Я никогда не забуду твой смех.

— Посмотрите, он снова недоволен, — бурчит Обито, надоедливой стрекозой витая около улыбающейся Рин, которая старается «незаметным» взглядом скользнуть по нахмурившему белесому парню и разгадать тайну его недовольного вида. — Он просто устал, — отвечает Рин, доставая из своей специальной сумки одно из средств для тонуса и поддержки организма после тяжелых тренировок; кладет на чистую ладонь и пододвигает к Хотаке, — Какаши, возьми, я добавила мяту и стало в разы лучше. — А мне? — тут же верещит Учиха, округляя глаза до размеров планет; они все еще не стали особенными. — А ты разве устал? — задорно-удивленно спрашивает Рин, по-доброму подтрунивая над мальчишкой; она прячет крохотный «хи-хи» за упавшими на лицо шоколадными волосами. А Обито думает о том, что без ее искристого взгляда вдруг гаснет солнце. — Ну-у-у… — глаза Учихи уплывают вниз от неловкости, ведь признавать слабость перед Какаши — его главным соперником — непозволительно, поэтому он просто обидчиво выкрикивает, — ничего мне не надо, Рин! — Спасибо, со мной все в порядке, — сухо бросает живая надменность команды десять и плавно вставая, окидывает безынтересным взглядом дымящегося Обито, цинично хмыкая, — я домой. — Иди, иди, — добавляет Учиха, скача густыми бровями вверх-вниз. — А может мы отпразднуем хорошую тренировку таким же хорошим ужином? — радостно произносит Минато, вдруг обращая на себя внимание трех детишек, — я вас угощаю. — Отличная идея, сенсей! — ликующе соглашается Рин, — и даже не смейте отказываться, слышите! Она хватает обоих ошеломленных парней за руки, оказываясь между ним: они даже не поспевают подумать о сопротивлении, побеге или отказе. Лицо Рин становится серьезным и воинственным: она среди двух соперничающих парней как старшая сестра, умеющая сглаживать любые передряги медом решимости или радости. Мальчишки не решаются противиться: не из-за могучей силы, обитаемой в нежных руках заботливой Рин; не из-за чувства долга сплоченности команды; не из-за неловкости, которая определенно точно охватывает одного из двух парней. Причина того, что руки все еще сцеплены — дружба, плоды которой так долго взрастали и наконец-то выглянули на солнце. — Все, на сегодня наше задание — отлично набить животы! — приказным тоном кричит Рин, таща двух парней вперед, крепче сжимая их пальцы. Обито удивляется, широко распахнув рот, чуть не поймав легкомысленную муху; он пытается выдать что-то острое, но слова не находятся, потому что все мысли заняты осознанием и ощущением тепла, которое переливается из горячей ладони Рин в пальцы Учихи — и он не может сдержать наплыва застенчивой улыбки, а следом и целованных жаром щек. А Какаши хмурится уже не так отчужденно, потому что и его холод потревожил лучик милой Рин, горящий в прикосновении рук. Он старается держать ледяную надменность в первенстве, но некогда пустые глаза все же обретают блеск, словно на темном небосводе, окутанном холодной и вязкой тьмой, появляется звезда. Звезда надежды. — О, а это гениально, — Минато провожает взглядом несущихся вперед членов команды десять, расплываясь в мягкой улыбке: сердце наполняется волшебным трепетанием. — Догоняйте, сенсей! — теплый ветерок доносит до Минато звонкий смех его ученицы, но не только он его запомнил: в этот день его запомнили все.

***

Но сейчас из оставшихся его помню только я. И он неожиданно прорывает осипшее горло, выбрасываясь жестокой волной в дождливую суматоху, обгоняя тошный звук стучания крупных капель о лежачий, исписанный камень. Капли морозные, они яростно царапаются и знаменуют начало подступающих холодов... … а может просто наказывают меня за то, что я не сдержал обещание? Смех не отдает добрым и звонким течением, как было в воспоминание; он жуткий и холодный, напитанный истеричностью засевшего куска боли внутри — а может этот кусок уже давно прирос ко мне и стал неотделимой частью?

Или я — это лишь кусок?

— Хватит корить себя, Какаши, — тихий, ласковый шелест продирается сквозь проливной аккомпанемент, заставляя меня поднять голову. — Рин, прости меня, — разбито шепчу я, видя женский облик среди текущих нитей дождя. Тонкая рука тянется к моей щеке, и даже сквозь ткань маски я ощущаю живое касание: оно до безумия родное. — Ты помнишь нас, и это самое ценное, — оживленная моим разумом Рин обжигает холодный лоб губами, — И мой день рождения не повод для слез. Не смей грустить, Какаши Хатаке. Циничный смешок срывается с губ так проказливо и глупо. — Улыбнись, — она выдыхает это проклятое слово и испаряется. — С Днем Рождения, Рин Нохара. И я улыбаюсь, ползя сквозь тяжелые мысли, обугленные ненавистью, страхом, болью и потерей, стараясь отдать дань за лучшие дни в моей жизни.