Скорбь

      Магдалина билась и рыдала,

Ученик любимый каменел,

А туда, где молча Мать стояла,

Так никто взглянуть и не посмел.

«Реквием» А. Ахматова

— Это Рай? — вырвалось из уст Петра, словно кто-то мог ему ответить. И ему ответили. — А Вы чего ожидали? — грубовато, серьезно и все же будто с намешкой донеслось сверху. — Рай, Апостол. Он сидел на чём-то твёрдом, но не холодном, над ним возвышалось небо и бледный мужчина в возрасте около тридцати на вид. Пётр взглянул на свое тело, покрытое светлой рясой, свои руки, не тронутые будто никогда старостью. — А Вы? — Адам, — ухмыльнувшись, произнёс мужчина. — Адам… — Только не называй меня батей. Наотцовствовался. Отец твой — сам знаешь — не я. — Конечно, — бегло согласился Пётр. Адам подал ему руку, помог подняться, у Петра закружилась голова, и он, чуть смеясь, сказал, что ещё не оклимался, Адам лишь невесело хохотнул, ещё бы, куда уж тебе. Рай выглядел… Неплохо? Ярко, но насыщенность цветов не терзала глаза, светло, но без чувства, что ты у всех на виду. Мощеные дороги, деревья, раскат ткани на беседке возле чьего-то, видимо, дома. Пётр ожидал чего-то… Словно иного? Не старался рисовать определенные картинки в голове, убегал от этого, но всё же не мог заставить себя не представлять совсем, образы сами врывались в сознание, были размытыми, странными, но были. — Адам, — обратился Пётр, — Вы встречаете людей? Это забавно. — Что? Не-ет, — Адам отмахнулся, изобразив на лице неясную гримасу. — Я мимо проходил. — И Вы меня узнали? — А чего тут не узнать? Он точно не ожидал своего рода копии мира, что был до, разве что более просторную и без примеси грязного оттенка, даже земля радовала не только как прародитель пищи. — Как же врата… — пробормотал Пётр, тут же подумав, что ляпнул чего-то не того. — Какие врата… — недоумевающе повторил Адам. — А-а, врата… — Он почесал затылок. — Нет врат. То есть, конечно, есть, но не врата как врата, а, Боже, чего я распинаюсь… Он засмеялся, Пётр неловко усмехнулся тоже. Да, точно, есть, смыкаются веками на глазах, убивая всё живое, помимо собственной субъективности. Самое странное в Раю было нескончаемое разливающиеся спокойствие. Он было списал это на шок от недавней смерти, но что-то подсказывало, что это было нечто другое. Он не чувствовал благоговения перед первым человеком, может, намёк на уважение, на некое единение; он не нашёл в себе ни капли осуждения. Не потому, что был примерным верующим, не потому, что слушался, не потому, что даже при жизни не испытывал стыд за чужую вину. Потому что это Рай. Здесь больше нет прощения, оно безусловно выдаётся вместе с билетиком в один конец. — И что же, все просто вот так сюда и попадают? — Да, типа того. — Они же конфузятся. — Разбираются. Пётр с ответом не нашёлся, покусал губы изнутри, посмотрел по сторонам: взгрустнул, что неловкие паузы не считаются грехом. Нет, таких врат, наверное, мало, если даже он не сразу понял, о чём речь. — Ну, бывай, — закинул Адам и быстро развернулся, уходя. Его-то точно никакие паузы не волнуют, не неловкие, не вполне уместные. Возникает что-то похожее на злобу, но Пётр опять не чувствует ни гнева, ни зависти. — Адам! — догоняя. — Что мне теперь делать? — Наслаждаться вечной жизнью? — неуверенно пробурчал мужчина, поднимая бровь. — Поищи этих всяких своих, вас же много было, нет? Не помню. Апостол на секунду замялся, не сбавляя шаг. Да, логично, очень разумно, нужно найти кого-то, кого уже знаешь, может, умерших родных… — Ты знаешь, где Иешуа? — Ох, блять, — вырвалось у Адама. Он вдруг встрепенул крыльями, спешно поднимаясь над землёй. — Не-а, не я буду тебе такие вещи объяснять, мне реально пора, — протараторил он, стараясь то ли улыбнуться, то ли подавить на своём лице что-то иное. Потом он как-то по-детски поводил пальцем перед лицом Петра, отсалютовал ему второй раз и ретировался повыше и подальше, до куда было уже не докричаться. И снова: ни раздражения, ни обиды, ни «что он себе позволяет?!», ни-че-го, пустота и доля нежгучего стыда. Свалил и ладно. Пётр направился к дому с беседкой. Там в небольшой клумбе копалась женщина в вязаном белоснежном платке. Она посмотрела на него через свои маленькие глаза-прорези, когда услышала голос чужака. Её кожа была сморщенная и грубая, похожая на слоновую, руки были грязным, но улыбка добрая. Пётр сказал что-то ещё и ещё, женщина отвечала ему мягко и тепло, рассказывала мятные сплетни, смеялась вместе с ним. — Принеси-ка лейку, родной, — попросила она, указывая на свой дом. — Она вон там, на подоконнике. Пётр подбежал к открытому окну, забрал лейку, самостоятельно осторожно полил высаженность. А потом поинтересовался будто как бы между делом, но в воздухе появилось что-то мрачное и серьёзное. — Может, Вы знаете, где может быть Мария?.. Или Магдалина… Про Иакова он не спрашивал, женщина о нём не знала, о Матфии ещё не знал Пётр. — Они далеко, родной, — женщина взглядом оценивала получившуюся клумбочку. — Никого к себе не подпускают, — она положила руку Петру на плечо, разворачивая и ведя его в сторону двери в дом. — Кроме серафимов. Мы ещё можем молиться, помолись за них, я вижу, ты ещё молод, помолись. Пётр не стал ни отвечать, ни предпринимать попытки узнать больше, хотя очень хотелось, хотя чесалось под ложечкой, но женщина усадила его за стол, наливала ему чай, говорила уже о другом, а мучить давнее сознание тем, чего сам не ведаешь, было стеснительно невпопад. Она позволила ему остаться в пустой комнате с одной кроватью и тумбочкой на втором этаже. Пётр старался не смущать её своим присутствием, помогал с тем, с чем в Раю всё ещё нужно было иметь дело — уборкой, хоть пыль тут оседала реже и меньше, готовкой в чистое удовольствие по какой-то необъяснимой физической потребности, которой уже не было, но которая всё равно продолжала терзать. А затем проводил часы в изучении окрестностей, знакомств с иными ещё более чудными умершими, попытках всё же отыскать кого-нибудь знакомого, но после «рыданий» было не по себе вновь выпрашивать у кого-либо нечто подобное. В Раю не было лжи, в Раю были недоговорённости и оставления собеседника в пугливой настороженности. Тринадцатого утра Петра нашла милая светлая девушка с кричащей глупостью на лице. Она назвалась Эмили, сказала, что очень рада его видеть, и позвала на встречу, начала объясняться, что там ничего серьёзного, какие-то мысли, деления, решения, сейчас уже обычные, времена тяжёлых решений прошли. Изобразила, что попасть несложно, как именно рассказала тоже, Пётр понял слабо, но решил разобраться день в день. Он подарил ей цветок как раз с той клумбы, она засмеялась, поблагодарила и одним движением расстворила его в воздухе, прежде чем исчезнуть самой. Встреча случилась спустя время. Пётр был уверен, что вовсе не сможет там появиться, но судьба распорядилась иначе. Это было неясное пространство без определённой широты и высоты, без стен, пола и потолка. Это был чистый свет и прозрачность. Но Пётр все равно ощущал, что это была комната, небольшая, панорамная, с низкими потолками и серо-жёлтыми границами. Посреди стоял круглый тонкий стол. Там был Адам, была Эмили, девушка с серой кожей, из-за которой первые двое казались меньше, чем были на самом деле. Там сидел мужчина со странными большими и сплошными очками на лбу, закрепленными ремешком вокруг затылка. Очки переливались фиолетовым и синим, мужчина был хмурым и будто витал где-то не здесь, на поясе у него чуть покачивались, словно там был ветер, ножны с торчащей оттуда ручкой меча. Совсем близко сидел похожий на него, но без особых отличительных черт. Никто из них не обращал на Петра внимания, кроме одного, который сидел немного дальше и немного отрешённее всех тех, кому, казалось, вовсе было плевать на данное собрание. — А вы? — прошептал Пётр. — Матфий, — тихо отвел мужчина. Он грустно улыбнулся, прижимая ладонями к своим ногам книгу. Точно. Да. Был такой. Теперь был, теперь о нём было известно. Неужели уже умер… Пётр приземлился рядом с ним, по-детски громко и резво. Он хотел расспросить, он хотел узнать, ему было неспокойно и любопытно, но он лишь тихо одними губами проговорил чужое имя, на что Матфий смутился ещё больше. Вопросов не нашлось… Ни при Адаме, ни при Михаиле, ни при Гаврииле, что-то мешало говорить, что-то останавливало, не давало, не пускало. Громадная женщина сказала, что её зовут Сэра, она была единственным существом, которое Пётр не смог признать, он посчитал это странным, но в Раю невозможно неверие, так что он принял это как должное, ведь иначе и не мог. Они: Пётр и Матфий — были там заместо Иешуа. Ни Магдалина, ни Мария, именно они. Без оттеняющей причине в «евоном он», а просто потому что так вышло. Сэра без остановки о чём-то вещала, иногда со стола поднимал голову Адам, иногда взвизгивала Эмили, остальные чаще молчали, Пётр не уловил сути разговора. Когда подходил конец, когда Адам чувствовал, что сейчас начнёт блевать; когда Гавриил допил третью пиалу чего-то зелёного, Пётр обратился к нему. И среди всего вороха вопросов, что у него были, он задал тот, который никогда не появлялся у него в голове. — Вы виделись с Марией? Гавриил мягко изогнул губы в улыбке. Михаил перевёл взгляд с него на Петра и вдруг начал резко двигать ладонями в воздухе, изображая зигзаги: «Мы все с ней виделись», — говорили его руки. — Нечасто, — бархатно добавил Гавриил. — Очень нечасто. — Я ему не говорил, — внезапно выпалил Адам. Михаил тут же посмотрел на него как-то негодующе и раздосадованно. Гавриил опустил голову. Эмили прижала ладошки ко рту. Сэра обратилась к Матфию, но тот отказал, выставляя ладонь. Она вздохнула, в следующий миг Пётр обнаружил себя наедине с Сэрой на балконе высокого здания. Это была другая часть Рая, далёкая, до которой Пётр ещё не добрался. Вид выходил на множество домов, торговых рядов, неожиданно иные высокие постройки. Непонимание завораживало. — Пётр, — позвала Сэра. Эмоции и чувства были словно притупленные. Пётр этого не понимал сейчас, но поймёт позже, когда проанализирует яркость реакций архангелов, когда вспомнит оробелое спокойствие Матфия, когда пронесёт в себе небывалое ничто, даже после того, как Сэра, посмотрев вверх и прошептав короткую молитву, скажет: «Иисуса здесь нет. Он — утренняя звезда. Он в Аду. Пётр, Иисус — это Люцифер». Вот как… — И меня он назвал сатаной… И отталкивал. — Пётр сидел на кухне, женщина со слоновой кожей мыла в тазу чашки и не отвечала ему. Это Рай. Тут не должно быть ни злости, ни обиды, ни уныния; каждый день — праздник! Без надоеданий, сборов и веселья, но праздник души, расслабление существа. Всё остальное — от дьявола. От Дьявола. За завтраком, в котором серафимы сомнительно не нуждаются даже из соображений эстетики, но нуждается в компании Адам, в глазах Сэры заплещется незванное волнение и что-то древне-напуганное. Адам заметит реакцию, догадается, пожмёт плечами, одними губами вынося приговор Петру: «Гордыня». Пётр ухаживал за цветами, несколько ночей провёл странником в чужих местах, подолгу не разговаривал и вовсе не думал, пребывая в сомнительной пародии на медитацию. Всё было просто как день. Отречение и искупление. Не для кого-то, а для себя. Даже если бы мог вернуться, захотел бы? Он вновь встретил Эмили далеко за рекой розового отлива, сидящей в чьей-то повозке, она читала себе под нос какую-то потрепанную книгу с заметками, кажется, что-то вычисляя. Она оставила книгу и написала записку владельцу, потрепала лошадь и направилась с Петром к холмам. — Мы отмечаем иногда разные даты, — лепетала серафим. — Но это самая важная, в этот день Демиург создал нас. — Она приглашала его на своего рода вечеринку. — Демиург… — шёпотом повторил Пётр, но Эмили только слегка улыбнулась. Словно лучик невероятной, никогда для Петра не постижимой, мудрости, пролетел в её взгляде, и вновь исчез, когда она начала рассказывать, какие чудесные научилась делать сладости. Празднество планировалось через полгода. За это время Пётр никого не встретил. Он не жил больше у женщины, спал иногда прямо на улице, разбирался со смутной политикой недвижимости, надеялся, что его статус что-то значит, но понимал, что это так не работает. Из преимуществ у него было лишь разрешение пройти в подобные скрытые полуживые места, в которых не-люди (и Адам с апостолами) проводили свои мирные собеседки. День Создания наступил, Пётр вновь смог войти в безличье. Это было иное пространство, немного грандиознее, виднелись очертания высоких колонн и слышалось эхо. Посреди стоял большой квадратный стол со странной расстановкой стульев. В предполагаемой главе стояло всего два: на одном уже сидел Адам. По другую сторону собрались архангелы, в этот раз к ним присоединился Рафаил и ещё несколько, которых Пётр не знал. Рафаил смущённо кивнул Петру головой, и тот ответил неловкой полуублыкой. Иаков встретил его объятием и глубоким огорчённым вздохом в изгиб шеи. Эмили рисовала пальцем в воздухе какие-то рисунки — расставляла на столе те самые сладости. Гавриил притащил откуда-то крохотный чайник. Сэра одним взмахом руки поставила главные блюда. Через несколько мгновений явился Люцифер. Он вошёл с чуть приподнятым подбородком, был белее всего рая, белее светящихся архангелов. Белый костюм, белая рубашка, белый галстук, даже обувь, (никаких ни красных, ни черных, ни хоть сколько-нибудь цветных деталей), и сам он был ужасно бледен. Лишь горели щёки, и бродили по комнате чёрные узкие глаза. Глупые, невеселящие смешки раздавались где-то в голове Петра. Ох, Иешуа был точно выше, точно-точно. По его правую руку появилась такая же невысокая девушка черноволосая и кучерявая в длинном платье, закрывающим её от шеи и до самых щиколоток. По левую — мужчина выше головы на две с тупым выражением лица очень осознанной мартышки, которое густо обрамляли то ли волосы, то ли шерсть; тоже в чёрной простой одежде; на фоне других двоих он был похож скорее на слугу. — Лилит и в этот раз не придёт? — ровно спросила Сэра, секундно взглянув на пришедших. — Она вам так нужна? — чуть рассержено фыркнул Люцифер, впрочем Сэра промолчала, и вся возможная неприязнь, пролетевшая где-то в воздухе, быстро испарилась. Он сел вместе с Архангелами. Мужчина с неясным видом сел возле Иакова. Девушка прошла на место подле Адама. — Кто-нибудь хочет что-то сказать? — произнесла Сэра, смотря только на учеников. Намёк очевиднейший, но никто из них не издал ни звука. — Да-да, — ворвался Адам, — Яхве — класс, кто не верит, тому в глаз, давайте жрать. Они приступили к длительной молчаливой трапезе. Слышалось биение друг о друга посуды, шепотки просьб, Ева извинялась четыре раза подряд за уроненную не свою вилку, Адам единожды сказал, что всё нормально, и накрыл её руку своей. Михаил на кого-то активно ругался, Эмили ела только сладкое. Пётр смотрел в тарелку, на еду, брал что-то, резал, ворочал, давил. Смотрел на Люцифера. Отворачивал взгляд. Смотрел на Люцифера. Сглатывал, пытаясь заставить себя поднести вилку ко рту. Смотрел на Люцифера. Матфий прошептал ему что-то на ухо. Не мог оторваться от Люцифера. Невозмутимый скучающий Люцифер медленно поглощал что-то со своей тарелки. Попросил у какого-то из архангелов стакан воды, получил его, поблагодарил, обменялся неискренними улыбками; провернул фокус с вином. И он не смотрел на Петра. Пётр вдруг почувствовал, как крупные слёзы покатились по его щекам. Ему не было грустно, он не был обижен, он словно даже ничего не чувствовал в этот момент, а всё равно реагировал чем-то ещё животным. Он быстро вытер глаза салфеткой, вставая, прося мимолётно прощения. Одним взмахом крыльев он перенёс себя в другую «комнату». Не такую помпезную, пасмурную. Пётр опёрся спиной о белодымовую стену. Спустя минуту или час рядом ощутилась белоснежная фигура. — Ты всегда был плаксой, — он приподнялся на мыски, опустился, проследовал пару шагов до Петра. — Я слышал, как ты рыдал тогда в саду. Все слышали. Но никто по твою душу не пришёл, — пауза, он сглатывает, — поэтому есть рай. — Люцифер. — А я плевался кровью. Поэтому есть ад. — Иешуа… — Тебе больно? Тебе не может быть больно. Пётр быстро закачал головой. В Раю не бывает больно, он хотел услышать это, хотел подтверждения, потому что люди не знают, им не дано, а высшие не ответят, и Люцифер всё же был вторым, но побывав первым… И летел он, рыдаючи, не зная цены существа своего. Впервые ощутил дыру в области груди, не от того, что проткнул его сердце мечом сверкающим человек с сокрытыми глазами, а от иной беспросветности. Бес… Просветности… — Тебе нельзя, — сказал Люцифер, подходя ближе. — Тебе нельзя, — повторил он, хватая Петра за подбородок. — Уныние — это грех, Пётр, — говорил он, грубо вытирая пальцами с чужих щёк влагу. Пётр смотрел в чёрные глаза, лицо размывалось перед ним, но он старался глядеть прямо в них, пучина затягивала его. — Ты не знаешь его, — сквозь зубы хрипел Люцифер. — Ты не знаешь своего бога, Пётр. Тебе повезло, — он поймал подушечкой пальца очередную слезу. — Люби его, Пётр, ты должен любить его. Апостол зажмурился, сжимая губы. — Иешуа, я люблю Тебя. — Люби его. Люби не Яхве. Люби не Демиурга. Люби бога своего, доколи не знаешь истины, доколи имеешь право и любовь в сердце своём, нельзя отказаться от рая. Он вздохнул, опуская руки Петру на плечи. — Знаешь, почему мне грустно? — вдруг спросил он, ловя взглядом надлом бровей. — Тебе-то не грустно, не может быть, что бы я ни говорил… А мне вот всегда грустно. Тоскливо. Пётр, это пытка. — Он прижал того к себе, обвивая крепко руками. — Постоянное непрекращающиеся чувство. Меня то режут, то колют, но никогда не дают отдышаться. — Пётр отвечает тем же, обхватывает чужую спину, не чувствует ничего. — И ведь причина, где же причина, а оно всё пожирает. — Что пожирает? Люцифер вздыхает. — Единственное реальное женское начало в комнате — Ева. — Тебе неспокойно?.. — Мария плачет… Магдалина плачет… Они плачут, как ты плачешь. Тебе ведь не грустно? — Нет… — И не должно быть. Попроси Сэру тебя перекрестить. Или Эмили. Только не Адама, не его. — Почему Ева с тобой? Люцифер отстраняется. — Не плачь, Пётр. Тебе нельзя, — словно мантру вновь шепчет он. — Не принимай скорбь. — И целует Петра в лоб. — Ты мой враг или мой бог? — Я твой.