Колыбельная на ночь

Сюэ Мэн впал в фрустрацию. Хотелось чего-то, и было всё для осуществления...но чего именно он хотел? Хотелось всё и сразу...но больше всего Цзымин желал вернуться. Он не видел себя в этом мире, и уж тем более не видел в себе главу пика Сышэн: только недавно он был птенцом феникса, самой настоящей восходящей звездой, смотрел на отца и мечтал стать таким же, как он. Грезил о лёгком жизненном пути, постеленном для него, красному ковру к власти...но он и подумать не мог, что всё окажется совершенно не так, как в его детских мечтах. Всего-то какие-то двадцать лет тому назад матушка качала его на руках и не спала по ночам, сидя у его колыбели...а сейчас не спал он, свесив голову над выведенными на чёрном мраморе, строками: "Любовь отца Незаменима. Верность недосягаема. Сюэ прекрасен." Возможно, увидев последнюю строку, глава бы громко рассмеялся, держась за живот. Общипанный феникс, слишком рано перескочивший стадию формирования, взросления...он потерял тягу к жизни, всё стало для него безразлично, а мир окрасился в серый. Если раньше он съёживался от одного только упоминания алкоголя и пил лишь по праздникам, и то, когда на этом настоит отец, чтобы воспитать в нём мужской дух, то сейчас ему не составляло никакого труда напиться до беспамятства ни с того и ни с сего под вечер в будний день. На то рядом с и ним сосуществовали близнецы, присматривающие за ним и облегчающие это невыносимое чувство бытия. Раскинувшись на холодной лестнице дворца, как оборванец, а не как глава, Сюэ Мэн безо всякого смущения дул с горла "Белые цветы груши", жмурясь от высокого градуса. Залпом выпив пол кувшина, он откидывается спиной на ступени и запрокидывает голову. Глаза заволокло пеленой, но он продолжал смотреть в тёмное небо, вскоре боковым зрением увидев чей-то размытый силуэт, своей белизной сливающийся с белоснежным снегом, блестящим на свету, исходящем от ночных фонарей вдоль тропы, ведущей во дворец. Однако он даже не дрогнул - как смотрел на бесконечно тёмный небосвод, так и продолжал смотреть. А, впрочем, переводить взгляд было вовсе необязательно, чтобы увидеть возникших близнецов. – На небе ни одной звезды...– Бессвязно промямлил Сюэ Мэн, обнимая кувшин Белых цветов груши. Одного только сказанного им предложения было более чем достаточно, чтобы братья тут же поняли, что этот кувшин был далеко не первым. – Молодой господин пьян.– Отрезал старший Хансю, после чего раздался дрожащий голос феникса: – Хочу, чтобы была хоть одна...– Поджав губу, не сводил взгляда на две тысячи ярдов с тёмного неба молодой глава. – ...– В глубине души старший взвыл, когда сердце в очередной раз облилось кровью при виде такого безжизненного, точно выпавшего из гнезда, птенца. – Надо же, удивительное какое дело! Неужели у молодого господина после первой же чарки перед глазами не пляшет всё поднебесье?– По-птичьи склонив головы со старшим и переговорив взглядами, младший забирает у Сюэ кувшин, после чего вместе с братом обступают его с обеих сторон и подхватывают за обе руки себе на плечи, внося во дворец. – Вы двое...невыносимы.– Всхлипнул пьяный в стельку Сюэ Мэн, вскоре оказавшись на мягкой, недавно сменённой постели, где его, обессиленного и замотанного, раздели в четыре руки и еле как, но всё-таки замотали в спальные одеяния. Когда с переодеванием было покончено, близнецы без особых усилий скинули верхние одеяния, под которыми уже было спальное. Разгрузив сумку цянькунь, старший Мэй отправился поджигать благовония на ночь, в то время как младший укрывал слабо хмурящегося и забавно морщившего нос, Мэн-Мэна, сидя слева от него и заводя холодные пальцы в его волосы и распуская их вместе со своими. Миг, и волнистые длинные светлые пряди падают на лицо Сюэ Мэна, заставляя его брови расслабиться, а глаза медленно открыться. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но этиловый спирт обжигал горло, и всё, что он сумел выдать, это тихий хрип, заставивший младшего прыснуть от смеха: – Мэн-мэн что-то хотел сказать?– Спросил оный, перекидывая струящиеся волосы на одно плечо и ложась рядом. – Не называй меня так.– Фыркнул Цзымин, переворачиваясь на другой бок и отворачиваясь к нему спиной, всем своим видом показывая, что повторять не собирается. Однако это никак не помешало младшему мягко обнять его сзади, скрестив ладони на оголённом, и, между прочим, горячем животе Цзымина, отчего тот тихо зашипел, словно свежевыкованный клинок, опущенный в ледяную воду. – И убери от меня свои куриные культяпки...– Пробурчал Сюэ Мэн, вот так легко сравнивая эти изящные руки с куриными лапками. Ну что это, если не любовь? Мэй улыбнулся в прищуре глаз, тонкими и холодными пальцами, было, возжелав пощекотать этот горячий пузень, что быстро заметил старший, вовремя остановивший его одним только презрительным взглядом...ибо нечего раздраконивать Цзымина перед сном. Старший лёг рядом и подпёр голову рукой, опираясь локтём на изголовье кровати... Сюэ Мэн не так задолго после просто-напросто отрубился, уткнувшись носом в живот старшего Хансю. И если Сюэ Мэн ложится сразу, то братьям Мэй предстоит дождаться, пока он заснёт, чтобы проследить за циклом сна - в частности, за тем, в какой промежуток ночи его проберёт и сколько это будет продолжаться, дабы понять, насколько эффективны все те лекарства, на которые они тратят целое состояние. Как бы не кровоточили их сердца, пока они наблюдали за ворочающимся от кошмаров, и говорящим во сне Мэн-Мэном, это было необходимо для его же блага. За время сна Сюэ Мэн неоднократно сменил позу, в этот раз лёжа, свернувшись калачиком, лицом к младшему, во сне то хмурясь, то морща нос, то и вовсе трясь носом о постель и ворочаясь в попытке найти наиболее удобную позу. Тогда младший наклонился над его лицом и заставил почувствовать лёгкие прикосновения волос напряжённого лица, почувствовав которые, оно тут же успокоилось и расслабилось, что улыбнуло братьев, однако сразу после брови Мэн-Мэна сошлись вместе и изогнулись домиком, и по его левой щеке медленно скатилась слеза. Он тихо проскулил пропавшим голосом... – Мама... И вот он снова лежит в колыбели один и не спит, однако стоит ему лишь взвизгнуть, как чьи-то нежные руки поднимали его и качали над колыбелью, в лицо лезли чьи-то волосы и начинал тихо убаюкивать чей-то голос...нет. Нет, не чей-то...это был голос его родной матери, а где-то позади мольбы мужского сонного голоса, зовущего супругу обратно греть постель, где без неё так холодно и совсем не спится...но мать-стальная-воля не уходила до тех пор, пока малыш не уснёт. Ван Чуцин наклоняла голову вперёд и её волосы падали на лицо Цзымина...удивительно, но этого хватало чтобы он успокоился и тут же уснул, и почему так было, не знал никто: ни слуги, ни родители – все могли лишь гадать, ведь даже сама госпожа Ван не знала истинной причины, что уж там о главе, вывод которого заключался в том, что его сын "слишком уязвим к женским ласкам уже в столь юном возрасте, так что же будет дальше?" что не могло не рассмешить Чуцин, а потому они лишь посмеялись и дружно забыли. Это воспоминание было очень далёким и таким неосязаемым, исходящим прямиком из раннего детства, когда он был ещё совсем грудным младенцем...удивительно, что он вообще это запомнил. Но сейчас всё становилось понятно...эта щекотка напоминала ему о матери. О том, что она рядом, и никуда не уходила...ничью щекотку он не признавал, и только мамина заставляла его успокаиваться. Глядя на это младший поднял брови в удивлении, не ожидав, что это вызовет у Сюэ Мэна...такие ассоциации. – Мэн-Мэн... Старший Мэй с горечью вздохнул, протягивая младшему заоблачную пилюлю, которая уже вскоре оказывается во рту страдалица. Младший даёт слабость и обмякает при виде такого несчастного птенца феникса... Он ложится поближе, утирает слезу с его щеки и укладывает жалобное личико на своей груди, ложась на его голову своей и прикрывая глаза, избавляя от лишних мыслей в своих всепоглощающих объятиях. Старший шмыгнул к ним под одеяло и точно так же тепло обнял Сюэ Мэна со спины, щекой расположившись на чужой горячей шее, вместе с младшим с обеих сторон охлаждая прохладой своих тел. Близнецы не только избавили его от кошмаров, но и помогали ему каждый вечер найти пристанище найти дом в их объятиях. Ночью запах сандаловых благовоний, а на утро как в тумане...объятия со всех сторон...Сюэ Мэн ни за что не признается, но он любит это больше всего на свете.