Подлинная нежность

Мерзкий, тупой, жалкий… Если проговаривать череду оскорблений каждый день, рано или поздно поверишь в них. Едкие слова выплевывались из груди, просачивались сквозь сжатые зубы, капали с кончиков пальцев, чтобы в конце пути образовать спешные и ядовитые строки. Лучше не прикасаться к телефону вовсе, ведь новое сообщение от надзирателя — не более, чем бред сумасшедшего, набор случайных символов для высмеивания перед его дражайшей публикой! Разум не улавливал, когда наслаждение провокациями перерастало в главное развлечение в четырёх бетонных стенах; руки Итана способны не глядя набрать ответ на последнюю новость, свежий вердикт, глупый вопрос… Всё равно от Эса ничего не получить взамен, кроме морозного молчания. Надзиратель стоит перед ним по стойке смирно, как солдатик у Букингемского дворца, говорит скучные и предсказуемые вещи, от которых даже не хочется зевать, а уже тянет блевать. Ничего особенного и ничего искреннего в них нет и никогда не будет. Скучный, банальный, посредственный… Если вспоминать всевозможные унижения перед сном, рано или поздно возненавидишь. При личной встрече Мохамм жалеет, что их разделяет стена, ибо окинуть тощую фигуру надменным взглядом с головы до пят не представляется возможным. В полутьме, сквозь тщательно протёртое стекло на него глазеет смазливое круглое личико с большими сизыми глазами, в которых не найти ни одной задатки мысли. От обвинительных слов, сказанных мягким голосом, от сведённых вместе бровей и игры в «плохого копа» так и веет детской игрой, что губы сами по себе кривятся в усмешке. Сразу же после выхода из комнаты он забудет лицо, но не аромат кофейных зерен, что пропитал рубашку и теперь следует за надзирателем мягким шлейфом, выворачивая внутренности наружу. Вот-вот он скажет что-нибудь гадкое и, быть может, станет легче… Через экран телефона его присутствие не ощущалось настолько тягостным. В курилке, наедине с собой и белоснежной шпаклёвкой, настроение пропитывается горьким дымом, но рядом с надзирателем горечь бьёт вдвойне. Никотиновое облачко обволакивает гортань и лёгкие, отдаётся жжением и ноющей болью в груди. Ничего того, что нельзя почувствовать при разговоре с ним. Надзиратель выступает категорически против личных встреч, но оно и к лучшему. Привязаться к этому недоразумению природы будет досадным событием для всей тюрьмы. В день доставки передачки метр шестьдесят сталкивается с ним лицом к лицу, передаёт в руки коробку и глядит снизу вверх с наивной простотой. Проанализировав что-то в своей крошечной головке, он с дежурным «доброе утро» поправляет фуражку и задаёт первый пришедший на ум вопрос тихим, едва ли уловимым голосом. Такой несуразный зверёк. Сейчас Мохамм скажет что-нибудь пошлое — щёчки надзирателя покраснеют, потом нагрубит — макушка опустится в печали, затем расскажет смешной анекдот — и смех сорвётся с тонкой линии губ… Тошнотворно, омерзительно, безобразно… С легким смешком Итан потирает нос и улыбается в ответ. Если думать о нём, вспоминать каждый день, рано или поздно влюбишься. Есть ли у надзирателя сердце? Следует проверить на собственном опыте: дотронуться до непослушной пряди светлых волос, заправить её за ухо, взглянуть с подавленной нежностью и провести пальцами вниз, вдоль линии скул, с надеждой, что тогда что-то в нём треснет, и тогда он всё поймёт. Бегающий взгляд выискивает в чужой мимике малейшие намёки на осуждение, презрение, жалость, чтобы оттолкнуть и забыть о происходящем недоразумении навсегда. Так почему Эс не осуждает, не злится, не отталкивает. Ничего не говорит. В тот самый миг, когда душа Итана трескается первой, руки самопроизвольно хватают накрахмаленный воротник и тянут к ноющей груди. Быть ближе, хоть немного, хотя бы чуть-чуть, насколько это возможно. Ему так необходимо, так нужно… — Посмотри на меня, — до ушей Мохамма доносится собственный надтреснутый голос, отчего гордость падает куда-то к пяткам, где ей самое место, — не смей отворачиваться, неужели я много прошу? Под тихое чертыхание он сжимает тонкую талию до красных следов, чтобы стало и жутко, и больно им обоим. Так легко ненавидеть Эса, поднимать над полом и швырять в ледяную стену, словно игрушку с распродажи, игнорировать затаившееся в страхе дыхание. Во мраке пыльного склада едва ли получится разглядеть его растерянное выражение лица, с каким трудом у него получается дотянуться носками до пола, но это не имеет значения, когда Итан накрывает дрожащие губы своими. Блять, наконец-то. Под безмолвие тюрьмы стучащий в висках пульс слышался барабанной дробью к кульминации происходящего безумия. Контраст неловких движений языка и страстных укусов затмевает любую промелькнувшую мысль, тревогу, сомнение. Мохамм целовался не раз — нежно, грубо, наедине и прилюдно, — но никогда не чувствовал подобного волнения в районе солнечного сплетения, как бывает при первом поцелуе. — Наш надзиратель совсем не умеет целоваться? Жалкое зрелище, — Итан хрипло смеётся, прежде чем прильнуть губами к мочке уха и прошептать, — но мы это исправим. Так даже интереснее. С каждым мокрым поцелуем на разгоряченной коже Эс впивался ногтями в широкие плечи, закидывал голову назад и хныкал что-то едва уловимое. Его чувства и эмоции — шелковые нити, которые можно натягивать, ослаблять, обрывать по своему усмотрению. Каждый кусочек его тела — эрогенная зона, от прикосновения к которой пальцы ног поджимаются в нетерпении. От откровенного зрелища либидо Мохамма душит последние останки целомудрия: ему необходимо развязнее, пошлее, грязнее, безбожнее, чтобы без всякой одежды, без личных границ, без ебучих выдуманных правил, которыми так привык руководствоваться надзиратель. Заполучить любой ценой, даже если придётся стать худшей версией себя. Тихий вздох — вместе с ним белая рубашка трескается по пунктирной линии, оголяя гладкое тело без изъянов. Судорожный выдох — горячие ладони по-собственнически проникают под ткань шорт, ласкают до жалобных всхлипов. Шелест падающей на пол одежды и грохот соскользнувших со ступни туфлей намекнут о большем, чем то, каким представлял надзиратель предстоящий вечер. Если питать презрение на постоянной основе, рано или поздно захлебнёшься от яда, разъедающего лёгкие. Признание в искренних чувствах — в подлинной ненависти — Итан готов проявлять на любой доступной поверхности, до последней резинки в пачке и уродливых гематом на чужих бёдрах. Если нежность не способна пробудить в людях ту любовь, о которой он грёзит с самого детства, то он сокрушит, растопчет, сотрёт с лица земли это блядское равнодушие и выбьет чувства силой. Словно во сне, Мохамм видит, как напряженные пальцы ветками оплетают белое горло. — Сука, ты хоть раз посмотришь на меня? — сквозь звон в ушах Итан слышит собственный голос. — Ты же именно этого добивался, да?!Бедный, несчастный, больной «Эс-тян», если тебе так одиноко, я уделю тебе все свое внимание! Пусть тьма прорастёт в его сердце и зараженная кровь растечётся по гнилым сосудам — он будет продолжать завоевывать то, на что имеет право и что он заслужил упорным трудом. От сделки с дьяволом плоды получаются больше и слаще, не идущие в сравнение с объедками, которые дают за долгую праведную жизнь. Его личность растворится в грехе и удовольствии, даст волю глубинным эмоциям и желаниям, выгрызающим путь наружу через первобытную жестокость. В его идеальном мире, где не существуют стыд, страх и горе, скука и рутина, ограничения и обвинения, суд и свидетели, Итан по-настоящему счастлив. Услышав сдавленный хрип, Итан вздрагивает и моргает в попытках прогнать пугающие видения. За мутной пеленой он видит, как перед ним лежит побледневший юноша, что вцепился в запястья в попытке спасти свою никчемную жизнь. Из пустых, стеклянных глаз одна за другой скатываются бусинки слёз, но широкая улыбка продолжает сиять — лишь для него одного. — Нет, не смотри… не смотри на меня, блять, так! — сквозь зубы шипит Мохамм и давит всё сильнее. — Это всё твоя вина… это ты виноват, ты сделал меня таким! Попробуй обвинить меня снова, давай же, ну! Нечего сказать?! Грубый голос срывается на фальшивые ноты, пытается прорваться сквозь баррикаду безразличия и найти правду за опущенными ресницами, однако, как и в прошлые разы, все вопросы разбиваются в тишине комнаты и впиваются осколками в грудную клетку. — Хотя бы слово… Легко ненавидеть Эса, опускать на колени и порочить его тело, честь, репутацию, — и точно так же легко полюбить за смешную наивность, беспросветную глупость и бездарные попытки подружиться вновь. Они не оставляют друг другу ничего, кроме необдуманных оскорблений и угроз расплатой, но в самых непорочных мыслях всплывёт только самое хорошее; самое нежное, как подушечки пальцев, и самое ласковое, как морщинки от улыбок в уголках глаз. Но прошедшую весну не вернуть, и Колесо Сансары прокручивается вновь. Остывающее тело на руках являлось доказательством, что, в конце концов, надзиратель оказался прав. В попытке проснуться Итан жмурится и проводит ладонями по взмокшему лбу; так стыдно, ужасно стыдно, и непонятно, перед кем больше — перед всем миром, перед Эсом или перед самим собой. Увлекая жертву в слабое объятие, он шепчет ей какие-то сентиментальные глупости и желает спокойного сна. «Теперь тебе никогда не будет одиноко».

***

Дернувшийся локоть не сбрасывает курильницу на кафель, заставив Итана подскочить на стуле и ударится коленом об стол. Протерев заспанные глаза и оглянувшись по сторонам, он понимает, что никому не удалось застать его за такой нелепой позой. Опять заснул не в своей камере… Однообразные кошмары приходят по его душу из раза в раз, к чему стоило давно привыкнуть, но, похоже, к мигрени и ноющей боли в сердце привыкнуть просто невозможно. Если общаться с надзирателем каждый день, можно сойти с ума, но по каким-то неизвестным даже ему причинам Итан идёт на риск каждый раз. В полусонном состоянии заплетающиеся пальцы набирают сообщение о новом сне, не стыдясь количества мата, чтобы через несколько секунд удалить пост и забыть о нём… …до следующей ночи.