Бирюзовые Вьюшки

День сияет и переливается, как глянцевый панцирь жука-бронзовки. Белые клочки облаков застревают в густой зелени яблонь и слив, клубки лучей золотистой проволокой наматываются на остропикие макушки многовековых ëлок, которыми так густо порос высокий холм напротив Венькиного дома. Солнце шпарит с раннего утра и после обеда только расходится. Лето в разгаре. Бери его, вдыхай, впитывай, вбирай, ешь, пей, выжимай. Пользуйся, пока дают. Лета много не бывает. А потом опять дожди, хворое небо, серые тучи, предательски юркие рысаки-дни, беспросветные вечера-ночи. Но это позже. Сегодня лето. Юшки тоже не бывает много. Особенно для Веньки. Тем обиднее, что такой искрометный, не предназначенный для грусти день пропадает. Забраться бы в фазенду — домик на крыше сарая, который отец построил для малышни — задуреть в исходящем от раскалённого железа крыши жарком мареве. И целоваться. Целоваться, пока хватает дыхания, пока голова не закружится, а тело не покроется липкой пленкой. Целоваться, пока обоих не затрясëт как от озноба, и пока зубы не застучат. Дальше поцелуев не заходит. Венька понятия не имеет, что и как делать. То есть он знает, конечно. Но одно дело знать в теории, а совсем другое перейти к практике. И Юшка ещё... Ох, Юшка! С ним не поймëшь. То смелый-смелый: запустит Веньке ладони под рубашку, прижмëтся так, что в глазах потемнеет, ещё и зашепчет всякое, мягко щекоча ухо. А то вдруг засмущается. Закраснеет, потупится, отстранится. И Венька совершенно теряется. Что это было? Юшкин ли рот пять минут назад целовал его в шею и подбородок и жадно выскуливал Венькино имя? Но с этим разберутся. Куда торопиться? Венька такой человек — раз уж полюбил, то на всю жизнь. Этого он Юшке, конечно, не говорит. Рано. Да и страшно. Вдруг их мечты не совпадают? Вдруг Юшка ни разу не представлял их вместе через пять/десять/двадцать лет? Как тогда быть? Но теперь Венькину бритую голову занимает совсем другое. Невесёлое, муторное. От того и ослепительный день померк. По забору расхаживает соседский петух: грудь колесом, красный гребень набекрень. Дурак дураком. Кок-кок, булькает в горле петуха. Его не хватало! И так тошно. Венька запускает в петуха яблочным огрызком. Промахивается. — Эй, Веньк, не кидайсь! — верещит снизу Сëмка. — Скажи ему, Юш! Юшка говорит в ответ что-то очень тихое. Сколько Венька ни напрягает слух, ничего не слышит. Ну и не надо! Не больно-то и хотелось. Обидно до соплей! Столько планов, и все Пушку под хвост. Молодец Юшка, нечего сказать. Могли сейчас валяться на берегу с ребятами, загорать и резаться в буру́. Или прыгать с прикрученной к раскидистой иве тарзанки, уходить бомбочкой под воду, выныривать и долго отфыркиваться. Или уплыть наперегонки за поросший высокой осокой островок в самом центре речки, скрыться из поля зрения остальных, накрепко сплестись с языками, чтобы внутри полыхало, а снаружи вода студила закипающую, бурлящую кровь. Или рвануть на водохранилище с Сонькиными друзьями, кататься на лодках, нажарить шашлыка, слушать байки про студенческую жизнь, которая и у них не за горами, петь под гитару Цоя. Или с Венькиными родителями и сестрёнками поехать гулять к старинному особняку. Кормить уток в подëрнутом ряской пруду, бродить по тенистым дорожкам, качаться на большущих деревянных качелях в виде сказочного челна. Но Юшка сам всё испортил. Будто его кто-то за язык тянул! Венька точно не тянул и вообще ничего не спрашивал. Он ещё не нарадовался Юшкиному приезду. Ещё не налюбовался на него. Не наобнимался. Не нацеловался. Не наласкался. Тяжко любить на расстоянии. Никаким телефонным разговорам и письмам не заменить живого Юшку, его тёплых рук, голубых глаз с жёлтыми кошачьими прожилками, жëстких царапучих волос, которые так здорово перебирать и гладить. Веньке жизненно необходимо было Юшку на лето к себе заполучить. Юшка тоже свою мать осаждал. Она бы и не против, но отчим решил пасынка в лагерь спровадить, а с мужем Юшкина мать спорила редко. "На весь июнь. Целый июнь", — повторял Юшка в трубку и шмыгал носом. "Ну уж нет, — Венька сцепил зубы. — Нет, Юш, не бывать этому". "Да что ты сделаешь, — Юшка всхлипнул. — Я уже устал спорить, меня никто не слушает, как будто я не человек, а какое-то радио. Ещё и по шее схлопотал". "Он тебя ударил?!" — Венька в ярости чуть телефон об стенку не расколотил. "Ну не ударил, так оплеуха... Ничего...", — заюлил Юшка, опасаясь Венькиного гнева. "Едешь к нам. Ко мне. На всë лето. И точка", — рявкнул Венька. "А как же... " — залепетал Юшка. "Ты в лагерь хочешь или сюда?" — взревел Венька. "Сюда, конечно. К тебе", — шёпотом прибавил Юшка. "Ну и всё. Мамку твою на себя беру". Венька бросил трубку и немедленно ринулся на кухню, к своим. Он так разбушевался, что родители еле-еле его утихомирили. В суд подавать на Юшкиного отчима кое-как отговорили, зато пообещали посодействовать с матерью. Та поначалу упорно держала оборону, отвечала: не просите даже, муж путёвку взял, а в июле Юсуп приедет. "Никаких июлев!" — жёстко заявил Венька. Он разбил толстую лупоглазую жабу-копилку и хотел покупать билет до Мурманска, но тут уж вся семья подключилась. "Надя, ну какой им лагерь, взрослые уже! В следующем году поступать, последнее лето свободное", — говорила Венькина мать. "У меня не забалуют! Так и передай Леониду, — вторил отец. — У Вениамина дисциплина, тренировки. С Юсупом вместе заниматься будут. Никакого спанья до обеда. Строже, чем в лагере". "С огородом помогут: полоть, поливать, копать", — вмешалась и бабушка, а Пушок утвердительно замяукал у неё на коленях. "ТëтьНадя, отпустите вы его, пожалуйста, — взмолилась Сонька. — Венька нам всю плешь проест и жизни не даст!" "Отпустите, отпустите, отпустите!!" — вопили двойняшки. Сëмка дудел в трубу и стучал в игрушечный барабан, Филька визгливо тявкал. Против такого напора не устоишь — Юшкина мать наконец сдалась и взяла билет. И опять Венька и слова не мог произнести, когда увидел Юшку после долгой разлуки. И опять сердце в груди прыгало и переворачивалось, как акробат в цирке. И опять находил он новые черты в повзрослевшем Юшке — волосы короче, лицо худее, рельефные руки и ноги в упругих мышцах, вместо нелепых длинных конечностей. Примечал Венька и знакомое — лукавую улыбку, шрамик на носу, кривой правый резец. Изменились Юшкины повадки. Едва они остались наедине, он смело подступил к Веньке, обхватил крупными кистями его щеки, вгляделся так пристально, что Венька испугался, а углядев то самое, поцеловал — порывисто, глубоко, беззастенчиво. Я так соскучился, Вень, так соскучился, твердил Юшка между поцелуями. Не знаю, как уезжать. Вот чудак! Только приехал, а уже уезжать. Ну нет, Венька так не согласен. Никаких уезжать. Он по-быстрому привык к нежно-страстному Юшке, только и ждал, чтобы побыть вдвоём, понежничать, поизучать друг дружку. Юшке, конечно, вся семья радовалась, но Венька ходил такой безоблачно счастливый, какой и не бывал, наверное, вообще никогда. Но по закону подлости всё хорошее рано или поздно кончается. А очень хорошее кончается очень рано. Во дворе раздались голоса бабушки и Сëмки, калитка заскрипела и хлопнула. Венька подкрался к окну, глянул вниз. Юшка, ссутулившись, сидел на красном полотенце. Поля белой панамы уныло свисали, плечи поникли, голова низко опустилась, как цветок на стебле. Позвонки на Юшкиной спине проступали как гребень дракона. Сгорит дурень, обречённо подумал Венька. Но тут же себя одëрнул. Ну сгорит и что теперь? Что такое сгореть по сравнению с нанесённой Юшкой обидой. Словно почувствовав Венькин взгляд, Юшка уставился в его окно, всем своим видом излучая раскаяние. В животе у Веньки заныло, не железный же. Кто сказал, что любить легко? Хотя Юшку и несложно любить. Он будто и создан для Венькиной любви. И Венька будто всегда это знал, просто забыл, а вспомнил, когда вырос. Он почти оттаял, хотел окликнуть Юшку, но калитка опять заскрипела. — Юш, а где Венька? — Олька задрала очки на лоб. — Идёте на реку? — Милка поправила соломенную шляпу с цветастой лентой. За её спиной пыхтел увешанный сумками Пахом. Юшка поднялся, шагнул к ребятам начал что-то объяснять всё также тихо. Венька набычился. Уж не специально ли Юшка голос понижает, не скрывает ли от него ещё чего-нибудь? Не нарочно ли нацепил апельсиновые плавки? Злополучные плавки покоя Веньке не дают. Когда Юшка в них, он вообще ничего не соображает, а мозг в его черепушке превращается в пластилин. Однажды они тайком целовались за акацией и еле-еле остановились. Не насытившись, вскарабкались в фазенду, улеглись на нагретые доски, прилипли разгоряченной кожей. Юшка содрал с себя майку и остался в одних апельсиновых плавках, и Венька окончательно поплыл. Воздух загустел, раскалился добела, и Венька с Юшкой заполыхали, как сухие головешки. Пропал стыд, робость, детское смущение... Юшка внезапно резко сел, отодвинул Веньку от себя и отвернулся. Венька перепугался: что он натворил, чем обидел, в чëм провинился? Юшка упрямо пялился на свои голые ступни и молчал, как партизан. "Это я натворил, — признался он немного погодя. — Не хотел тебе говорить, но и не сказать не могу", — он сморщился, как от зубной боли. "И что же ты такое натворил? — Венька облегченно ухмыльнулся. — Банк ограбил?" "Если б банк, — Юшка тяжело и протяжно вздохнул. — Только не переживай, Вень", — серьёзно попросил он. Венька пообещал не переживать, какой разговор! Лучше бы не обещал ничего. Рассказал Юшка вот что. Как-то он поссорился с отчимом. В этом не было ничего удивительного, они постоянно ссорились. Но в тот раз разразился настоящий скандал. Отчим настаивает на поступлении в военное училище, но Юшка наотрез отказывается. Он в медицину хочет. Или в инженеры. Или кем угодно, но не воевать. Мать заняла сторону отчима, сказала отца слушать. Да какой он мне отец, возмущался Юшка. Отчим вызверился, отобрал у Юшки карманные деньги и посадил под домашний арест. Юшка, естественно, сразу сбежал. Решил из дома уйти, пояснил он. Насовсем. Во дворе ему встретились парни из лыжной секции, предложили вместе потусить. Юшка со старшими обычно не водится, но друзей у него в Мурманске мало, вот и согласился. Пошатались по улицам, напились девятки. Пьяного Юшку под руки приволокли на чью-то квартиру. Там он танцевал и опять что-то пил. Потом его долго тошнило в туалете, а позже туда забурилась какая-то девчонка. Сказала, что Юшка симпатичный, поцеловала... Утром Юшка чуть не умер и, поджав хвост, потрусил домой. Покорно принял нагоняй и просидел месяц под домашним арестом. "И ты ничего не рассказывал!" — ужаснулся Венька. — Ничего вообще... " "А что бы я рассказал? — огорчëнно забубнил Юшка. — Что целовался неизвестно с кем? И возможно... Даже... " — он забегал глазами и засопел. "Что — даже?" Венька сначала не понял, а потом как понял. И кааак разозлился. Ох, как он разозлился! "Как это ты не помнишь? — мрачно спросил он. — Разве такое забудешь? Разве не почувствуешь?!" — он выразительно посмотрел на Юшкины плавки. Тот весь скукожился, скрестил ноги и руки, узлом завязался. "Вроде ничего... — прошелестел он еле слышно. — Но точно я не уверен". Не уверен он! Венька наседал с расспросами, а Юшка всё бледнел и бледнел и словно усыхал и уменьшался. "Прекрати, пожалуйста! — не выдержал он через десяток вопросов. — Прости, Вень, но я правда не помню. И это абсолютно ничего для меня не значит". "А для меня значит", — огрызнулся Венька. "Понимаю. И мне очень стыдно. Наверно, зря я всё же сказал", — Юшка взъерошил волосы, вид у него был прибитый и несчастный. "Ты в другой раз тоже скажешь, что ничего не значит?!" — Венька закипел. "В какой — другой", — опешил Юшка. "В такой!" — передразнил Венька. Юшкины губы скривились и задрожали. "Ты сейчас на нервяках, и я не буду тебя слушать", — выдавил он. "Почему это?! Где один, там и второй! — Веньку понесло. — Ты, может, и приезжать не особо хотел". "Ага, и целоваться с тобой тоже! И остальное!" — запальчиво выкрикнул Юшка. "Остальное у тебя уже было! — не остался в долгу Венька. — Может, и ещё будет! Без меня!" Юшка сжал кулаки. Врежет — не врежет, Венька гадал. Хоть бы и врезал, тогда бы и Венька врезал за предательство. Вместо этого Юшкин нос и лоб собрались складками, как в детстве, глаза намокли. Он заморгал, как от удара, издал странный гортанный звук и ломанулся вниз. Поздно вечером Юшка попытался с Венькой поговорить, но тот укрылся одеялом с головой и громко захрапел. Юшка забрал подушку и ушёл в большую комнату, утром матери с отцом наплëл, что под телек вырубился. Три дня не общались. За столом сидели как чужие. Юшка ходил на пробежки, помогал бабушке или отцу, играл с мелюзгой, дрессировал Фильку или вычесывал Пушка и поглядывал на Веньку побитой собакой. Вечером на третий день он сунул под дверь комнаты записку: "Венька, извини и не сердись. Но ты тоже обидно сказал!" Это было очень похоже на Юшку — вроде извинился, но и Веньку упрекнуть умудрился. Венька было взбесился, но ненадолго. Его отпустило, а избегал он Юшку, потому что думал. Он уже не знал, что сильнее его ранило: Юшкина так называемая измена или то, что тот ни словом не обмолвился о конфликте с отчимом. Мать с отцом и бабушкой, конечно, заметили их размолвку, но не лезли — хлопот полно, а ребята взрослые, образуется. Венька им был благодарен. Ему требовалось время. Бах. Калитка затворяется, девчонки с Пахомом уходят на реку втроём. Юшка остаётся. Он задумчиво чешет нос и застывает над своим полотенцем. — Не корябай! — Венька распахивает окно. Юшка вздрагивает и задирает голову. Как какой-то Ромео под балконом. Или как кот из мультика, который распевал серенады для кошки. Венька легко считывает меняющиеся Юшкины эмоции: надежду, недоумение, опасение — не показалось ли. Наконец его лицо озаряется такой искренней радостью, что Венька сам чуть не выпрыгивает со второго этажа Юшке в объятия. — Поднимайся, — всё тем же повелительным тоном приказывает Венька, но тут же робеет и смягчается: Иди сюда, Юш. Юшка не заставляет себя ждать и не собирается тащиться в обход. Он цепляется за подоконник, перехватывает выступающую доску и, как макака, карабкается к Веньке. Прикорнувший в тени крыжовника Филька просыпается и изумлённо наблюдает. Пушок на крыльце перестаёт вылизываться, прослеживает, как Юшка достигает окна, и возвращается к своему занятию с удвоенным усердием. — Пришёл! Юшка свешивает ноги с подоконника. Венька затаскивает его внутрь и закрывает окно на щеколду. — По-людски войти не судьба, — брюзжит, как бабушка. Он снимает с Юшки панаму, заправляет растрепавшиеся пряди за уши. Юшка ловит его руку, прижимает к щеке, целует запястье, ладонь и нерешительно улыбается. Венька делает вид, что счищает с Юшки мелкие травинки. Гладит по спине, груди, плечам. Юшка не шевелится, кончик его носа подрагивает, взгляд мутнеет. Венькина рука замирает пониже пояса. — Все плавки зелёные, — замечает он. — Так сними их, — Юшка багровеет и торопливо прибавляет: — Если хочешь. Венька хочет. Но сначала он крепко и долго целует Юшку в знак примирения. В знак того, что и Венька был неправ, осознаёт это и тоже извиняется. — Бабушка с Сëмкой на ярмарку уехали, — возбужденно шепчет Юшка, увлекая Веньку к кровати. — Знаю. Веньке интересно и страшно, а ещё он как никогда чувствует себя взрослым и почему-то ответственным. Как на выпускном экзамене. От Юшки пахнет травой, Венькиным дезодорантом, жарким летним зноем, солнцем, желанием. — Вень, Вень, Вень, — тараторит Юшка, когда Венька укладывает его на спину. Губами он прокладывает влажную тропинку от ключиц до груди, от груди до живота, от живота вниз, где горячо и твëрдо. — Вень, Вень, — выстанывает Юшка, словно и остался в нём один этот сладкий томный звук. Звук удовольствия, любви, жары, лета. Любить Юшку легко. Он же для того и создан, вспоминает Венька. Юшка для Веньки, Венька для Юшки. Юшкино тело само подсказывает, как его любить — острыми мурашками, бисеринками пота, румянцем наслаждения, впивающимися в матрас обкусанными ногтями, дрожащими коленями, ликующим вскриком, с которым Юшка бесцеремонно извергается Веньке в рот, а после, зажмурившись, как слепой котёнок, тычется пылающим лицом в Венькино. — Теперь я, — задорно говорит Юшка. Будто в игру играет. Он стекает вниз по Веньке, как вода по камням в роднике. Сквозь полуприкрытые веки и решётку из ресниц Венька видит ватные пёрышки облаков, завитые барашки. Юшка берёт глубже, и всё исчезает, сливается, смазывается, превращается в ослепительную вспышку и взрывается, стирая все звуки, предметы, мысли. — Веник, ты такой громила, — Юшка уважительно поглаживает Венькины бицепсы. Он до сих пор без плавок, а его ноги сплетаются с Венькиными. Венька неопределённо мычит. Он хотел спросить, для чего Юшка признался в произошедшем, но передумал. Зачем воду мутить, если и так ясно — Юшка не хочет ничего таить. Они с раннего детства поверяли друг другу сокровенные секреты, так и продолжат. Тому, кого любишь нужно верить, иначе нельзя. Венька решил — неважно, что там у Юшки было. Не помнит и не надо. Но всё, что произойдёт между ними, Юшка непременно запомнит. Венька не сомневается. Он такооое Юшке устроит. Надо только немного в себя прийти. Венька много чего фантазировал, но реальность все фантазии с гаком перекрыла. — Мой парень — здоровяк. Юшка фыркает и утыкается носом Веньке в грудь. — Твой парень? — переспрашивает Венька. Звучит прикольно. — Ну а кто ещё?! — недоумевает Юшка. — Ты мой, я твой. Венька молчаливо соглашается. Прав Юшка. Они больше не друзья. Больше, чем друзья. — Облака сегодня как рогалики. Или Вьюшки, — Юшка щурится на окно. Небо просвечивается сквозь пуховые завитки, голубит, окрашивает бирюзой. — Вьюшки это будто наши имена соединились, — ухмыляется Венька. — Как мы с тобой! Юшка заглядывает Веньке в глаза и широко улыбается.