперек спины и привлекает к себе.       Гэвин никого не обнимал. С того самого дня, как убили Стиви. Впервые за двадцать семь лет он почувствовал, как руки тянутся к черно-белой униформе, уступая желанию коснуться того, кто, не будучи человеком, сумел стать для него гораздо ближе всех окружающих его людей.       Он обнимал своего напарника, уткнувшись носом в плечо, ощущая исходящее от его корпуса мягкое тепло, и то, как возросла мощность работы тириумного сердца. Болезненные воспоминания детства постепенно вытесняли другие, неизменно хранящие мягкие синие отсветы диодного кольца. Вместо разочарования – крепко удерживающие его над пропастью длинные белые пальцы, с которых соскальзывал скин, – «Не сдавайтесь, детектив, у нас еще достаточно работы». Вместо упреков – молча протянутая зажигалка и куртка, накинутая на плечи, – «Если не хотите, чтобы завтра утром я пришел к вам домой с полным пакетом жаропонижающего и обезболивающего. Жду вас в машине». Вместо презрения – нарушение приказа держаться позади и готовность пожертвовать собой, – «Умереть можно, если ты живой. А я просто высокоэффективная машина для расследования преступлений. Постарайтесь не нарваться на неприятности, пока меня не будет рядом, детектив».       Гэвин сглатывает вставший в горле ком. «Ты намного больше, чем просто машина».       – Ричи? Мне с тобой охренительно повезло.