Полушёпотом

Хейзел проснулась от сквозняка, пробежавшего по высунутым из-под одеяла голым ногам. В тот же момент, когда она, сонно ворча, открыла глаза, сквозняк прекратился, где-то внизу приглушённо хлопнула дверь и наступила абсолютная тишина. Не было слышно даже старинных ходиков, что стояли в гостиной и наполняли своим звуком весь дом, до самой крыши. Эта тишина и не позволила провалиться обратно в сон. Окна были плотно зашторены, и в крохотную спальню, в которую, кроме кровати, поместился разве что видавший виды комод, с улицы не проникало ни капли света. Даже в темноте Хейзел сразу поняла, что в постели Тома нет. Простынь на его половине оказалась примятой и холодной. Значит, ушёл не пару минут назад. С шумным вздохом она села, провела по лицу ладонью, прогоняя сон, и заметила, что в приоткрытую дверь виднеются тусклые отблески, доносящиеся с нижнего этажа. Дом, снятый ими на пару недель пребывания в этих потерянных дебрях, был старым, неприветливым и ветхим. Хозяйка, старая албанская колдунья, после смерти мужа переехала к детям в столицу и совсем его забросила. Хейзел и Тому это было только на руку – всё равно на дом получше у них не хватило бы денег. Первый год после школы у тех, кто решается на традиционное путешествие, часто выдаётся финансово трудным, и особенно у таких, как они – сирот без семейной поддержки. Хейзел была уверена, что это только дело времени. Они вернутся в Англию, как только Том найдёт тот загадочный предмет, ради которого им пришлось настолько углубиться в Восточную Европу, оба устроятся на работу и жизнь станет лучше. Ступени скрипели под каждым шагом, жалуясь на свою несправедливую судьбу и немилосердное время, что иссушило и выпило из них прежнюю жизнь. В гостиной – тесной тусклой комнате с единственным мутным окном – действительно горел огонь, распространявший желтовато-оранжевый свет. Небольшой переносной очаг под маленьким оловянным котлом плясал прямо на круглом столе и был единственным источником света. Больше не было ничего: ни свечи, ни лампы. Том стоял тут же, за тем же столом, наполовину скрытый в тени. Здесь было приоткрыто окно и казалось холоднее, чем в спальне. К ногам снова прикоснулись упругие холодные струйки. Хейзел поглубже укуталась в слишком большую для её плеч белую рубашку. Рубашка принадлежала ей же и была наспех куплена в одном из магловских магазинов прямо перед отбытием на материк – в ответ на робкую просьбу одолжить ей рубашку из собственных запасов Том сделал такое лицо, что она не решилась настаивать. Но надеялась, что в будущем всё ещё переменится. Услышав, что шаги за его спиной остановились, Том оглянулся через плечо. – Из-за меня? Не хотел тебя будить. Щурясь с непривычки даже от неяркого света, Хейзел молча привалилась плечом и виском к проёму арки, отделяющей гостиную от прихожей и лестницы. Ходики бодро отстукивали свой извечный мотив. Значит, ей не показалось. Интересно, граница заглушающего заклинания находилась на границе самой комнаты или выходила дальше, ближе к лестнице? Том отвернулся и снова вернул всё своё внимание прежнему занятию. Гостиную наполнил мерный стук, похожий на тот, что обычно раздавался на уроках зельеварения в первые пятнадцать-двадцать минут, – звук, с которым серебряный нож перерезал ингредиент и встречался с деревянной доской. Вскоре глаза привыкли и Хейзел убедилась, что так оно и было: на круглом столе, в стороне от котла, лежала доска с тёмными кривыми корешками, рядом с ней находились две аккуратные кучки жёлтой пахучей травы и склянка с жабьими глазами, а ещё чуть дальше на подставке стояла раскрытая толстая книга с пожелтевшими страницами. Время от времени Том отвлекался от измельчения кореньев в мелкую соломку и сверялся с текстом. Несколько минут Хейзел молча наблюдала за тем , как он работает, и её сердце медленно заполнялось теплом. На нём были пижамные штаны из серой фланели, чуть скатавшейся на коленях, и белая футболка. Ей было много лет, ткань стала ветхой настолько, что держалась только на магии, да и та больше не могла сохранять её первозданный вид. Особенно сильно истрепался воротник, из него во все стороны торчали неаккуратные нитки, а кое-где он и вовсе расползался на две части. Том был полностью погружён в своё занятие и не обращал внимания ни на что больше, включая внимательный взгляд. Она больше не была причиной напрягаться. Только недавно Том стал доверять ей настолько, чтобы не изображать больше Мистера Совершенство. Хейзел ценила каждое такое мгновение, потому что только ей было позволено видеть его в этой домашней трогательной пижаме, сонным, растрёпанным. Только ей было позволено видеть его человеком. Перед всем остальным миром он представал Томом Реддлом, лучшим выпускником века, идеальным старостой, юным гением, будущим министром магии – тем, кто носил изумрудные мантии с серебряными пряжками, начищенные до зеркального блеска туфли и безупречные рубашки с накрахмаленными воротничками и ослепительно белыми манжетами. За воротники и манжеты отвечали лично им изобретённые заклинания – кстати говоря, тоже известные лишь ей одной, потому что признаться в создании магии «столь неизящной, низкой области» было ниже достоинства наследника Слизерина. «Бытовая магия служит лишь домовым эльфам и нищим», – говорил он. Конечно, быть ни тем, ни другим, он не желал. – Почему ты не спишь? – спросила Хейзел хриплым со сна голосом. – Потому что некоторые зелья можно варить только ночью, – ответил Том, не поднимая взгляда от доски. Вместо привычных мягких волн его тёмные волосы находились в лёгком сонном хаосе, одна прядь небрежно падала на высокий лоб, подчёркивая его бледность. – Снова экспериментируешь? – Она подошла ближе. Том закончил нарезать корешки и добавил их в котелок. Жидкость забурлила и из желтоватой превратилась в зеленовато-бурую. – Может, я помогу чем-нибудь? Быстрее закончим – быстрее вернёмся ко сну. – Нет, спасибо. Тебе не понравится то, что нужно будет делать. – Потому что это тёмная магия? – Потому что это тёмная магия, – согласно пробормотал Том, помешивая варево специальным латунным жезлом. Хейзел подошла совсем близко и обхватила его за талию, прижалась щекой к спине между лопаток и сцепила пальцы замком на его животе. – Я давно смирилась с тем, что полюбила тёмного мага, Том, – тихо сказала она. Футболка слабо пахла лавандой. Хейзел всегда любила этот аромат, но, почувствовав однажды, как дивно он раскрывается на коже Тома, смешиваясь с его естественным запахом, стала подбрасывать маленькие мешочки с сушёными цветами во все шкафы и комоды. Прикрыв на мгновение глаза она сделала вдох поглубже. Где-то под ухом твёрдо билось сильное сердце. Вдруг к этому стуку добавился глухой вибрирующий звук, спина под щекой вздрогнула: Том мягко фыркнул, мимолётно коснувшись её ладони своей. В котле лениво булькнуло вязкое зелье. – Мне могла бы и не лгать. Ты мечтаешь о том, чтобы я изменился. – Это так плохо? Том повернулся, чтобы заглянуть ей в глаза. Пришлось с затаённым сожалением расцепить руки. – Сейчас это неважно, – заявил он. – Лучше иди спать, Хейз, я закончу и приду. Но вместо того, чтобы последовать совету и вернуться под тёплое одеяло, Хейзел обошла стол, села на стул с противоположной от Тома стороны и рассеянно подтянула правое колено к груди. Жёлтая трава при ближайшем рассмотрении оказалась крестовником. Том не возражал против того, что она осталась. Ещё несколько раз помешав зелье (против часовой стрелки, конечно), он открыл банку и стал выбирать блестящие жабьи глаза. Хейзел склонилась щекой к колену и после секундного раздумья протянула руки к первому пучку крестовника. Том любил использовать в зельях цветы с нечётным числом лепестков – считал, что они обладают бо́льшей магической силой. Цветы отрывались от стебельков и беззвучно падали на стол, нужные отправлялись налево, остальные – направо. Это нехитрое занятие успокаивало, вводило в некое подобие транса. На пальцах оставались крошки жёлтой пыльцы, а воздух, изредка подрагивающий от влетающего в форточку ветерка, раскрывался новой глубиной терпкого аромата. Она пришла в себя только тогда, когда пальцы, потянувшиеся за очередным цветком, ухватили пустоту. – Мне не нравится Долохов, – произнесла она в пространство неожиданно для себя. – И чем же? – без особого интереса спросил Том, перелистывая страницу книги. Для него это не могло быть секретом. Пусть раньше она никогда не поднимала этой темы в открытую, но он не мог не замечать всех взглядов и неудовольствия, которое чувствовалось от неё за милю, стоило Долохову появиться на горизонте. – Он знает больше тёмных заклятий, чем чёртов Грин-де-Вальд, а ему только двадцать. Это должно пугать, ты не думаешь? Том наконец удивлённо поднял голову. Его брови поползли вверх столь красноречиво, что дополнительных вербальных комментариев не потребовалось. Да, он вовсе не считал тёмные знания чем-то пугающим. Напротив, в его глазах они имели исключительно притягательный оттенок. – Ничего удивительного, он ведь учился в Дурмстранге. У них тёмные искусства преподаются на должном уровне, в отличие от Хогвартса. – Несмотря на общий тон фразы, название любимой школы он произнёс с неуловимой для посторонних, но явственно различимой для всех знающих его близко людей теплотой, будто только его одно пропустил через душу. – Тем не менее, я знаю не меньше его. Что, это тебя тоже пугает? Хейзел пришлось опустить голову, чтобы спрятать в тени улыбку, вызванную ноткой ревности, которую ему не удалось скрыть. Впрочем, улыбка эта быстро исчезла. – Ты – совсем другое дело, – слабо запротестовала она. Где-то в глубине души Хейзел понимала: не совсем другое дело. Но прямо сейчас они были в старом доме, затерянном в глуши чужой страны, в воздухе разливался терпкий аромат полевых цветов, а за пределами полутёмной кухни безраздельно царила ночь. И в этой атмосфере, на этой полукухне-полугостиной, где булькало зелье, она просто не могла поставить знак равенства между ним, одетым в эту мягкую мятую пижаму, и Антонином Долоховым. Этот русский с длинным бледным лицом и жуткой кривой ухмылкой пугал её с самой первой встречи. Она произошла в Сербии больше двух недель назад, они с Томом заглянули в Белград, чтобы оценить самую большую в Восточной Европе магическую библиотеку, а Долохов прятался там от охотников за последователями Грин-де-Вальда. Короткого первого разговора хватило, чтобы понять – его компания ничуть не приятнее, чем компания Лестрейнджа. Хейзел до последнего надеялась, что он останется для них лишь неприятным воспоминанием о Белграде. Но нет. Долохов, обретя нового кумира взамен падшего прежнего, последовал за ним в Албанию. – Долохов полезен. Когда мы вернёмся в Англию, я познакомлю его с остальными. Его знания нам пригодятся. И снова – «полезен», «пригодятся», снова – разговоры о каких-то его таинственных далеко идущих планах, о которых ей не рассказывают ничего. Подробно он обсуждает эти планы за закрытыми дверями приватных комнат в пабах, под полным пологом тишины, и полунамёками обозначает на официальных приёмах в гостиных уважаемых семей. Хейзел никогда не бывала ни там, ни там. Не то что бы ей хотелось видеть перед собой презрительно-наглые лица Лестрейнджа и Мальсибера или ёрзать под оценивающими взглядами других чистокровных снобов, но она нутром чуяла, что ничего хорошего там нет. И это заставляло её нервничать. Как и то, что в ответ на любые вопросы Том лишь мрачнел, отвечал неизменное: «Тебе не о чем беспокоиться, Хейз», – и выдавливал маленькую бесцветную улыбку, которая не могла её обмануть. С тех пор, как он взялся учить её легилименции, видеть его ложь насквозь ей удавалось всё чаще. Практически везде, где они останавливались, Том находил таких «полезных людей». Иногда он казался ей похожим на паука, который плёл свои сети из харизмы, ораторского искусства и уникальной способности очаровывать любого, а затем ловил в них и притягивал к себе самых разных волшебников. Он заглядывал в их головы и обещал то, чего они хотели больше всего на свете. Не удивительно, что все они падали к его ногам. В такие моменты в голову Хейзел скреблась тревожная мысль: а может, и она попалась в эти сети? Но мысль была слишком болезненна, и Хейзел гнала её прочь. – Зачем они тебе нужны? Может, дело было в этой дивно пахнущей ночи, может, в полутьме, скрадывающей детали и превращающей реальность в сон, а может, в мерном стуке ходиков, случайно попавшим в такт прозвучавшим словам. – Я собираюсь стать величайшим волшебников всех времён. Для этого нужна сила. – А для чего тебе становиться величайшим волшебником всех времён? В ответ на это Том закатил глаза, будто её вопрос был величайшей глупостью на свете, и промолчал. Пришло время снова помешать варево. Повисший в воздухе вопрос натянул тишину до предела, и в ней очень отчётливо послышался мягкий мелкий перестук – за окном пошёл дождь. Ветер заносил через форточку ароматы влажной земли и листвы. Капли стучали по стеклу, карнизу, низкой крыше, ударялись об упругую тишину и пружинили. Хейзел, вслушивающейся в природную мелодию, некстати вспомнилось, что один из углов чердака они так и не обработали толком водоотталкивающими чарами, под утро там наверняка набежит лужа. Мордред с ней. Хейзел поправила рукав своей рубашки. На языке вертелись слова, которые уже давно там зрели, но не находили нужной формы. До этого момента. Она боялась, что они многое могли изменить, могли разозлить, но сдерживать их больше не было никакой возможности. – Хочешь, я расскажу, почему тебе так хочется этой силы? Латунный жезл для размешивания зелий с тихим звоном лёг на стол. – Ну, попробуй. Угроза, проступившая на самой поверхности этих слов, заставила сглотнуть. Однако Хейзел не собиралась сдаваться так легко. – Безопасность. Готова поспорить, ты никогда не чувствовал себя в безопасности в полной мере. Твоя мама умерла, оставив тебя одного в самом начале пути, а детство в магловском приюте никак нельзя назвать безмятежным. Уж я-то знаю. Уверена, ты сразу отличался от других, а дети такого не прощают. И ты научился защищать себя единственным способом, который не оставлял следов – магией. И страхом. Лицо Тома темнело с каждой произнесённой фразой. Хейзел ускорилась, чтобы успеть сказать всё, что запланировала. Магический потенциал его мог быть безграничен, а вот терпение – нет. – А потом ты попал в Хогвартс, – продолжила она. – Там тоже всё не было просто, по крайней мере, в первое время. Я могу только догадываться о том, что тебе, мальчику из магловского мира, без поддержки семьи, пришлось пережить на факультете, где семья значит всё… Теперь одной магии было мало. Но ты вновь использовал все карты, что имел на руках: парселтанг, интеллект, харизму… – Что, Мордред подери, ты хочешь этим сказать? – сквозь сжатые зубы процедил Том. – Только то, что всю свою жизнь ты обеспечивал свою безопасность силой и страхом. Но если в детстве это было хоть как-то оправданно, то теперь… Мы все выросли, Том, а ты не заметил. Ты продолжаешь защищаться, но никто не нападает. Люди вокруг тебя выросли. Мы выросли. Ты один из нас, ты в безопасности. Поддавшись порыву, она вскочила на ноги, мгновенно покрывшиеся мурашками от прикосновения к холодному полу, и схватила Тома за холодную руку с длинными музыкальными пальцами. – Посмотри на меня. – Он всё ещё выглядел мрачным, но взгляд поднял. Хейзел улыбнулась кончиками губ. – Я люблю тебя, несмотря ни на что. Я рядом, но и меня ты не подпускаешь слишком близко. Я вовсе не требую, чтобы ты взял и распахнул мне свою душу, просто… Мир не враг тебе, не весь. Может быть… может быть, однажды ты найдёшь кого-то, кому сможешь довериться. Пусть даже это буду не я. Под конец этой маленькой речи на глаза Хейзел навернулись слёзы, она больше не смогла выдерживать его отстранённый тёмный взгляд. На столе оставались ещё частички рассыпанной цветочной пыльцы. Дождь за окном как-то незаметно стих, только редкие капли время от времени звонко касались стекла. – Никто не подойдёт к моей душе ближе, чем ты, Хейз, обещаю, – странным голосом сказал Том и вдруг шумно поцеловал её в лоб. – А теперь иди спать. Мне нужно закончить. На этот раз она кивнула, но прежде, чем уйти, на несколько мгновений прислонилась лбом к его груди. У Тома редко бывало настроение на нежности и разбрасываться им было бы слишком расточительно. Тёмная сторона его личности была очевидна для всякого, кто перемолвился с ним больше, чем парой слов. Но сама мысль о ней причиняла Хейзел тупую боль. К тому же, она слишком близко была знакома с человеческой его частью. Том-человек пах лавандой, любил миндальное печенье и яйца пашот. А ещё был не против, если в длинной поездке в автобусе Хейзел засыпала, склонив голову на его плечо, – путешествия по-магловски оказывались дешевле и эффективнее, поскольку трансгрессировать в незнакомые места было опасно, а порт-ключи стоили дорого. У Тома-человека было слишком много деталей, а зло всегда казалось Хейзел абстрактным, лишённым лица. Её уже давно беспокоило их будущее. Настолько, что она уже перестала строить далеко идущие планы. Иногда она ловила на себе его задумчивый, погружённый в неведомые дали взгляд. Он ничего не говорил, только смотрел, но у неё возникало такое чувство, будто он пытается на что-то решиться – и не может. Или не хочет. Укрываясь одеялом на скрипящей старой кровати в чужом доме в неизвестной стране, она тихо надеялась на то, что в конце концов Том сделает правильный выбор. Кроме этой надежды, ей больше ничего не оставалось. Однажды она решила пойти за ним до конца.