Провинившийся щенок

«А ведь мог бы стать первоклассным хирургом и не участвовать в этом дерьме». Солнце садилось: уже не пекло, как в аду. Птицы затихли, а вот всякие насекомые вроде сверчков и кузнечиков — нет. Стеклянная бутылка водки пустела. Но, такое было чувство, будто с каждым глотком становилось не легче, а ещё тяжелее. Будто не накатывала никакая лёгкость. Будто тело сковало цепями. Тяжёлыми такими, что вдавливали в деревянный стул. Запах сигарет и алкоголя, что витал в воздухе медпункта, стал наиболее ощутимее и неприятнее. «Хотя, я вроде и не участвую. Так, в сторонке сижу, да наблюдаю за этим кровавым пищеблоком». Третий год Валентин Носатов сидит в этом детском лагере, занимая роль лагерного врача. Третий год встречает всё новых и новых детей и подростков, ушедших на каникулы. Третий год наблюдает за всеобщим разочарованием, когда каникулы превращаются не в прекрасное лето, а в преисподнюю. Только он собрался поднести несчастную бутылку ко рту, как в медпункт кто-то нагло ворвался. Ему даже времени не потребовалось, чтобы догадаться, кто именно. — Игорь, — перед сидящим и пьющим доктором нарисовался вожатый четвёртого отряда, — шёл бы ты отсюда. Я же сказал тебе: времени у меня на твою любовную чепуху нет. — Валь, да не за советом я пришёл. — А зачем тогда? — взъелся Носатов. Игорь стушевался. Высокий такой, взрослый уже вроде, а глазки как у щенка бегают. — Ну, не тяни, — врач закинул ногу на ногу и посмотрел на часы, будто торопился куда-то на ночь глядя. — Отшили тебя? Правильно сделали. — Никто меня не отшивал! — А чё глаза такие унылые? — Вас люблю. Носатов замер. Потом повернулся к Корзухину, оглядел его с головы до ног, будто к нему больного подсунули, вскочил шумно из-за рабочего стола и встал напротив. Вожатый молчал, с некоторой опаской поглядывая на врача, что был ниже почти на голову. Валентин вгрызался в решительные карие глаза Игоря и крепко сжимал полупустую бутылку из-под водки, да так сильно, что она в любой момент могла треснуть. Медпункт, казалось, ещё больше пропах сигаретами и спиртом. — Дурак, что ли? — спустя пару минут тупого молчания высказал Носатов. — Прийти к старому врачу с признанием в любви — это ж додуматься надо! — Не старый ты. — А я говорю — старый, — Валентин с громким стуком поставил бутылку на стол. — И хватит скакать с «Вы» на «ты». Не Валя я тебе, а Валентин Сергеевич. Вали отсюда, Корзухин.

***

Всё следующее утро из седой головы доктора не выходило признание вожатого. Не то чтобы Валентин неожиданно заинтересовался в Игоре. Его скорее удивляло, что молодой парень заинтересовался в дряхлом враче. Старым себя, Носатов, может и не мог назвать (хотя вчера так и сделал сгоряча), но в пары Корзухину он явно не годился. Двое мужчин, боже помилуй! Что с его молодой головушкой-то приключилось? Из детей может, кто-нибудь камушком бросил? А то, как полагал Валентин, раздражает Игорь в этом лагере не только его. В медпункт всё приходили дети, да подростки с какими-то жалобами: ногу подвернул, пока от хулиганов убегал, ладонь расцарапал, мошка в рот попала. С чем только не приходили. Кто-то уже успел отъехать и обратиться в кровососа. И всё было таким привычным, обыденным, что у Носатова даже не было желания жаловаться и язвить. Потому что место в башке занимал чёртов Корзухин. Валентин закурил, когда очередной горе-пациент покинул медпункт. Окно было открыто, позволяя разглядывать дружескую, или вовсе не дружескую, бойню некоторых пионеров. Скоро подойдут вожатые и разнимут их. В худшем случае — попадутся на глаза Свистухи. Так её Игорь называл. Жёсткая и старшая пионервожатая. Шаги. Носатов вынул сигарету изо рта и тяжко вздохнул, закатив тёмные глаза. Обернувшись, он чуть не выронил сигарету: перед ним стоял Корзухин, прикрывающий левое запястье правой рукой. Еле заметны были следы крови на обеих руках. На секунду Валентин запаниковал, не стал ли Игорь очередной закуской для главного вампира сего пищеблока, однако не похож был Корзухин на пиявца или тушку. — Это чё? — Валентин подлетел к вожатому и убрал руку. — Что за порезы? Ты с дуба рухнул, что ли? Ты что творишь? — А как Вы поняли, что это я сделал? — А кто тогда? — Носатов взорвался. — Пионеры? Свистуха? Вероника? Может, я? Я виноват в этом? — Никто в этом не виноват. Вы уж точно. Это мне больно было. Я не выдержал, — карие глаза Игоря заблестели. — Потом подумал, что я идиот, и пришёл к Вам. — Правильно подумал. — Валь… — Заткнись. — Между прочим, это твои слова мне больно сделали. — Значит, это я всё-таки виноват? — Валентин уже искал необходимое для обработки порезов, но прервался, подняв глаза на вожатого, что стоял сейчас перед ним так, словно был провинившимся щенком. — Оборзел? — Забудь, короче, я уже ухожу. — Куда пошёл? А это ты на кого оставишь? — На кого-нибудь оставлю. Носатов схватил уходящего Игоря за локоть. Щенячьи глаза уставились на него с такой болью, что врач и сам ощутил на себе чужие чувства. Сердце билось, как бешеное. Валентин постоял так несколько секунд, пока не успокоился, и отпустил локоть, молчавшего до сих пор, вожатого. — Сядь на стул, — ровным голосом приказал он. — Надо забинтовать это всё, пока никто не увидел. — А что я другим скажу, если спросят? — Игорь послушно уселся на стул. — А вот это уже не мои проблемы. Головой думать надо было. Не маленький уже. Повисла тишина, нарушаемая лишь весёлыми вскриками пионеров за окном, да редкими шипениями Корзухина: больно ему. А резаться не больно было? — Пообещай, что мне больше не придётся этого делать, — неожиданно для себя произнёс Носатов. Игорь нерешительно поднял глаза. — Людей лечить? — Обрабатывать и бинтовать раны, которые ты сам себе сделал. Не хочу видеть, как люди себя калечат. В жизни и так дерьма хватает, а вы сами себя добиваете. От воспоминания о том, как собирался повеситься, Валентин лишь содрогнулся и нервно сглотнул. «До этого так и не дошло, — успокаивал он себя. — Мне помешали вошедшие в медпункт». — Обещаю. Носатов уже позабыл о том, что просил дать обещание. Настолько он погрузился в себя. — Вот и отлично. Всё готово. Другим можешь сказать, что растянул руку. — Спасибо, — Игорь поднялся со стула. — Большое. — Ага, — Валентин раскладывал вещи по местам. — Иди теперь. Тебя уже, наверное, обыскались. — Валь, а можно обнять тебя? Носатов обернулся. Он помешкался и поглядел по сторонам, будто его окружала толпа, потом сам шагнул к Корзухину. — Чёрт с тобой, — заключив вожатого в объятия, вздохнул врач, — щенок провинившийся. — Щенок? — Уж больно ты на него похож. — Это оскорбление или ласкательное слово? — Замолчи. Задолбал. Валентин отстранился, но отходить не стал. В глазах напротив плескалось такое сильное тепло и благодарность, что Носатов не выдержал и обхватил руками лицо Корзухина. Погладил горячие щёки большими пальцами, а затем, осознав происходящее, убрал ладони и отошёл к окну, нахмурив брови и засунув руки в карманы белого халата. — Всё. Иди отсюда. — А поцеловать на прощание? — Щас журнал брошу.