Ангел-хранитель

      Слава всему, что там существует на небе, он был жив. Глаза постепенно и ненадолго открывались, слабо, бегая, фокусируясь. Он измученно улыбнулся — хорошо. Очнулся. Свалив глаза в кучу — ещё не очухался — покосился на наблюдателя. Володя. Пришёл все-таки. Говорил же ему, что не надо. Что он — дикий волк — умрёт сам. Гордо. Не получилось, не добили его. И что же? Скончался бы в одиночестве. Просто вот так — от жажды, голода, слабости… Пф-ф-ф. Что за чушь? Такие обыденные вещи не могут убить. Виталя привык всё делать с пафосом, на разгуляй — материться только трёхэтажно, играть только метал. Умирать только в серьёзных драках. В принципе, оно и правильно…       Но Холсту всё равно жаль было. Кого? Его. Себя. Да всех жаль. Он не такой… Сильный. Да, Виталя, хоть и хрупкий, с нежной чуткой натурой, которую открывает не каждому, был намного сильнее его. Нет, он не жалел, что связался с этим уличным уголовником-байкером. Это было самое прекрасное, что вообще случалось в жизни. Такая радость потом видеть этого парня, со шрамом на лице, кровью и рваными ранами на всём теле, с разбитым виском, живым. Ох, сколько же раз он вытаскивал своего шебутного приятеля из всевозможных передряг. Со свалок, полуживого или совсем почти нет. Из каких-то оврагов, из рек. У Витали была способность — если он брал себе принцип, то сама судьба беспрекословно слушалась его и не допускала.       Вот и сейчас он жив, хотя был буквально один на двадцать. Доказывал что-то опять. Духовное. Душевное… Опять про то, как жить жизнь, как спасать душу. Да такого в священниках не хватает. Рьяного, бессмертного, неотступного. Он борется… Да вообще до конца. Останется от него лужица, и та выпьет тебе всю твою кровь, когда в неё наступишь. Володя это понял. Понял и свою должность при партнёре — Ангел-хранитель. Да. А что?       Вытаскивал отовсюду. Защищал. Покрывал. А за репутацией Дуба было уже как за каменной стеной. Потому что столько одновременно страха в глазах друзей и уважения в глазах врагов он ещё не видел ни разу, ни у одного. Володя следовал повсюду за подопечным, и ни разу его никто не тронул. Ни один волос, как говорится в духовных книгах, обожаемых Виталей, не упадёт с головы вашей без моей воли. Это было странно, но, на удивление, работало.       Возможно, Дуб и сам не до конца понимал свои принципы. Но когда этот человек накидывал косуху, подводил глаза, брал шлем под мышку, с уверенным и холодным видом садился за байк и кидал пригласительный взгляд на Ангела, тот готов был слушать его бесконечно, потому что в такие минуты человека убедительней и красноречивей было найти невозможно. Да, он опять ввяжется в войну во время борьбы за мир, он опять останется полумертвым здесь, в смертной жизни, в попытках доказать бессмертие жизни после смерти. Да, он вновь поставит на колени того, кому должен поклоняться. Да, опять будет лежать в лесу среди бурелома. Красиво лежать. Володя не представлял, как Дуб так мог — он был красив абсолютно всегда. В пьяни. Спросонья (тут нечего говорить, это был котёнок высшего класса). Во время ласк — со своим Ангелом… Всегда, в общем. Володя просто жил и пытался найти объяснение хоть чему-то в жизни парня. Хотя, какой парень… Они прожили вместе невесть сколько лет. Им всегда оставалось двадцать семь. Восемьдесят пятый год. Двадцатый век. Они были молоды…       Хотя, это наверно, и есть уже жизнь после смерти. Рай. Ну или ад.       А, да, в СССР же нет жизни вечной. И что, тьфу… Пусть появится. Так рассуждал Виталя. Да. А что?       Бессмертие — штука сложная. А может, его и нет. А может, мы все бессмертны, но не все об этом знают. Дуб был в собственном роде миссионером, замученным за проповеди. Когда лежал, весь прекрасный и ангельско-демонский в своей же крови. С поразительной улыбкой. Обворожительной, доброй. Неземной. Это… Это было как доказательство всех тех его суждений, тех книжек, которыми был заставлен весь дом. Просто как тот факт, что байк не напрасно вылетает в наездником из гаража семь раз в неделю, что не напрасно льётся кровь невинного, а может, и виновного. Что просто выживают в этом лютом мире не все. Выживают избранные. А он определённо таким был, пусть и не знал. Он просто считал это всё своим долгом — наступать на одни и те же грабли, спорить со всеми людьми, которых считал нужным. Его душа была многограннее всех тех душ, которые вообще есть в мире и, наверно, вообще Вселенной. Он был… Своего рода Мессией, что ли.       Тем, кого не признали, тем, за спиной кого гремел гром, тем, кто не мог умереть, не выполнив долг. Так было надо, и сделать невозможно. Судьба была ему покорна. Он нёс свой крест, пока крест нёс его.       А Володя был за спиной. Всегда. Когда гремел гром. Когда была будто смерть. Будто с рождения. Ну… правда всегда. Он бросил остальную жизнь ради одного мужчины. Не знал, как это произошло. Не замечал ничего, кроме Витали. Он стал его первым и единственным, молнией, озарившей небо, когда то было чёрным, как ворон. Светом в конце тоннеля. Только где этот тоннель? Впереди? Он находится в начале тоннеля, то есть идёт его наоборот? Такова его участь, и судьба покорна телохранителю Повелителя судьбы. Виталя был для него всем. Он знал, что он-то для Витали был не всем. Всем была и душа, помыслы, и байк с духом скорости… Всем был весь мир, что уж об этом говорить. Он так рьяно закоренел в этом мире, что уже не мог уйти в мир иной, про который пел. Не мог своим низковатым спокойным голосом сказать свои последние слова, потому что любые слова никогда не становились последними. Он говорил и говорил, он сказал больше всех людей на Земле. Он говорил даже не говоря, он просто смотрел на человека и человек слышал то, о чем он говорит.       Если бы Володя не был явным свидетелем такого феномена, то никогда бы в жизни (а была бы она в другом случае?) не поверил, что такое возможно. Что можно лишь с помощью музыки — слышите — музыки — так навсегда изменить всю свою жизнь и в принципе Судьбу. Такой человек был просто… А кем он был? Человеком ли? Нет, он был посланником… Посланником самого себя.

***

      Сзади пахнуло мокрым холодным воздухом. Прохладно для октября, однако. Володя сильней закутался в кожанку, кидая очередной взгляд на Дуба. Тот будто и не думал вставать. Разметавшиеся каштановые кудряшки лежали в произвольном порядке. Голые стволы сосен окружали мужчин со всех сторон — это была лесная чаща.       Виталя внезапно глянул обновлённым взглядом на Холста, а потом куда-то за его спину. Володя, удивлённый, обернулся — кто бы это мог быть — и онемел. Тяжесть сырого воздуха не зря витала вокруг. Не зря это произошло после очередной полусмерти. Пышное чёрное одеяние, растрёпанное, где-то порванное. Клочья висят прямо так. Высокая стройная фигура, красивая. Было просто не отвести взгляд. Её бледная кожа, чёрные глаза, смотрящие прямо, свысока, но с уважением, тёмно-каштановые волосы, собранные в косу и спускающиеся до пояса. Полные тёмно-красные губы, трепещущие ресницы. Она была прекрасна в своей бледности и сумрачности…       Если бы Володя не знал, кто это, он бы принял прекрасную Девушку за металлистку, за преданную своему делу и мотоциклу девушку. Но это было лучше… И страшней. А кто не будет бояться, если увидит Смерть? Но она была достойна уважения, которое сама излучала. Спокойствие. Она была прекрасней всех, и по красоте, и по духу могла состязаться только лишь с Виталей. Сейчас они без слов смотрели друг на друга, ожидая чего-то… — Что же ты молчишь, Виталий Алексеевич? Почему же не спрашиваешь меня, Мессия нашего времени? Я не за телом твоим смертным пришла и не за душой бессмертной. Я к тебе пришла. Ну, рассказывай, Владыка тьмы. — Матушка-Смертушка. Знаю, ждёте вы меня давно уже. Не могу, люди оказались менее умны. Я нашёл лишь один способ. Проповедовать. Ты рада, что столько людей пришло на путь правильный? Матушка, а ведь правда. Не надо мне на Небо пока. Не могу я их бросить, полюбились. Вон, Вова, например… — Ангел? И ты здесь. Как же мне повезло нынче. — Смерть перевела тёплый, если такое слово могло относиться к Смерти, взгляд на Холста. — Береги его, Владимир. Он — алмаз, который без огранки идеален. Он один сейчас, кто живёт так, и один, который всё делает правильно. Ну или неправильно, но мне точно импонирует. Не зря вы сошлись… Виталя — он у нас такой. Ты ему нужен. Светлый, верный, твёрдый. Тебя никто не тронет, пока брат мой живёт здесь, в мире смертных. — Дальше девушка перешла на шёпот, обращаясь всё так же к Ангелу. — Он родился здесь, как Посланник… От меня, наверно. Он правда мой брат. Только не помнил ничего. Он нашёл верный путь, нашёл тебя. Судьба ведёт его, точнее, он ведёт Судьбу, и много человеческих жизней с помощью его на путь верный встанет. Пусть так, пусть так… Все придут по-разному, но потом вернутся к самому истоку Реки судеб. Виталя их проведёт. А ты, Светлый, лети за ним. Храни его, и тогда вы никогда не выберетесь из замкнутого круга судеб человеческих. Ты будь святым, он будет тёмным. Круг не порвать, не закончить, только если вы вернетесь к началу. Вы на полпути. Храните друг друга. И вечно вы будете вместе, и никому не разлучить вас. А я уж устрою вам жизнь, полную риска.       Смерть, шурша подолом платья, растворилась в утреннем тумане. Виталя тепло улыбнулся. — Ну что, пошли, Ангел. У тебя вон, крылья…       Крылья-то и правда были…