Lustre

Они были в море, и в море — буря. Ураган. В заливе было ещё терпимо, но за пределами — настоящий ад. Эдварда несколько раз чуть не снесло за борт, и только то, что боцман помог ему привязать руки и ногу к рулю, спасло ему жизнь. Однако закончить работу он не успел, и совершить ответную любезность тоже не удалось: волна ударила так, что у Эдварда выбило дух, а кисти взрезало болью — и больше сзади к нему не прижимался никто. Одну мачту всё же сломало, но слишком высоко, и Эдвард не мог разглядеть, какую. Да и понял только потому, что услышал треск, перед тем как справа от кормы что-то съели волны. Он бы удивился, что может такое замечать, но времени не было. Грохотало так, что болели уши. Штормовой ветер не давал вдохнуть, и солёная вода заливала нос, когда очередная жадная лапа разбивалась о палубу, стараясь утащить за собой вниз. Стукаясь грудью о руль, Эдвард сжимал зубы, боясь откусить себе язык. Кого утащило за борт — он не знал. На палубе поначалу было двадцать человек, теперь он видел пятерых, но остальные могли быть ещё живы: в трюме, или под лестницами кормы, или просто далеко на носу. Молния ударила слева от брига, совсем близко. Гром расколол голову надвое. Очередной вал, снова в спину, и Эдвард еле встал на ноги, всем весом припадая на руль, уже вовсе не надеясь вывести их ни к берегу, ни к рассвету, ни даже к безболезненной смерти. А потом вдали блеснул маяк. Эдвард закричал от бессилия и радости: он всё-таки смог не дать их унести в океан. Как его услышала команда, как сообразила, куда глядеть, как у них нашлись силы тянуть тросы, как паруса на обломанной мачте послушались их, как, в конце концов, ветер со всей своей злобой хищника не смог разобрать их в клочья, чтобы не дать игрушке уйти — Эдвард плакал, пока каждое из невозможного свершалось, но слёзы уже не мешали ему видеть. Они шли по курсу на этот близкий далёкий маяк, чуть не переворачиваясь, когда гребень волны ловил их и тащил вверх, и боролись с попытками океана забрать их себе. Эдвард не помнил, чтобы сознание покидало его, но когда именно бриг перестало трясти из стороны в сторону, и почему — сказать бы не смог. Он осознал себя, когда его снимали с руля, на котором он повис, привязанный к нему, в него же вцепившийся. Земли всё ещё не было ни под ногами, ни под бортом, и он зарычал, ухватился за чьи-то плечи, стараясь вырваться из рук матросов, пока у кого-то не получилось крикнуть ему в самое ухо: — Вы нас вывели, капитан! Мы в бухте! На секунду мир, и так тёмный и нестройный, окончательно распался мглой. Голова немного кружилась, когда Эдвард очнулся в тёплой кровати. В комнате пахло вином и травами. И воском. Свечи? Эдвард со вздохом поднялся и сел, опершись о стену. Он находился в капитанской каюте. Чужой, побольше чем у него — как будто галеона или фрегата — в красных тонах и обставленной резной мебелью. Он опустил глаза на кровать: подушки и простынь молочного цвета прикрывало тёмное бордовое одеяло из шерсти. Оно же лежало на его ногах. Эдвард раскрылся — было жарко — и только теперь понял, что одет в одну длинную рубаху и явно не ему принадлежащие штаны. Послышался шорох бумаги, и, повернувшись в сторону звука, он встретился взглядом с бородатым мужчиной. — Очухался? — спросил тот с улыбкой. — С неделю в горячке валялся: твои все думали, помрёшь. А я им сказал: три дня помолитесь — проснётся капитан. Как ощущаешь, помогли молитвы? Эдвард прикрыл глаза. — Кто вы? Раздался смешок, тихо забулькала жидкость, и голос ответил так же весело: — Резво, хвалю, далеко пойдёшь, а может и уже. Но давай-ка мы так: ты сейчас попробуешь дойти до меня, сядешь на стул и выпьешь своё лекарство, а потом мы представимся, хороша мысль? Эдвард был не в положении отказывать. Добраться до стола оказалось непросто: расстояние, которое в любое другое время он бы преодолел в несколько шагов, с каждым его движением как будто увеличивалось. Но он всё же упал на «стул» — большое и мягкое кресло — а не на пол. Мужчина тут же протянул ему кружку, пахнущую таким настоем, какого Эдвард не нюхал ни у одной травницы, и не оторвал взгляда от Эдварда, пока она не встала, пустая, обратно на стол. И вдруг его лицо расслабилось. Эдвард с искренним удивлением смотрел на то, как незнакомец устраивается в своём сиденье, как губы расходятся в мягкой улыбке, кончики которой исчезают в бороде, как глаза, оказывается, прекращают быть не хитрыми, а взволнованными. Как на место тревожного напряжения приходит облегчение. От неожиданности ли, или от варева — Эдвард икнул. — Меня зовут Эдвард Тэтч, — сказал мужчина чуть хрипло, и голос его словно обнял за плечи. — Ты, может, слышал: Чёрная Борода? О, Эдвард слышал. И мечтал и боялся встретиться. — По глазам вижу — можешь не отвечать. Так вот: заметили мы ваше судно в шторме. Сначала думали, перевернёт вас, и поминай как звали, но время идёт, а всё вы кружите. Вот я и послал ребят на грот-мачту, зажечь вам там чего-то, как маяк. Эдвард наконец увидел: глаза у Бороды были бы совсем чёрные, если бы при рождении кто-то не плеснул в них ром, а может виски. Жёлтые отблески жили в них и без свечей, которые своей пляской лишь делали их насыщеннее, глубже. — С корабля тебя на руках вынесли: горячий как жерло в кузне был. А потом лихорадить начало, и бредить стал. Тогда и забрал я тебя. — Спасибо, — сказал Эдвард быстрее, чем подумал, и тут же замолчал: его выходили, а он перебивает в середине рассказа. Тэтч только ещё раз хохотнул, заметив эти переживания, разлившиеся краской по щекам Эдварда. Мальчик был смешной, радовал и веселил своим лицом — и особенно здоровьем. И Тэтч бы на этом и закончил историю, отправил спать, оставив всё на приблизившееся «потом», но было кое-что, что он не мог не сказать. — Пожалуйста, дорогой мой, пожалуйста. Однако вернёмся: выхаживать мне тебя нужно было не абы чем, но, по счастью, всё при себе, и некстати осталась только твоя одежда, стянуть которую, с этими перевязями — ты меня прости — я не смог, и потому её срезал. И, честно, так спешил тебя в кровать положить и сбить жар, что только на второй или третий день осознал, что ты у меня, оказывается, женщина. Эдварда обдало морозом. Он забыл. Он так долго жил как мужчина. Никто ни разу не усомнился в его маскировке. Никогда он не попадался ни с чем. И так по-дурацки всему вскрыться? Тэтч спокойно продолжил: — К чему я говорю с тобой об этом, а не сдаю команде, кто их капитан, не бросаю за борт и не пользуюсь себевольно как шлюхой? Причин, мой дорогой, много, — Тэтч погладил себя по бороде и, взяв пару прядей, накрутил на пальцы. — Каких же? — смог выдавить из себя Эдвард, готовый хоть сейчас, полуголым, больным и безоружным, бежать через окно. — Уважение. Не каждый выведет корабль из такого шторма. Душевная мягкость — это я про себя. Интерес: ты не представляешь, как долго я ломал голову, пытаясь представить, как ты провернул этот костюмерный трюк. И, в конце-то концов, симпатия. Эдвард в очередной раз за вечер почувствовал изумление и даже немного устал. Событий на час времени накопилось слишком много. — Да, да, мой милый, личная, сердечная и вообще человеческая симпатия. Тэтч запоминал каждое из выражений, мелькающих на лице Эдварда: он давно не практиковался в рисовании, но брать уголь и мел, чтобы запечатлеть пусть такого красивого, но страдающего от болезни мальчика, было, по его мнению, лишним грехом в жизни. А вот рисовать того озадаченным или сонным — вовсе наоборот. Наконец глаза осветились пониманием. Прятался в них и страх, но уже другой, смешавшийся с любопытством и присутствовавший скорее из-за неопытности и застенчивости. Мальчиком был Эдвард, или притворялся им: а первый раз есть первый раз. — Вы… предлагаете мне отплатить вам? — постарался Эдвард выбрать наиболее мягкую формулировку, но стушевался, услышав её сам. Тэтч хрюкнул: его мальчик был чудесно прямодушен в своей изворотливости. — Я предлагаю нам отправиться спать: я устал, а тебе и без усталости доктор прописал. Ответить Эдвард не успел: Борода встал и поднял его на руки столь быстро, что осмыслить всё у него получилось только сидя на кровати, глядя на то, как одежда по кусочкам, как пыль слетает с мозаики, открывает тело. Через мгновение губы положили поцелуй на лоб, и Эдвард начал засыпать ещё до того, как руки уложили его на подушки.

***

Борода целовал его в лоб по нескольку раз за день, и Эдвард не мог противиться, ведь таким способом можно было чётче определить температуру. Борода улыбался, шутил и рассказывал обо всём на свете так увлекательно, что Эдварду стали сниться самые необычные в его жизни сны. Борода был рядом в любую минуту, и у Эдварда не получалось не чувствовать благодарности за помощь и спокойствия в его присутствии, хотя он и старался напомнить себе, что тот в первую очередь — мужчина и пират. Эдвард Тэтч не стеснялся наготы. Это пробуждало стыд, смущение и самого неожиданного гостя — возбуждение. Дни сменялись днями. Когда Борода, после того как в очередной раз прижался губами ко лбу, произнёс, глядя в глаза и улыбаясь так, что морщинки от век были особенно видны, что «капитан Эдвард Кенуэй» наконец «целиком и полностью здоров», Эдвард сдался. Чувствам.

***

В каюте было жарко. Они потушили свечи, оставив только лампу на столе, и открыли окна нараспашку, но Эдварду всё равно казалось, что ночная прохлада обходит их стороной. Когда они целовались, ещё одетые, Эдвард чуть не кончил от того, как Тэтч прижал его к себе. Он тогда не смог не застонать, не задрожать всем телом. Разделись — их раздел Тэтч — они быстро. Хлопок и вельвет вперемешку с шёлком падали на пол: первые сваливались грузно вместе с ремнями и оружием, а шёлк зависал в воздухе и, цепляясь за пальцы, возвращался в кровать. В какой-то момент два шарфа, подаренных Бородой, настолько запутались вокруг Эдварда, что он просто закрыл лицо локтями и дал делать с его телом то, что угодно. Ладони скользили, летали по нему, гладя бока и живот, а потом останавливались, надавливая нежно или чуть грубее, и от выбранного места расходился жар. Пальцы щекотали соски и ключицы, медленно считали рёбра во всю длину, бережно трогали косточки таза, но впивались в бёдра, словно хотели утащить без остатка к себе, в себя. Губы целовали трепетно, мягкий язык оставлял влажные следы, и воздух бросался к ним, охлаждая пылающего, сгорающего под прикосновениями Эдварда. И как следом внезапно кусали зубы, оставляя на коже отметину желания обладать. Тело сверху пленило, давило, ласкало, и забытьё блаженства уничтожило и мысли, и страхи и сплавило в единый поток чувства, пока над ухом не зазвучал голос: — Эдвард, ты хоть раз, единожды, засовывал в себя пальцы, мальчик? Чтобы не заплакать от стыда, Эдвард пискнул, и постарался — но не смог — что-то сказать. Зато на последовавший поцелуй в рот он ответил более чем откровенно: завозился, свёл ноги, сжал губы, мотая головой. Тэтч раздвинул ему челюсть рукой и залез языком ещё дальше, чем до этого. Эдвард начал задыхаться, и, когда возбуждение уже, казалось, резало его от горла до матки и ниже пополам, шершавый палец упёрся в клитор и с нажимом повёл вверх, царапнул губы ногтём. Свой крик Эдвард услышал только через несколько минут. Оргазм шёл и шёл по телу лавиной, и мир, вновь существующий, только продлевал агонию. Горячее дыхание пускало молнии под кожу. Прикосновения рождали новые волны, и те бежали, несли острое упоение, заставляя даже движения быть источником эйфории. Всё это соединялось внизу живота, чтобы вновь растечься до самого горла и лететь воплем в целующий, жаждущий, жадный рот. Эдвард терял дар разума, но словно получал в обмен саму жизнь. Но в какой-то момент воздух вошёл в лёгкие беспрепятственно, а тяжесть сверху исчезла. Эдвард растёкся по кровати, выдыхая хриплые стоны усталости. Биение сердца звучало в самом желудке, голова казалась одновременно опухшей и лёгкой, а ноги то и дело вздрагивали, стукаясь друг о друга. Затем что-то защекотало его. Вверх по бёдрам, раздвигая их, двигались руки, а между ними что-то шероховатое касалось кожи. Эдвард хотел повернуться, привстать, но ладонь мгновенно оказалась на лобке, и пальцы упёрлись под пупок, останавливая. Он не успел спросить, что происходит, как раскрытые шершавые губы опустились на клитор, разъехались и выпустили горячий язык. Никто не затыкал Эдварду рот, а сам он не мог связать и полумысли, и слёзы брызнули из глаз слишком неожиданно, и ни одна клетка его тела не была готова продолжать. Тэтч сжал руки крепче, потому что Эдвард бился и вырывался бешено, прогибался поясницей и бёдрами вверх в попытке скинуть с себя, старался отпихнуть подальше руками, но в итоге только оказывался ближе. Теснее притягивали пальцы, запутавшиеся в волосах, от брыканий плотнее вжималась в лицо вагина, и Тэтч с удовольствием тогда засасывал и клитор, и губы целиком, даже сквозь зажатые ногами уши слыша, на какие фальцетные ноты выходит Эдвард. Он, если честно, полжизни бы так пролежал, между этих самых беспокойных на свете ног, вкушая напрямую из источника жизни амриту. Тэтч перехватил ногу Эдварда под колено и отодвинул её в сторону, раскрывая губки шире, несколько раз ещё прошёлся языком от клитора вниз, а затем приставил пальцы ко входу. Отверстие перед ними сжималось и расслаблялось ежесекундно — Тэтч погладил подушечками тонкую кожу и надавил. Сначала один палец, медленно, проник внутрь — Эдвард словно не заметил — потом второй, за которым тут же последовала новая попытка выбрыкаться под потолок и смешанные со скулёжем всхлипы. Третий и четвёртый вошли вместе, но до этого Тэтч понаслаждался тем, как после каждого его движения внутри Эдварда, тот старался что-то произнести и ту же срывался в протяжный стон — слова оставались бессвязными, нечленораздельными подвываниями, прекрасно сочетающимися с хлюпаньем, раздававшимся столь приятно и близко к ушам. Когда же появилась возможность протолкнуть и пятый палец, Тэтч сделал вывод, что пролезет и член. Эдвард потянулся закрыться хоть ладонью, когда рука из вагины исчезла. Он обессилел и чувствовал себя беспомощно от того, как его тело не могло вынести ни одного следующего прикосновения и одновременно изнывало от остановки. Низ живота, промежность, бёдра — везде внутри тянулись ветви боли, но судорога оргазма, нарастающее, словно валы на море, возбуждение — как листья прорываются из почек — неразрывно росли вместе с ней. Эдвард всхлипнул, потому что пустота в голове, не думая, знала, что это не конец, и он переживёт ещё множество ощущений, одно будет острее другого, и все они сольются в исступление звончее, чем прошлое. Сто крат. Эдвард поздно заметил лицо над собой и не успел попросить передышки подольше. Борода опустился сверху, не касаясь сразу, только чтобы потом лечь не на, а в него. Свернуться внутрь спиной не вышло: Борода был сверху, тяжёлый, и входил как будто степенно, и поясница хрустнула: на секунду стало даже легко. А потом сладкое, хитрое удовольствие схватило каждый расслабленный нерв. И натянуло до предела. Тэтч толкнулся до конца, на секунду замер и начал выходить. Так же медленно — обратно. Ещё раз. Ещё. С закатившимися мокрыми глазами, с распахнутым ртом, из которого доносились свистящие всхлипывания, вцепившийся в ткани, насаженный на член, Эдвард был великолепен. Пот тёк по его коже, и Тэтч склонился, слизывая эту соль, оставляя вместо неё синяки и слюну, покрывающую их. На очередном движении он потянул Эдварда за сосок, и голос того вернулся: хныки стали громче, явственнее, жалостнее, пока наконец Эдвард не заскулил, мечась головой по подушкам. Ногти оцарапали руку, но Тэтч лишь переместил губы, сомкнув их на другом соске. Рай на земле был реален, и его звали Эдвард Кенуэй. Постепенно толчки ускорялись. Эдвард хватался за Тэтча, не зная ни чего он хочет этим добиться, ни что происходит прямо сейчас, только бы найти хоть секундную опору, прежде чем его вновь опустит с головой в этот поток горячечной страсти. Безумный. Бесконечный. Поглощающий. Оргазм — пик колющего томления — не прекращался. Но с каждым рывком вперёд и назад менялся, завивался в пышный узор напряжения мышц, чтобы тут же распутаться и выстроиться в новую паутину, искусно захватывающую в свой упоительный плен. Эдвард надеялся, что это кончится, но никогда. Тэтч взял его за подбородок, припал к красным губам и, засадив глубоко, кончил. Эдварду показалось, что он стиснут между двумя жестокими жерновами: язык ласкал его глотку, а семя жарило изнутри. Движения не замедлялись, и его снова уносило на сотый круг, и член внутри был мучительно необходим. И любовь продолжила вращать жернова.