сереж, просыпайся

– сереж, просыпайся, – олег тяжело вздыхает, присаживаясь рядом на ступеньку, – др отгуляно, пошли в комнату спать. – ммм… – рыжеволосое нечто, разлегшееся на площадке, поворачивается, жмурится от первых рассветных лучей, проникающих через заляпанное окно, и недовольно мычит. пряди растрепаны и падают на глаза, но это не особо спасает. – сколько времени… – пять сорок пять, – рука тянется к чужому плечу и треплет мягко, словно пытаясь как-то расшевелить, прежде чем потянуться к недалеко валяющейся красной пачке. что за марка сигарет? да хуй знает, ей-богу, но уже все равно – отчего-то очень сильно хотелось затянуться. возможно, даже издевательски усмехнуться над страданиями друга, которого он, вообще-то, предупреждал, что не стоит пить эту бурду. что это вообще было? смутно вспоминается только название да зеленая бутылка, которую сережа (прилежный студент-комсомолец-надежда и будущее всего айти и так далее по списку в одном лице) сейчас едва обхватывает пальцами, – ты напился, ушел из блока и уснул на лестнице. – бляя… это же скоро на пары…       волкову хочется добавить едкое “а я говорил, что не надо посреди недели пить, даже если празднуешь день рождения какого-то там однокурсника”, но он лишь молча щелкает зажигалкой из ближайшей “Пятерочки” (или это был “Магнит”?), делает затяжку и терпеливо ждет. минуту, две, три. сережа не шевелится – сережа “в фарш”. жаль этого добряка, но сам виноват, пусть теперь сам кашу расхлебывает. олег не станет ему помогать. он и так сюда пришел проведать, хотя это даже не его забота. он вообще покурить вышел – без сигарет, правда, но он ведь их здесь нашел? нашел. значит, точно покурить. так и быть, еще и посмотреть на это нечто, решившее, что холодный и грязный каменный пол подъезда – вполне себе удобное место для отдыха. чтобы посмеяться. ну, и потому что любит, все-таки столько лет дружат уже.       разумовский, кажется, начинает подавать признаки какой-то жизни. шевелится слабо, проводит ладонью по лицу, открывает глаза свои голубые-голубые (и как они остаются такими после подобной попойки?) и делает глубокий вдох, прежде чем закашляться и отвернуться. олег наблюдает еще недолго, поставив ладонь на ступеньку, пока пепел оседает на лестицу, а после переводит взгляд на стенку и присматривается. вот словотворчество какого-то безымянного поэта (он понабрался скептики к подобному от серого, что всегда зачитывает эти строчки с особой экспрессией и выражает полное возмущение к отсутствию смысла и рифмы), там сомнительного содержания послание кате из триста первой, а тут, совсем рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки, новая надпись черным маркером. “О + С”. и рядом два человечка и ворона, видимо, как домашний питомец. волков косится на мычащего что-то невнятно сережу, потом на человечков. проводит пальцами по ним и хмыкает тихо. – сегодня какой день недели? – уже вторник, получается. – только не эта бабка, которая отмечает полпары, а за пропуски автомат не поставит, пошла она на… эй, на что ты там смотришь? – мученическая интонация сменяется волнующейся – кажется, он резко трезвеет и даже садится. чересчур резко, потому что шипит и хватается за голову с характерным ругательством на губах. голос у него чуть хрипит то ли от недавнего нежного пробуждения, то ли от того, что сон был на холодном полу, то ли от сигарет, – не игнорируй меня. – с пьянчугами не разговариваю, – но, как бы то ни было, олег поворачивается. долго сердиться или делать издевающийся вид, когда дело касается сережи, он не может. даже если тот полный идиот, пьющий посреди недели. вроде юный гений (прилежный студент-комсомолец-надежда и будущее всего айти и так далее и тому подобное по списку), а вроде такие глупости порой творит. на губах все-таки расцветает улыбка, когда разумовский отворачивается, недовольно насупившись, словно птица на насесте, и подтянув к себе колени. – с пьянчугами не разговариваю, – передразнивает саркастично, поправляет несколько резко рукава кофты и выпрямляется, – от вопроса не отлынивай. на что ты там смотришь? – рассматриваю следы твоего ночного порыва к творчеству. а ты, видимо, не помнишь. – да я пьяный был… зато марго красотка вышла. – марго это который из человечков? – марго – это ворона, олег. – понял.       на лестничной клетке повисает тишина, немного неловкая, но в целом комфортная, словно здесь и должна быть пауза. олег делает новую затяжку почти истлевшей сигаретой, снова рассматривает рисунок под испытующим взглядом серого, пока тот не встает. уперевшись одной рукой в перила, а второй – в ненавязчиво и услужливо подставленное плечо друга, шатаясь, хмурится, жмурится, но все-таки поднимается и даже почти ровно стоит. мысленно он благодарит всех, кого только можно, за то, что его пьяный мозг не додумался еще и инициалы фамилий дописать. и так все ясно, как день, а так бы и вовсе позор был. – пойдем, тут не на что смотреть, а нам вставать через два часа на пары. хоть немного поспим. – это же мы? – остаток сигареты направляется в сторону человечков (и вороны, разумеется), указывая на этот “порыв творчества”. – что за глупости! – разумовский вспыхивает, отворачивается и отмахивается, проходит два шага и почти падает, но его вовремя за руку олег ловит да ставит ровно. некоторое время он раздраженно вдыхает и выдыхает, прежде чем повернуться снова, задрать подбородок (надо заметить, чуть опять не упав, но в этот раз удержав равновесие) и сложить руки на груди в подобии какой-то защитной позы, – ну даже если и мы, то что с того? – пойдем. я тут недалеко белого вороненка видел. подберем. – да-да, я знаю, что… погоди, что? – мигом потеряв всю горделивость и враждебность, сережа растерянно моргает. – говорю, белого вороненка недалеко видел. давай подберем, – встав со ступеньки и отряхнушись, волков протягивает руку. – погоди, ты… – у тебя на рисунке мы и ворона. мы есть, а вороны нет. давай исправим. – и марго назовем? – и марго назовем. – а пары? – бабка подождет.