В тихом омуте жёлтые глаза

У нас в лагере бытовала легенда. Легенда о пропавшем в озере подростке. Он ненавидел жизнь и всё время искал смерти. В один день он утонул. И теперь каждую ночь дежурит на поверхности озера, поджидая любопытных детей, чтобы утащить их с собой на дно. Его тело так и не нашли. Хотя многие часто замечают на поверхности озера его жёлтые глаза. У этого подростка, хоть и приехал он из другой страны и никого здесь не знал, было много друзей. Они не горевали о его смерти. Наоборот, они были полностью уверены, что их друг не умер. Так друзья, сами не ведая, прокляли его на вечное заключение между жизнью и смертью. Проклятие сделало из подростка чудовище, что и по сей день живёт в спокойных озёрных водах. Легенда гласит: если придёшь на озеро за час до рассвета и успеешь приглянуться чудовищу, оно тебя отпустит. А если же нет – утащит к себе на дно и убьёт.

...Николай Гоголь рассказывал эту историю уже несметное количество раз. Фёдор Достоевский, который ни на грамм не верил во всю эту чепуху, вообще не старался её запоминать, но Коля настолько преисполнился в прожужжании ушей, что та невольно отложилась в памяти и никак не хотела покидать мозг. —... Вот такая история. Так что не ходите, дети, к озеру, а то..! – и Николай, только что дорассказавший эту легенду младшеньким, с громким «ар-р-гр!» скрючил пальцы поднятых вверх рук и в шутку набросился на слушателей. Те, якобы испугавшись, отползли от него подальше и засмеялись. — Николай, тебе уже давно пора направить свою фантазию в более существенное русло, – Фёдор с безразличием к происходящему перевернул страницу читаемой книги. Гоголь сморщился, как будто его ударили, и состроил Достоевскому крайне комичную мину с высунутым языком и направленными в разные стороны глазами. Федя даже не посмотрел, а вот младшие, внимательно каждый раз следившие за их перепалками, оценили и теперь покатывались со смеху. — Ну я же прав, – Фёдор наконец удостоил своего друга вниманием. – Ты бы хоть записывал свои соображения. Потом, может быть, получилась бы отличная книга, – он помолчал и злорадно произнёс: – для тех, кто не может рационально мыслить. Его злорадное замечание успешно пропущено мимо ушей. — А ты мне не веришь? – спросил с таким удивлённым видом Николай, будто он ну совсем никак не ожидал, что его истории кто-то может воспринимать не всерьёз. — А чему верить? – Достоевский сложил книгу и поднялся с кровати. – В лагере нет ни одного документа и ни одного свидетельства о том, что здесь вообще хоть кто-то когда-то пропадал. Фёдор хотел уже выключить в комнате свет: не мудрено, скоро комендантский час. Но ему на полпути преградил дорогу Гоголь и пылко сказал: — Да говорю же, это правда, сущая правда! Я бы не стал никого обманывать, ведь так? – он обернулся к детишкам, которые сидели в кружочке на полу и активно кивали, подтверждая его слова. – Вот видишь. Правда, – Коля, гордый за своих подопечных, сложил руки на груди. Достоевский закатил глаза и всё же дошёл до выключателя. Стало темно. Только из окна светили фонари. — Ты не понимаешь, просто не сталкивался с этим! – в отчаянии от неверия защебетал Николай. — А ты будто бы да? – усмехнулся Федя. — Нет, но я знаю, что всё это правда! — Я даже не буду просить тебя это доказывать: не сможешь. Гоголь горько вздохнул. Уходящие младшенькие в немой поддержке хлопали его по руке. Дверь за ними закрылась. У Коли появилась идея. — А давай поспорим? – его глаза загорелись в темноте разноцветными огоньками. – Ты пойдёшь к озеру и сам во всём убедишься. — Бесполезная трата времени, – Фёдор юркнул в постель и укрылся с головой одеялом. — Нет, не бесполезная, совершенно не бесполезная! – затараторил Николай, тоже укладываясь спать. — Если ты отдашь мне свою новую колоду карт и пообещаешь дурить людям головы историями в более приличном формате, то я согласен проторчать всю ночь у озера. — Правда? – Коля, который только уложился, чуть ли не подскочил вверх от радости. — Нет, – послышалось из-под одеяла. — Ну Федя-а!!!

***

Как бы то ни было, а будильник зазвенел ровно в полчетвёртого утра. Гоголь практически насильно вытащил Достоевского из кровати и заставил идти за ним искать приключения. Фёдор настолько не хотел расставаться с тёплым одеялком, что пошёл прямо так: в пижаме и одеялом на плечах. Николай в свою очередь вообще не выглядел сонным. Бодренький, словно хорошо выспался. Он шёл впереди, что-то напевал и постоянно ни с того ни с сего цитировал: «Я пришёл к тебе с приветом рассказать, что солнце встало...». Фёдор тащился сзади, засыпая на ходу. Кругом темень. На небе не видно ни звёзд, ни луны. Зябкость раннего утра пробивала до кости и заставляла ëжиться. Недалеко слышался тихий звук воды. Будто в этой мути не просто обитали озёрные рыбы, но и сама она была живой. — Эй, осторожно, а то свалишься! – крикнул Коля, когда Достоевский, не заметив конец берега и начало пирса, запнулся о деревяшку. Пирс был длинным, доходил чуть ли не до половины озера. Парни остановились на самом краю. Николай с энтузиазмом огляделся по сторонам. Лесной массив окружал воду, словно неприступная крепость. Туман сгущался над озером, как покрывало. Мрак ещё не ушедшей ночи висел над всем этим жутким великолепием. — Ну, оставляю тебя, – Коля с силой хлопнул Фёдора по плечу. Тот чуть от этого не грохнулся в воду. – А, забыл, – Гоголь, уже было уходивший, повернул назад и выудил откуда-то фонарик, который в следующую секунду зажёг у себя под подбородком, будто собираясь рассказывать очередную страшилку. Достоевский вопросительно поднял бровь и с трудом сфокусировал взгляд, – есть один лайфхак, – начал Николай, состроив жуткую рожу, – чтобы тебя не убило чудовище, нужно знать его имя: Дадзай Осаму. Запомни. Он кинул Фёдору фонарик, а сам отправился в сторону лагеря. Достоевский фонарик проигнорировал. — Приду за тобой в пять часов утра, – проорал Коля на прощание. Достоевский готов был скинуть это безбожное создание в воду и скормить чудовищу. Николай наверняка будет спать в этот час с копейками. Нежиться в теплоте и уюте. Или опять кого-то пастой мазать. Вот же ш! Фёдор уселся на краю пирса. Воздух холодный и свежий. Юноша вдохнул его полной грудью. Что-то в нём было усыпляющее. На поверхности не было абсолютно ничего подозрительного: врёт легенда. Достоевский подоткнул под себя одеяло и свернулся калачиком на пирсе. Зевнул и провалился в сон. ...Невообразимо тянуло вниз. Словно под ногами была воронка. Озеро в одно мгновение превратилось в болото. Фёдор не успел закричать. То последнее, что он видел с поверхности: лес-крепость, мокрый туман и сгустившиеся на небе тёмные тучи. Юноша пытался схватиться за пирс, но руки будто бы ослабли и не могли дотянуться до балок. Паника от безволия быстро сменилась смирением. Из лёгких постепенно уходил воздух. Зрение застилала мутная пелена. Холодная вода мягко обволакивала тело и утягивала вниз. Туда, где чёрной пропастью зияло дно. Достоевский не помнил, как упал в воду. Не помнил, что послужило причиной его преждевременной кончины. Всё, что для него сейчас существовало – осознание того, что это конец. ...Фёдор чувствовал под собой что-то скользкое – илистое дно. Кожу по-прежнему обдавало холодом воды, но почему-то от этого не ощущалось прежнего дискомфорта. Дышалось на удивление легко. И зрение теперь ничего не застилало. Всё было так, будто он находился на земле, но в трансе, запрограммированном на создание вокруг определённой локации. Парень не верил в действительность того, что видел. «Это и есть то, что чувствуют покойники? Тело такое легкое и ум такой ясный. Если смерть и правда настолько хороша, зачем тогда жизнь?» Спокойствие тёмных вод, в которых изредка проплывали какие-либо рыбы или просто веточки да листочки, похожие на пыль, прорезало что-то светлое, серебряное. Фёдор пригляделся. Это не было большой рыбой. У этого существа не было плавников. Чешуя переливалась в диапазоне от светлого и голубоватого, до почти что чёрного. Это было похоже на человека, у которого не было концов каждой конечности: вместо обычных кистей и стоп – водоросли. То, что это всë-таки что-то человекообразное выдавало наличие головы. Она была бледной, как у мертвеца, но без чешуи, как на остальных участках тела. Сохранились даже волосы: вокруг головы они вились тëмной копной и извивались, точно змеи, независимо от течения воды. Лицо этого существа тоже было от человека. По его чертам, мягким и даже приятным, можно узнать характерные черты азиатов. Существо баламутило воду извивающимися конечностями, поднимая со дна ил. Достоевский хотел поднять руку, чтобы закрыться от грязи, поднятой со дна, но всё, что он смог, это лишь немного пошевелить запястьем: оно было примотано чем-то грубым и прочным. Фёдор попытался пошевелить второй рукой и ногами: такая же история. В сердце, работающим как будто в замедленной съёмке, снова закралась паника. Страшное существо находилось отнюдь не далеко и казалось настоящим, не просто видением. Но ведь такого в природе не бывает. Достоевский сильно-сильно зажмурился и, досчитав до числа семь (потому что невольно верил в магические свойства этого числа), открыл глаза. И ему сразу захотелось закрыть их обратно. Чудовище не только не исчезло, но и приблизилось настолько близко, что можно ощущать на своём лице смердящее мертвечиной дыхание. У существа мерзкая ухмылка на лице. Такой бы позавидовали и Джокер, и чеширский кот. Достоевский ощутил, как что-то ледяное медленно охватывает его поясницу и тянется, словно ремень, на впалый живот. От этого прикосновения по коже полились мурашки. Яркие жёлтые глаза чудовища смотрели на Фёдора в упор, не моргая и не отрываясь. Юноша чувствовал, как к горлу накатывает ужас. Но он тут же попытался взять себя в руки. Он снова закрыл глаза, сделал глубокий вдох и успокоился. Надежды на то, что чудовище уйдёт само собой разбились вдребезги. Достоевский ахнул. Теперь водоросли, что обвивали его поперёк туловища, с силой затянулись. Настолько больно, что казалось, будто они режут его живьём. Существо улыбалось ещё более жутко, чем несколько секунд назад. Фёдор вновь попытался освободиться, но вместо этого почувствовал дополнительные путы чуть выше колена, которые крайне широко и крайне развратно раздвинули его ноги. Только сейчас юноша осознал, что на нём абсолютно нет никакой одежды. Было страшно. Хотелось закрыть глаза, но они будто бы нарочно не двигались. Видеть эту ухмыляющуюся рожу перед собой было невозможным. Казалось, существо каким-то образом вняло его словам и трепетно обвязало вокруг головы повязку из водорослей. Мигом стало темно. Достоевский знал: когда человек теряет зрение, остальные органы чувств обостряются до предела. Что-то холодное обхватило его лицо: на щеках ещё долго ощущалась непонятная слизь. После водоросли спустились на грудь и мягко легли на соски. Появились другие водоросли, которые, поднимаясь со стоп, легли на ягодицы, обвили их и осторожно, как бы чего-то опасаясь, начали мять. Достоевский совершенно ничего не понимал. — Ах! – одна из водорослей погладила особо чувствительное место около паха. И вдруг все водоросли отнялись от его тела: оставались только те, что привязывали ко дну и держали на глазах повязку. Фёдор выдохнул: вот, казалось бы, та свобода, которую он уже не жаждал никогда увидеть! Но как же он ошибался. Достоевский раскрыл глаза от изумления (хотя это действо было явно бесполезно). Его рот насильно открыли и запихали туда что-то толстое, извивающееся само по себе. Оно задевало нëба и игралось с языком, пробивалось в горло, подавляя крики и тошноту. Водоросли были похожи на тентакли с тех порносайтов, что чисто по приколу мониторил Гоголь. Достоевскому не понравилось, что в его памяти всплыло именно это сравнение. Обмазанные слюной водоросли наконец покинули рот. Фёдор судорожно вздохнул и закашлялся: изо рта как будто поплыли пузыри. И по какому вообще принципу работает вода в этом озере? Водоросли, уже тоньше, стали обвивать его тело во всех возможных местах. Они пробегали льдом по коже и убирались. После вновь появлялись и также исчезали. От этого можно было сойти с ума. И тут Достоевский снова издал что-то похожее на стон. С его членом игрались: обхватывали слишком сильно и мяли до невольного возбуждения. Что-то сосредоточенно перекатывало яйца и по краям щекотало задний проход, иногда заходило в него как бы случайно и совсем чуть-чуть. Водоросли, лежащие на груди, сминали соски, скручивали и больно оттягивали. Сладкие вздохи ловила свободно обвитая вокруг шеи водоросль. Фёдору не хотелось думать о том, что будет дальше. Явно ничего хорошего. Водоросли в последний раз чувственно обвили его член от основания до головки и позволили кончить. Стон наслаждения был приглушён. В воде оргазм вызывал совершенно иные ощущения. — А-ах! – Не успел Достоевский передохнуть, как в него вошли: быстро и основательно. Очень больно. Казалось, что колечко мышц разорвалось и кровоточит. А то, что в него вошло без предупреждения и подготовки, сейчас вбивает юношу в илистое дно, поднимая озёрную пыль. Фёдор стонет от невозможной боли. Выгибается и извивается, как эти самые водоросли. Хрустит позвоночник. Достоевский дёргается, насколько это можно, пытаясь высвободиться, но это приводит лишь к ужесточению темпа и удлинению того, что в него входит. Парню казалось, что его органы скручивали изнутри. Было невозможно. Фёдор почти охрип от собственных криков. Горячие слезы текли из-под глазной повязки. Настолько больно, что смерть казалась ему вариантом счастливее. Через какое-то время его оставили в покое. Достоевский не мог надышаться. Он дрожал. Болел каждый участок тела. Ныл позвоночник и суставы. Фёдор ощущал то горячее, что льётся из его прохода. Он не мог определить наверняка, была ли это его кровь или ещё что-то. Юноша снова почувствовал на своём лице то смердящее мертвечиной дыхание. Чудовище снова оказалось слишком близко. У Фёдора не было сил даже вырываться и противиться, когда его губами завладели чужие губы. Они целовали очень нежно и трепетно даже по меркам человека. К горлу подступила тошнота от мёртвого запаха, но губы раскрылись сами собой и подались навстречу. Водоросли мягко и успокаивающе обвивали бока. И Достоевский почти поверил ему. Почти поверил этому чудовищу. — М-мх! – он простонал в своеобразный поцелуй, когда одна водоросль вновь занялась его членом. Она проводит вверх-вниз, дрочит вполне умело. А потом к ней присоединилась другая – тонкая-тонкая – что входит в уретру уже возбудившегося члена и волнами начинает извиваться внутри. Фёдор прогибается от неизвестных ощущений и встречается рёбрами с ледяным холодом серебристых чешуек. Ему дрочат, со знанием дела обводя венки и головку. Кончить ему не давала тонкая водоросль. И Достоевский просяще стонет. Чудовище опять ухмыляется (это юноша чувствовал в до сих пор продолжающемся поцелуе). Водоросли тянутся по торсу. Щекочат кожу на животе, считают остро выступающие рёбра, хоронятся в ямках ключиц и возвращаются к соскам, продолжая возбуждать ещё больше. Невыносимо. Существо вновь незаметно проникло в истерзанный анус. Фёдор ойкнул от боли, о которой напомнили чужие прикосновения. Он зашипел, когда стенки прохода начали нежно оглаживать. От ощущений его отвлёк неожиданно напористый поцелуй. Язык чудовища, который был совершенно нормальным, проникал в рот и сплетался с языком Достоевского. Парень не мог нормально отвечать из-за усталости, но этого, по всей видимости, чудовищу хватило. Фёдор не заметил, как убралась водоросль из его ануса и заменилась чем-то большим. Достоевский громко ахнул, когда в нём снова начали двигаться. На этот раз менее жёстко. Внутри очень горячо и совсем не больно. Фёдора трахали медленно и осторожно. Приятно настолько, что возбуждало. Достоевский изгибался навстречу чудовищу. В глазах искры от удовольствия. Сладкие приглушённые стоны прорезали водную тишь. Юноша мысленно просил, чтобы из уретры убралась водоросль. Он дрожал от сладострастного возбуждения. Каждое прикосновение обжигало. Хотелось плакать от невозможности кончить. Чудовище сжалилось или, может, решило похвалить за хорошее поведение. Достоевский излился себе на живот. Он рвано дышал, а существо в это время ни на полсекунды не остановило свои движения внутри него. Фёдора опять заставили чувствовать жгучее возбуждение. Юноша еле дышал. Его тело горело. В него входили и выходили. Так приятно ласкали. Самая ужасная пытка. Достоевский чувствовал, что себе не принадлежал. С ним делали всё, что хотели и сколько хотели. Фёдор окончательно выбился из сил. Он больше не мог этого вынести. Сколько прошло времени с тех пор, как он попал сюда? Час? Год? Фёдор обессилел и не сопротивлялся, когда его подвесили в вертикальном положении, и не поднял головы, когда сняли повязку. Он чувствовал на себе прожигающий взгляд жёлтых глаз. Чувствовал злобу, накатившую на чудовище от того, что оно осталось без внимания. Наконец Достоевский ощутил, как водоросли требовательно поднимают его голову и сильно сжимают подбородок. Мутные красные глаза уставились в яркие жёлтые. Широкая усмешка существа была похожа на оскал. Фёдор видел, как одна из его конечностей поднялась вверх и соединила водоросли в подобие кинжала. Достоевский знал: сейчас он умрёт. Уже по-настоящему, уже навсегда. Кинжал прорезал воду и остановился всего в миллиметре от его сердца. Юноша хотел было спросить, почему он медлит и не убивает сразу. А потом вдруг вспомнил, что он ещё живой. Он ещё может дышать, может чувствовать и думать. Его сердце бьётся. Да, не так, как было на земле, но всё же бьётся. Достоевский хотел жить. И, наверное, поэтому он выкрикнул первое, что, по его мнению, могло бы остановить чудовище от расправы: имя. Дадзай Осаму замер. Он больше не скалился в жуткой усмешке и не метал глазами искры. Он вообще перестал улыбаться. Его черты расслабились, и жёлтые глаза налились слезами. Чудовище плакало, потому что услышало своё человеческое имя. Фёдор в недоумении смотрел на эту картину. Ему самому захотелось плакать. Дадзай протянул к нему руки и обвил вокруг него водоросли, обнимая. Достоевский ощущал жар от чужих слëз на своём плече. Он тянет руки в ответ. Путы ослабевают и Фёдор кладёт ладони на серебряную спину, пальцами задевая чешуйки. Достоевский услышал, как приятный голос, из ниоткуда появившийся в его голове, произносит: «Приходи ко мне завтра». И Фёдор придёт. Придёт и послезавтра. И через неделю. Пока не закончится смена. А потом... он уже не сможет приехать в лагерь. Острые зубы кусают его в основании шеи. Фёдор от неожиданности вскрикивает. Осаму отстраняется, и кровавое пятно повисает в мутной воде. Достоевский спрашивает: «Зачем?» А чудовище ему говорит: «Чтобы точно вернулся».

***

Фёдор приходит в себя на краю пирса. Ночь уже рассеялась. Солнечный свет стал пробиваться за кронами деревьев. Брезжил рассвет. Его кто-то тряс за руку. — Федя! Федя! Проснись! Боже, пожалуйста, не умирай! Федя-а! А это собственной персоной Николай. Растрёпанный и явно напуганный. Достоевский откашливается, выпуская из лёгких воду. Очень холодно. Он весь мокрый и дрожит. Гоголь облегчённо выдыхает, видя, что он правда живой, и уже, как обычно, напирает с вопросами: — Ты что, в воду свалился? Кто вообще на пирсе спит? А если бы ты умер? На меня ведь убийство твоё повесят! Ты смерти моей хочешь? Ну-ка, давай поднимайся. Николай подал ему руку, но это мало помогло. Фёдор всё равно чуть не грохнулся обратно. Идти и просто стоять было больновато, честно сказать. — Ну ты представь себе, а! – продолжает свой рассказ Гоголь. – прихожу я в пять утра, а ты весь бледный в каких-то водорослях тут валяешься. Я думал всё: капец. Плюс ещё один упырь! А это, кстати, у тебя что? – Коля указал куда-то на шею, у самого ворота пижамы. Достоевский дотронулся до этого места. На пальцах осталась кровь. – Тебя чë там, пираньи поели? Ну ты даёшь, братан! Николай медленно уводил его с пирса под какие-то отвлечённые разговоры. Когда Фёдор отлежится в медпункте, он обязательно напомнит Коле написать легенду про чудовище с жёлтыми глазами на бумагу. Но, чтобы было интереснее, скажет добавить туда водоросли-тентакли и высокий возраст прочтения. Достоевский оборачивается на спокойную гладь озера, подëрнутую утренним туманом. Там, глубоко в воде, он видит жёлтые глаза-прожекторы и ухмылку, которая говорила ему: «До свидания».