им не достать звёзды руками

олег, сколько себя помнит, будто бы ни дня не оставался наедине с самим собой. сколько он себя помнит, серёжа разумовский всегда был где-то рядом, и если рядом не физически, то точно где-то в голове, в мыслях. серёжа разумовский — он не из тех, кого легко забываешь, в этом волков уверен. впрочем, возможно, в действительности дело в том, что они редко расстаются. в детском доме «радуга» выбор всегда был простой — либо ты, либо тебя, и олег этого принципа придерживался, пока не встретил серёжу, слишком печального даже для своей предыстории мальчишку с огненными волосами чуть ниже плеч, обычно заплетёнными так, чтобы об их длине пореже вспоминали и намеревались отрезать, мальчишку, о котором моментально хотелось позаботиться, хотелось прижать к себе и защитить от, казалось бы, беспричинных нападок сверстников. серёже олег понравился тоже. он создавал вокруг себя такую ауру, от которой только шарахаться хотелось — всем, кроме серёжи. маленький разумовский не думал о том, что угрюмый вид парнишки, которого и воспитатели за глаза называют «волком», избавит его от издёвок сверстников, жестоких, но «по делу». — даже если ты сам считаешь, что заслуживаешь, чтобы тебя пинали ногами и называли этими ужасными вещами, то это неправда на самом деле, — первое, что сказал ему олег волков, протянув руку, чтобы помочь подняться. и серёжа почему-то согласился подняться. — давай дружить? — не побоялся спросить он, и олег почему-то согласился. в компании друг друга они могли проводить часы, пропуская утреннюю зарядку, не приходя на ужин и игнорируя слишком ранний отбой — только чтобы запереться в одинокой комнате олега (селиться с ним за все эти годы, кроме серёжи, так никто и не захотел), смотреть на прыгающих по деревьям на территории приюта птиц или глазеть на звёзды по ночам. и почти всегда — молча. олегу говорить не очень хотелось, а серёжа всегда боялся сказать что-то дурацкое. поэтому, когда появлялась возможность поговорить хоть о чём-то — о прыгающих по деревьям на территории приюта птицах или о звёздах, например — разумовский всегда с отчаянием за эту возможность цеплялся. всё-таки это ужасно приятно — когда тебя слышат и слушают, и это понимал каждый из них. на старых совместных фотках они всегда выглядят глупо (серёжа всегда улыбается, пересматривая тоненький альбом, едва заполненный в самом начале; хорошей идеей было подарить олегу фотоаппарат и делать побольше снимков) — стоят то слишком близко друг к другу, то слишком далеко; лыбятся, как идиоты; делают дурацкие позы, на что остальным остаётся только по-доброму закатывать глаза или сплетничать в пустеющих приютских коридорах. и смотреть на эти фотки всегда странно, потому что что-то из собственного детства серёжа успел забыть: помнит, как над ним смеялись из-за волос, из-за тихого голоса и из-за рисунков, потом смеялся над ним и олегом из-за того, что они были слишком хорошими друзьями, а потом смеяться перестали, когда поняли, что достаточно в волкове того, что сейчас, как он понимает, называют проблемами с управлением гневом, сопряжёнными с тяжёлой рукой. дрался за него олег постоянно — вот что разумовский хорошо помнит. он бесчисленное количество раз вытягивал его из таких перепалок, которые, казалось, ничем другим закончиться и не могут, и такое же количество раз водил его потом в медкабинет, где выпрашивал у педиатра мази, бинты и раствор йода, от которого ужасно щиплет раны, но олег терпит — олег всегда был сильным не по годам. да и за серёжу ему потерпеть никогда не было жалко. для серёжи олег делал много, даже больше, чем следовало бы, но серёжа даже не представлял, сколько он сам делал для олега — как он спасал его не от нападок или скуки, а от самого настоящего одиночества. повзрослев, быть социальным ни серёжа, ни олег так и не научились. им это никогда и не было нужно: кроме друг друга им никогда и никто не был нужен. в универе, куда сергей поступил на направление кибернетики без особых проблем, общаться с кем-то, кроме компьютеров, почти не приходилось, а вот олег, за полтора года учёбы на юридическом разочаровавшийся в российском высшем образовании в принципе, был зачислен в армию слишком быстро и слишком неожиданно для них обоих. серёжа говорит честно, что попросту не хочет его отпускать. — да ладно тебе, вернусь же. — уж будь добр, вернись! — дождёшься? серёжа — в слёзы; олег старается, но выходит отвратительно. на нём тяжёлый рюкзак с теми шмотками, которые успел уложить сам, и теми, что всучил ему серёжа вместе со сладостями, чтобы в поезде мог наесться от души. из армии удивительно было бы, конечно, не вернуться, но в общаге олега всегда тяготило это наимерзотнейшее чувство собственной бесполезности, неспособности привязать себя к чему-то, кроме разумовского, загореться тем, что ему бы действительно пришлось по душе. армией он хотел проветрить мозги или же выбить их настолько, что не нужно было бы лишний раз задумываться о «высоком» — и начать просто плыть по течению. — дождусь, — едва слышно отвечает разумовский, не желая отлипать от плеча волкова и не думая сейчас и секунды о том, что со стороны выглядит ужасно не только он сам, но и вся эта ситуация. что, если олега будут доставать из-за этого в армии те, кто увидит их сейчас? «что за плаксивый патлатый там с тобой был, а, волков?». «ты, что ли, из этих, а, волков?». «давно за гаражами не ловили, а, волков?». серёжа прокрутит это в голове, только когда вернётся домой, проревётся как следует и в состоянии апатии будет по кусочкам собирать те вещи, которые успел запомнить об олеге. его сдержанную улыбку, когда разумовский рассказывает что-то о программировании, его нахмуренные брови, когда он читает новости в сми-каналах, запах его свитеров из секонд-хэнда и не самых дорогих сигарет, тепло его рук, изгиб между его шеей и плечом, в которые серёжа обожает утыкаться, закрывать глаза и не думать, не думать, не думать. но, боже, хоть бы его там не доставали, — сейчас он может думать только об этом. в перерывах между учёбой, подработками и работой над проектом своей мечты разумовский отдыхал за написанием писем олегу или прочтением тех, что он получал от него примерно два раза в неделю. грустно, конечно, что больше олегу даже написать некому, но, кажется, ему вполне хватало только серёжи. всё было хорошо: олега в армии даже не обижали, а если и пытались, за себя олег постоять всегда умел; кормили хреново, но после детдомовской и вузовской еды изящных кушаний от жизни ожидать не приходится; условия вполне ничего, если не думать об отсутствии банальной гигиены и чистоты помещений слишком много. про саму службу волков почти не писал; то ли потому, что догадывался, что серёжа мало что поймёт и вряд ли захочет об этом слушать, то ли потому, что что-то было не так. и это ощущение по чуть-чуть грызло разумовского изнутри, пока его опасения не подтвердились очередным письмом от олега, в котором едва заметно проскользнуть пыталось предложение из слов «контракт», «сирия» и «заработать». «только попробуй. иначе собирать себя по костям будешь не в сирии, а там, где я тебя найду, понял? я абсолютно серьёзно, олег», — самое короткое из всех написанных серёжей писем приходит волкову без подписи, без привычного «волч», зато с повисшей между строк угрозой, а угрозы от серёжи на него всегда действовали довольно утверждающе. ни в какую сирию олег не едет. у него все данные для успешного зачисления на службу: командиры пророчат огромные получки, на медосмотрах — только похвала и предречение больших перспектив, а от сослуживцев — шуточки о том, что «дома ждут под каблук». олег только мягко улыбается в ответ: дома ведь правда ждут. он соскучился, и это становится практически невыносимым. а в сирии и погибнуть можно ненароком. отвратительные несколько месяцев, чуть не превратившиеся в несколько (а то и больше) лет подходят к концу так же неожиданно, как и начинались. серёжа был уверен, что за это время успеет привести себя в порядок, довести свою соцсеть до ума и стать, в общем-то, вполне нормальным и здоровым, ещё к тому же и преуспевающим в «айти»-бизнесе человеком. кажется, ничего из этого так и не случилось, но, кажется, олег и без того рад его видеть. он обнимает серёжу крепко-крепко, пока не чувствует, что у того чуть ли не кости трещат — кошмарно, просто до ужаса тощий; глаза — с чернющими кругами под ними, взгляд — утомлённый. зато улыбка — довольная, счастливая. — хорошо, что голова больше не бритая, — разумовский тянет руку к едва-едва начавшим отрастать волосам олега, улыбается ему в плечо на грани слёз, потому что, блин, скучал безумно. — совсем не нравился бритым? — совсем! — серёжа почти скулит, как тогда, когда провожал волкова на поезд. теперь он вернулся, и разумовский очень бы хотел пообещать себе больше никогда из-за него не плакать. — а ты так и не подстригся, а, жаным? серёжа мотает головой, всё ещё уткнутой куда-то волкову в грудь, олег низко смеётся, и будто бы в эту самую минуту всё возвращается в норму, в ту привычность, которой им обоим не доставало. несмотря на это, больше всего каждый из них боялся того, что другой изменился до неузнаваемости за то время, что олега не было. вдруг, боялся серёжа, олег понахватался в этой своей армии какой-то дури, которую теперь хрен выбьешь из него адекватными разговорами, мало ли, насколько такое запредельно маскулинное пространство может изменить мировосприятие. он не мог перестать думать о том, что и без того временами чересчур уж агрессивный волков вернётся к нему совершенно неконтролируемым, не просто озлобленным — а злым. вдруг, боялся олег, серёжа нашёл себе новых друзей, тех, которые поддерживают лучше, слушают и заботятся лучше и у которых нет таких проблем, которые есть у него самого. олег очень боялся, в общем, что серёжа его заменит, а это никогда не казалось ему какой-то особо трудной задачей. но ни того, ни другого просто-напросто не случилось. — армия — это просто невыносимо, жуткое место, — жалуется олег, и серёжа выдыхает с едва заметным облегчением. — без тебя было одиноко, — жалуется серёжа, и олегу становится по-эгоистичному хорошо. да, всё возвращается в норму. у серёжи таблетки — по расписанию, у олега — тогда, когда голова будет ощущаться тяжелее и перегруженнее обычного; когда в ней окажется вдруг слишком много картинок, звуков, мыслей. терапия для бывших не только военных, но и служащих — штука странная, и волкову зачастую кажется, совсем уже нерабочая. он себя и свой гнев знает хорошо, погружаться в него с головой пока не намерен, да и за серёжу он слишком боится рядом с собой таким. серёжи с ним в армии не было, он ничего не видел, но олег бы и не позволил себе быть настолько эгоистичным, чтобы позволить ему пройти через всё это. достаточно просто отделаться отмашкой, коротким разговором перед первым сном дома — там, где серёжа, — и одним поцелуем в лоб с заботливым «доброй ночи, волч» вдогонку. и словно всё снова в порядке. с незримой поддержкой олега, подрабатывающего барменом в ночную смену и практически полностью взявшего на себя не только оплату квартиры, но и готовку еды, уборку и ту самую незримую поддержку, серёжа довольно быстро доводит до ума «вместе», добавляет туда всё то, что сам хотел бы видеть в хорошем мессенджере, даже суёт туда простенького голосового помощника, которого тестирует на олеге до состояния невероятной заёбанности, но что самое важное, он делает всё возможное, чтобы «вместе» обезопасить от любого вмешательства. выходит даже не «херня на коленке», как ему пророчил преподаватель одной из множества специализированных курсов информатики на сессии, когда разумовский гарантировал, что заваленный предмет сможет наверстать собственным проектом, а достойный внимания прессы, пользователей и даже спонсоров. по хэштегам «вместе» быстро набирает популярность, люди высказывают надежду на независимость приложения, серёжа даже начинает подумывать о запуске сбора средств на соцсеть. казалось бы, вот оно, то, ради чего сергей работал бессонными ночами, ради чего на голову обгонял весь свой универский поток, ради чего не проводил время на пьянках с однокурсниками или с олегом, хотя тот душой отдавался ему и их дому. и тут разумовского начинают таскать по «мероприятиям по продвижению». разумовский просто терпеть не может «мероприятия по продвижению». — на презентациях хотя бы лгать не нужно, — то ли заверяет самого себя, то ли жалуется олегу серёжа, — а на этих, блин, афтер-пати ни от кого никуда не денешься, приходится постоянно улыбаться всем, как дебилу, и делать вид, что мне в кайф с ними общаться. олегу остаётся на эти жалобы только мягко улыбаться, слегка ерошить чужие, уже уложенные волосы и предложить забрать после. сергей не соглашается, конечно, уж слишком он сейчас напряжён. поэтому, когда разумовский звонит ему посреди очередной такой спонсорской вечеринки для людей, готовых отдать за привлекательную новаторскую идею молодого программиста невообразимое количество денег, — олег не удивляется. — волч. — м? — приедешь? я не вынесу. все эти люди, — по тихой, немного сбивчивой речи, сменяющейся иногда на недовольные вздохи, становится быстро понятно, что сергею не слишком уж и весело на этой вечеринке, — так много людей. мне кажется, если я сейчас не напьюсь, то повешусь на этом дурацком галстуке на ближайшем лестничном проёме. — а напиваться обязательно? — волков мягко усмехается в мобильный, придерживая его плечом и наспех накидывая куртку. — обязательно, если не хочешь иметь дело с этими… — разумовский не заканчивает, видимо, отвлекается на то, чтобы улыбнуться одному из «этих», но почти сразу добавляет: — если не приедешь — точно напьюсь. через полчаса пути, не слишком доверчивых взглядов секьюрити на входе и вежливого опроса присутствующих дяденек в дорогих костюмах и тётенек в богатых платьях, олег находит парня за самым, конечно, отдалённым столиком казино, переделанного на один вечер в приличное заведение, способное все эти костюмы и платья угодливо принять. серёжа в слегка нетрезвом состоянии: на ногах стоять может, говорить связно тоже, но мысли явно немного путаются. — и ведь всё равно напился. — ты долго, — разумовский поднимается не без помощи олега, позволяет тому увести себя подальше от людей в какой-то коридор между холлом и, кажется, кухней и упирается лбом в плечо друга, на мгновение прикрыв глаза. возможно, будь он чуть менее пьян, делать бы этого вне дома не стал, но сейчас ему определённо не до самоограничений: олег тёплый, родной, к нему хочется прижаться, попросить взять на руки и вынести отсюда нахер, чтобы эти люди не выедали ему душу светскими беседами или просто присутствием. его тошнит только от мысли о том, что он может облажаться, показаться слишком глупым или слишком молодым, что кто-то подумает, что он здесь зря, что он здесь быть не заслуживает или потому что кто-то его сюда «протащил». и несмотря на то, что сам серёжа прекрасно знает, что всё это — ложь, им самим пропихиваемая ему в голову, он чувствует, как дышать становится тяжелее, а стоять на ногах — невыносимее. — ну, ну, ты чего? — у олега голос низкий, мягкий, на лице — беспокойство, он слегка встряхивает разумовского за плечи, но решает, что проще будет привести его в чувства в ожидающем на улице такси или вовсе дома, когда появится возможность уложить его на кровать и дать проспаться. — хочу домой. хочу только тебя, — серёжа прижимается к ближайшей стене спиной, взглядом упирается в грудь олега, жмётся к нему едва-едва, потому что пусть и с некритично, но затуманенным сознанием чувствует себя жалко, когда нуждается в большем. — сейчас поедем домой, — олег, неловко придерживая друга за талию, всё ещё тонюсенькую, отчего-то нервно сглатывает, но всё же смотрит на серёжу, будто тот без его присмотра может куда-то деться. а серёже ничего не стоит протянуть к олегу руки, попытаться обвить ими его шею, но в конце концов оставить на горячей шее, едва касаясь широкого, практически гладко выбритого подбородка. — олег. голос у разумовского дрожит, он держит лицо олега в ладонях, смотрит прямо в глаза, и олег не уверен, сколько времени они проводят так: две секунды или целую вечность, потому что в какой-то момент серёжа оказывается сильно ближе, и олег чувствует его горячее дыхание. серёжа целует так, словно олега у него кто-то вот-вот вырвет из рук и снова надолго заберёт и словно шанса сделать это снова у него уже не будет. это выходит странно. у разумовского — головокружительный запах шампанского, привкус его губ такой же, он чуть ли не дрожит в руках олега, а губы у него почему-то именно такие, какими олег себе их представлял. или, по крайней мере, такие же, какими они их запомнил. кажется, это был последний новый год серёжи в универе, и тогда, как и сегодня, разумовский, всегда старавшийся больше двух бокалов за ночь не пить, перебрал будто нарочно, наговорил олегу чего-то странного, едва поддающегося чьему-либо пониманию, а потом поцеловал на балконе своей комнаты, в укромном уголке, где бы их никто не заметил. олегу всегда хотелось чего-то настоящего, чего-то более искреннего, но он был вполне рад довольствоваться и этим. он бы действительно не хотел бы быть послушным щеночком в чужих ногах, которому нужно ответить на команду, чтобы заслужить похвалу, но рядом с серёжей ему никогда не было влом разыгрывать эти сценки. вот так и сейчас. сердце колотится совершенно бешено. на фоне играет какая-то беспонтовая русская попса, где-то совсем рядом слышится смех гостей мероприятия, но у олега совсем не получается на этом сосредоточиться: голова слишком занята, даже перегружена яркими, хаотичными картинками, как будто что-то в его голове взрывается фейерверками. ладонь разумовского идеально ложится на щёку олега (как будто бы тут ей самое место), пальцами он поддевает мочку его уха, жмётся невообразимо близко, и волков чувствует, как не только у него самого, но и у серёжи перехватывает дыхание, словно они вот-вот задохнутся в объятиях друг друга. от серёжи пахнет олеговским одеколоном, потому что тот стоит на полке в прихожей и олег им пользоваться не запрещает. от серёжи пахнет серёжей и пахнет олегом тоже, и пусть это немного странно, но волков вовсе не против; хочется его чувствовать и знать, что он — его, и больше ничей. только свой собственный, конечно, и немного олега. поэтому олег на поцелуй отвечает, откидывает всё то, что могло бы его мало-мальски беспокоить, и целует, как будто у него больше не будет такой возможности. они держат друг друга в стороне от всех, в стороне от, кажется, всего мира, растворяются друг в друге, пока разумовский тихонько не стонет волкову в губы, заставляя того стремительно отстраниться, будто от страха, хотя скорее от мысли «твою, сука, мать». — я… — серёжа всё ещё в опьянении, он прикрывает рот ладонью, ударяется затылком об стену позади, смотрит в сторону (куда угодно, лишь бы не на олега), пытается дышать ровно, немного хмурится, а его голос звучит совсем уж тихо на фоне собственного дыхания: — прости. всё чёткое представление волкова о том, кто они вообще друг другу, в такие моменты сводится не просто к нулю — к отрицательным, скорее, числам. — не извиняйся. и олег, конечно, вытаскивает его с этой сомнительной тусовки богатеев, выносит практически на руках, хотя знает, что слишком много взглядов будут сопровождать его «спасательную операцию», сажает в такси, на котором они добираются домой. а утром следующего дня они об этом, конечно, не говорят. — кофе будешь? — спрашивает проснувшийся ближе к обеду серёжа так буднично, словно ничего и не было. — угу. сделать салат? — волков вопросительно склоняет голову в сторону холодильника и, получив утвердительный кивок, лишь сдержанно выдыхает. олег решает, что серёжа просто не помнит. олег решает не спрашивать. серёжа рад, что олег не спрашивает. серёжа рад бы не помнить. вместе они на такие мероприятия, конечно, никогда не ходят; они почти не говорят об этом напрямую, но оба понимают, почему это было бы плохой идеей. олег видит, какая крайне болезненная реакция у серёжи на все эти желтушные расследования о его личной жизни, хотя оно и понятно. «да кому это вообще может быть интересно?...» — с озадаченным выражением лица спрашивает он, каждый раз натыкаясь на статьи с подобными заголовками: «подлинная история гей-любви сергея разумовского: с кем сейчас встречается молодой гений-программист?» «сергей разумовский и его сосед по комнате: слухи и правда о романе молодого миллионера с его «лучшим другом»; «раскрыта тайна романа миллионера-разработчика сергея разумовского и его телохранителя» — ну какой я телохранитель? мне за это ведь даже не платят. — ещё пара таких заголовков — и мне точно понадобится один, так что лучше помолчи, — видно, что серёжа хотел съязвить посильнее, чтобы стало даже немного обидно, но олег не обижается. он только забирает телефон у него из руки и тихо уверяет, что всё будет в порядке, хотя сам в этом не до конца уверен. серёжа всегда притягивал к себе эти идиотские нападки. ещё в детдоме его дразнили глупыми и не самыми приятными словами, а он с годами утратил отлично развитую в детстве способность отвечать обидчикам, и вовсе не оттого, что обижать стали меньше: просто стало плевать на то, кто и что о нём думает. но после создания «вместе» всё стало хуже. ему писали на почту, в соцсети, приставали и на улице, и после мероприятий, его дёргали фанаты, журналисты задавали неуместные вопросы, в него тыкали пальцем и даже «по-хорошему предупреждали». игорь гром, например, выработавший странную и даже слегка опасную предвзятость к разумовскому после их затянувшейся ещё в вузе интрижки, сказал ему прямо: «хочешь, чтобы тебя до полусмерти в подворотне какой-нибудь забили? нет? тогда не высовывайся, ради бога». и если раньше сергею доставалось только о тех, кто находился в его непосредственном окружении — от других детей в «радуге», от дворовых мальчишек, даже от педагогов,— то теперь, казалось, минимум половина интернета грозилась подкараулить его во дворе и, в лучшем случае, «отрезать ему патлы». возвращаясь под самое утро после очередной ночной смены, олег застаёт разумовского в ванной: в слезах, с ножницами в еле сдерживаемо дрожащих руках и любимыми рыжими локонами в раковине, — и тогда он понимает, как же всё на самом деле херово. серёжа, помимо того, что всегда был достаточно социально неадаптированным, становится теперь ещё и до ужаса тревожным и параноидальным. он досконально проверяет людей, которые напрашиваются ему в друзья только для того, чтобы затем каждому из них отказать, он меняет лекарства, ссорится с лечащими врачами, даже уходит в запои, которые с таблетками уж точно мешать нельзя. никаких интервью, никаких встреч с репортёрами и фанатами, никаких комментариев о будущих проектах и уж тем более о личной жизни. серёжа не знает, за что его осуждают сильнее: за то, что он молод и успешен, за то, что он говорит резко оппозиционные вещи, или же за то, что он гей, хотя никому и никогда прежде он в этом не признавался; и в этом незнании жить выходит просто отвратно. каждая из этих вещей давалась ему тяжело — слишком уж тяжело для кого-то вроде него: нервы ни к чёрту, менталка вообще по пизде, отношения ни с кем не строятся, а олег того и гляди — кинет его на произвол судьбы, если он продолжит быть с ним таким мудаком, будто и незамечающим его существования из-за повышенной тревоги. серёжа ненавидит, когда на него смотрят так, словно на нём полицейская форма с препоясанной дубинкой. он ненавидит быть тем, кто смотрит на всех так, словно никто не заслуживает доверия, словно они все говорят о нём за его спиной, словно он никому не нравится. серёжа ненавидит никому не нравиться и ненавидит всех из-за этого бояться. по новостям — сплошной невыносимый трэш. разумовского тошнит от чужой глупости и злобы, хотя сам он злится точно так же, если не больше. эта чернуха убивает, пробираясь внутрь и оседая там, и даже отвлечь себя получается едва ли — и то, ненадолго. телик он и олег не смотрят, но время от времени, за завтраком или перед сном, думскроллинг добирается и до них, и они не могут удержаться от того, чтобы посмотреть что-то особенно жестокое, что-то такое, от чего сердце сжимается и будто бы отказывается биться дальше. — охереть, — только и может сказать волков, когда они сидят на диване в гостиной и сергей в очередной раз протягивает ему экран мобильного с видео, помеченного двумя молниями. — и ведь никому ничего за это не будет, понимаешь? — серёж. — никому и ничего. разумовский недоумевает и злится — сил на рациональное мышление уже давно не достаёт. — ни один госканал про это не расскажет, понимаешь? в новостях этого не будет, в газетах, блядь, если их ещё кто-то читает — этого не напишут нигде, — серёжа замолкает недолго, и по его лицу заметно, что где-то в его голове словно складывается загадка, решение которой явно принесёт проблему — и не одну. — я напишу. во «вместе» напишу. — серёж, — чуть более настойчиво зовёт олег. да, это точно будет проблемой. — что «серёж»? ты хочешь, как они? хочешь закрывать глаза и бояться открыть рот? — я хочу, чтобы тебя не повязали ни за что. — «ни за что»? разумовский хмыкает с такой горечью, что у олега что-то защемляет в груди. «выражаться нужно яснее», — думает он о самом себе. серёже обидно, до слёз, в самом деле, обидно, и как поступить с этой обидой сейчас он совершенно точно не знает. — неважно. не думаю, что я должен спрашивать у тебя разрешения на то, что мне делать и чего не делать, — сергей гулко сглатывает — ему такая резкость даётся тяжело, он не любит ругаться с олегом — и разворачивается, направляясь прямиком в свою комнату, добавляя только: — если бы у меня была возможность, я бы спалил этот город к херам. волков ругаться тоже не любит. его никто, конечно, не научил, как правильно извиняться за собственное поведение и за слова, а ещё лучше — как это поведение и эти слова контролировать ещё до того, как они скажутся на других людях. в комнате серёжи темно, но волков находит его наощупь под тяжёлым одеялом, лезет обниматься; его борода колется, а тёплые руки греют тонкую кожу, и серёже слишком легко в этом раствориться. — прости. — не извиняйся. я знаю. я просто… — боишься. я знаю, — голос у олега такой же тёплый, ласковый даже, и разумовский прикрывает глаза незаметно для самого себя, втягивая запах: волков пахнет как спокойствие, как тишина в голове, как долгий и очень хороший сон. серёжа ведь правда боится, а олег его знает как облупленного. — ты тоже извини. — я ведь просто хочу, чтобы ты был в порядке, — шепчет олег куда-то в его веснушчатую шею, щекочет её дыханием, и вот теперь разумовский точно расплывается, забывая о всех тех словах, что они когда-либо могли друг другу сказать по ошибке. — я в порядке. — тогда ты не знаешь, что это значит — быть в порядке, кояшым. — я просто хочу как лучше. — тогда давай вместе как лучше, ладно? серёжа улыбается, олег тоже не может сдержать улыбку — мягкую, заботливую. кто ещё о них позаботится, если не они друг о друге? они слишком долго были одинокими, чтобы теперь не быть вместе. — ты сегодня какой-то… особенно аутичный. олег бубнит что-то невразумительное в ответ, тянет руки, чтобы серёжу защекотать — тот смеётся, толкается, но больше точно не дуется. но это почему-то вовсе не значит, что жить становится легче. за пределами их квартиры действительно иногда становится страшновато, так что они оба предпочитают оставаться дома. они неплохо проводят время вместе, питаясь тем, что приготовит волков, или доставкой еды из ресторанов, названия некоторых из которых олег слышит впервые, отдыхая за просмотром фильмов разной степени качественности и просто в тишине занимаются каждый своим делом. от чересчур жарких и солнечных для петербурга утр они спасаются кондиционером, холодным пивом и мороженым, в аномально холодные ночи они согреваются пледами, горячим чаем и друг другом, порой засыпая в обнимку за просмотром затягивающих выживательных телешоу. за столько лет, проведённых бок о бок друг с другом, они успели не просто привыкнуть к совместной жизни, но даже, кажется, перестали представлять её иначе. разумовский — в широких домашних штанах, забавно выглядящих на его абсолютно тонких ногах, и футболке олега, в нелепой позе сидящий за кухонным столом — смотрит что-то околополитическое, околоюмористическое с поникшим видом, время от времени так же поникши усмехаясь в банку энергетика. — просил же не пить эту дрянь, ну, — вошедший в комнату олег хмурится по-страшному (кого угодно бы это действительно напугало, даже самого серёжу несколько лет назад, но не сейчас) и мягко забирает у того из руки напиток крайне сомнительного содержания. — у тебя же сердце встанет в тридцать лет. — в тридцать? ты мне льстишь, — серёжа корчит такое милое личико, которому обычно сложно отказать, и волков, сдержанно выдохнув, возвращает ему банку. он, склонившись над серёжей за его спиной, без позволения разумовского заглядывает в экран его ноутбука и вчитывается в текст видео с вновь нахмуренными бровями. — видел закон? они опять… — видел. между ними повисает молчание, заткнуть которое можно было бы, пожалуй, каким-нибудь выводом или дурацкой шуткой, но они предпочитают его не делать. — мне игорь снова писал. — гром? что он? снова играет в спасителя и думает, что знает, как тебе лучше? — слушай, иногда мне правда кажется, что он знает. серёжа ковыряет ранку от отгрызенного заусенца на большом пальце, и олегу приходится прижаться грудью к его спине и взять его ладонь в свою, чтобы его остановить. — тебе кажется. ему просто не терпится снова тебя поконтролировать. — ага, ведь это только тебе можно меня контролировать, — усмехается серёжа, делая жест рукой с энергетиком в сторону волкова, на что тому остаётся только цокнуть с безмолвным «это другое». — я это к тому, что он слишком быстро переквалифицировался в мента-фанатика, который с парнями-то никогда и ни за что не был. сергей задумчиво смотрит перед собой. — есть у него там мальчишка в участке, молоденький совсем. он, говорит, вообще от него не отстаёт, хвостиком носится. димка дубин — будто бы идеальный кандидат на роль того, кого определённо точно не стоит видеть рядом с громом. он — только что вырвавшийся из «полицейской академии» птенчик, дай бог хотя бы лет двадцати, который знает, в отличие от игоря, что такое закон и как его нужно соблюдать, даже если он совершенно бесчеловечный. сергей видел его с игорем в каком-то баре, куда он с другими ментами часто заваливается отдохнуть после работы. те глазки, с которыми дубин на игоря смотрит, заставили разумовского скорчиться почти в отвращении и подумать о том, что никто такой милый, как дима дубин, не должен смотреть на игоря грома вот так. — ох уж эти мальчишки с дурным вкусом на игоря грома. — а кто, по-твоему, лучше, олеж? ты? — разумовский осторожно касается его покрытой щетиной щеки пальцами и говорит таким мягким голосом, что олегу становится как-то неловко, и он отстраняется от парня. — ну я шучу, чего ты. ну волч. — да я и без твоего юмора знаю, что я лучше грома. — ты лучше кого угодно, — хмыкает серёжа в ответ весьма самодовольно — да, он доволен собой, ведь именно ему удалось выхватить олега волкова первым. — ты ведь тоже в спасителя играешь, олег. серёжа поворачивается на высоком стуле у кухонной стойки в сторону присевшего на диван нахмурившегося волкова, ведёт взглядом по его спине, старается смягчить голос. — ага, играю. проигрываю только. спрыгнув со стула, разумовский босыми ногами по холодному полу подходит к олегу со спины, словно мог бы напугать его неожиданностью (тот ещё и рефлексы за время армии подтянуть успел, так что это вовсе не вариант). — у нас, если ты не в курсе, один джойстик на двоих, — улыбается разумовский немного уставши, гладит олега по волосам, отчего тот ластится к его ладони, словно брошенный хозяевами где-то на дачном участке пёс, которого не то что не кормили — били ещё при этом нещадно, — и осторожным движением прикладывает его голову виском к своей груди. — надо уметь делиться. волков в чужих руках почти что тает, прикрывает глаза буквально на секундочку, хотя и кажется, что сейчас его вырубит. тактильный голод — штука странная, когда ты всем своим видом даёшь понять, что ты — одинокий волк, ни в ком не нуждаешься и всё терпишь и всё можешь сам; когда ты будто бы самого себя успешно убеждаешь в том, что тебе не нужен кто-то, кто поможет тебе стать счастливым, кто будет держать тебя за руку и гладить по волосам, когда делать это самому становится уже как-то неловко. так они подвисают рядом друг с другом на добрые десять минут, просто в тишине думая о своём: серёжа — о том, что, несмотря ни на что, он будет с олегом всегда, даже если это чересчур наивно; олег — о том, что ему очень хочется, чтобы серёжа всегда был с ним, несмотря ни на что. так что в этом смысле им действительно ужасно везёт. этой же ночью серёжа тихо постукивает костяшками пальцев об дверь комнаты олега, который либо не спит и позволит ему войти, либо спит — но проснётся и всё равно позволит. разумовский укладывается головой ему на грудь, вслушивается в медлительный стук сердца, под который бы ему засыпать каждую мучительно тревожную ночь, переплетается с ними ногами; олег по привычке зарывается носом в чужие волосы, запускает в них пальцы, слегка массируя голову и шею. — волч. — м? серёжа зовёт просто так, чтобы лишь услышать голос, убедиться, что волков с ним, что слушает, даже если это какая-то глупость. олегу от этого где-то в груди становится сразу ужасно тепло. он не тот тип, который привык только отдавать, но он знает, что серёжа пользоваться им не станет, а потому откликается на каждый такой его зов. сказать что-то не то или что-то не так ужасно страшно, поэтому они молчат, пока серёжа чуть-чуть не приподнимает голову и не заглядывает в лицо олега, прикрывшего глаза и абсолютно расслабившегося. — так хорошо… — у разумовского слегка дрожит голос, и он сам чувствует себя растерянно, словно ребёнок, которого мама оставила в очереди в магазине, пока «быстренько» отошла за чем-то не таким уж и важным из самого конца списка продуктов. впрочем, откуда серёже знать — с ним такого никогда не случалось. — да, — отвечает олег слегка хрипловато, открывает глаза и невольно на серёжу засматривается; не знает, как можно не засмотреться. проходит не две секунды и даже не целая вечность, прежде чем олег с аккуратным, едва слышимым «можно?» заправляет длинные волосы разумовского за ухо и неуверенно подбирается к нему ближе, чтобы коснуться его губ своими. и снова — феерия красок в голове, но теперь будто бы более мягкая, сдержанная, хотя эмоции всё ещё зашкаливают. волков не торопится, даёт возможность осознать, сделать шаг навстречу или назад, и всё выходит в разы лучше, чем он мог себе представить. конечно, ведь это серёжа, его серёжа — чего он, между прочим, боялся всё это время? серёжа рад сейчас не бояться. в комнату проникает только тусклый свет из приоткрытого окна, где-то на улице беззлобно гавкает маленькая собачка, а запах то ли шампуня олега, то ли стирального порошка, то ли самого олега туманит голову, заставляет потеряться в ощущениях окончательно. он целует, шепчет, касается так, чтобы олег мог услышать: «смотри, это важно! это что-то особенное! это что-то значит!». у олега отрастающая борода колется, и разумовский легонько в неё посмеивается, держа его лицо в собственных ладонях и ощущая, как мягкое тепло разливается по телу. между ними снова появляется какое-никакое расстояние, позволяющее набрать воздух в лёгкие, потому что они оба знают, что продолжат. — и давно ты?… — у серёжи блестят глаза. — ну, давненько, — голос тихий-тихий, олег надеется, что его услышат. — «давненько»? а чего сразу не сказал-то? — а ты чего? они оба улыбаются неловко, пряча лица в общей подушке. — ну, слушай… ты меня можешь с одной руки уложить, если тебе это не понравится, а вот я тебя — вряд ли. — я хорошо укладываю, алтыным. серёжа закатывает глаза, тыкает парня в бок, но совершенно по-дурацки лыбится. — ты идиот. удивительно, но совместная жизнь после этого почти не меняется. они хоть и договариваются, что они теперь в отношениях, быт остаётся прежним, они продолжают проводить кучу времени в компании друг друга, ужины, просмотры кино, сон в объятиях — только сейчас они могут позволить себе быть чуточку ближе и нежнее, чем раньше. они, конечно, не ходят за ручку, не появляются на мероприятиях вместе и не оповещают никого о том, как часто они ходят в душ вместе. а потом серёжа снимает этот дурацкий тикток под эту дурацкую песню на своём дурацком официальном аккаунте — и люди одномоментно сходят с ума. фотки и видео с олегом, подобранные под текст песни про купленные «мужем» сумку, часы и кольцо не только заставляют взлететь просмотры и подписки, но и вызывают кучу вопросов, которые всегда разумовский считал непрошенными. — серёж, какой, нахрен, муж? — дожидающийся разумовского из душа олег поджимает губы, листая ленту приложения и то и дело натыкаясь на реакции людей на их выходку, чаще всего сопровождающиеся фразой «каминг-аут». — мой, — серёжа падает рядом с ним на кровать ещё мокрым, быстро лезет под одеяло и в руки олегу. — теперь весь интернет знает, что я у тебя на содержании… — стесняешься? казалось, что что-то изменилось, что разумовский перестал бояться (ну, или голову отшиб себе где-то и теперь бояться было попросту нечего), но серёжа просто шутит, что это необдуманный поступок в состоянии бестаблеточной мании, и погружается в самого себя за скрупулёзным просмотром комментариев под видео и сообщений в личке. волков уверен, что ничем хорошим для них это не закончится. — а ты бы за меня пошёл замуж, волч? если бы можно было. — ну, а чего нет? перспективный, знающий себе цену будущий миллиардер. кто бы не пошёл? — я серьёзно, — разумовский швыряет в него подушкой, а сам улыбаться не перестаёт. — это предложение? — нет. недостаточно романтично сейчас. потом. разумовский правда обещает самому себе сделать предложение олегу потом, в каком-нибудь другом, лучшем месте. олег правда соглашается заранее. инвесторы в истерике, сергею обрывают мобильный, так что большую часть дня он держит его отключенным или переводит звонки на голосового помощника; не просто хейтеры, а реально страшные люди караулят его и олега у выхода с площадок, где проводят те редкие мероприятия, на которые разумовского ещё не чураются звать; гром перестаёт писать после очередного, словно бы финального предупреждения и того, как вслед за ним был послан нахуй; слышны призывы удалять «вместе» и бойкотировать его. серёжа выбрался из своего информационного пузыря, и тревожное расстройство только обострилось. у них билеты до города, где хотя бы первое время будет поспокойнее. олег собирается по-армейски, берёт всё самое необходимое, впрочем, другого у него-то и нет, помогает с вещами серёже, который не перестаёт рыдать. ему предложили развитие и продвижение за рубежом, но было невыносимо сложно избавиться от мысли, что запах чёрной смородины будет теперь только сниться. — мы вместе. всё будет хорошо, фэрештэм. — перестань генерировать слоганы для моей компании, их и так уже навалом, — волков фыркает, и разумовский печально поднимает уголки губ, оглядывая свою уложенную в два чемодана одежду. — эй, а где же «что твоё, то моё»? — там же, где «и в болезни, и в здравии». — в необозримом будущем, то есть? разумовский укладывается головой на колени присевшего рядом волкова и погружается в нервное состояние полудрёмы. ещё не успевшей приесться фразой «только скажи, дальше нас двое» он себя успокаивает, старается верить в лучшее, и, действительно, всё ощущается проще, когда есть кого держать за руку. они ещё, вроде как, не слишком стары, чтобы убегать от самих себя или тех, кто мог бы попытаться их догнать. да, лене и юле было всего по шестнадцать, когда они решили, что лучше быть «дальше от них, дальше от дома», но лучше сорваться с места хотя бы один раз, чем потом бегать по кругу всю жизнь. — в обозримом, волч. — м? — в обозримом будущем. олег посмеивается тоже с грустью, прижимает серёжу к себе чересчур крепко, чтобы тот без слов почувствовал, что тот хочет сказать «по рукам». и словно всё снова в порядке.