Лжец

      – Достопочтенный и уважаемый господин! Проявите доброту, обратите внимание на несчастного бедного человека. Уже несколько дней я не ел… нет ни одного хвана, чтобы заплатить за ночлег… клянусь предками! Я восемь лет служил сельским учителем и потерял свое место из-за интриг. Меня оклеветали из-за лживого доноса я был оклеветан. Вот уже целый год не могу поступить на службу в новую школу.       Государственный чиновник среднего класса Ким Намджун посмотрел в мутные от алкоголя глаза просителя. Выцветшее голубое чогори, пухлые губы, красные пятна на щеках и растрепанные темные волосы показались ему знакомыми, будто он раньше уже где-то видел этого человека.       – Сейчас мне предлагают место в соседней деревне, – продолжил проситель, – но у меня нет средств, чтобы добраться туда. Помогите, благородный господин! Мне, как образованному человеку, стыдно просить, но… вынуждают обстоятельства.       Ким посмотрел на комучины, которые были разных размеров, одна была настолько глубокой, что нога тонула в ней, а другая, наоборот, слишком маленькой, и вдруг вспомнил.       – Послушай, три дня назад, кажется, я встречал тебя возле дома нотариуса, – сказал он, – но тогда ты говорил мне, что являешься студентом, которого исключили перед экзаменом чапква. Помнишь?       – Не… Нет, это был не я! – смущаясь, пробормотал проситель. – Я сельский учитель и, если необходимо, люди могут это подтвердить.       – Не лги мне! Ты называл себя студентом и даже поведал слезливую историю о том, как тебя исключили. Помнишь?       Ким покраснел, начиная раздражаться, и с выражением крайней брезгливости на лице отошел от попрошайки.       – Это подло! – прикрикнул он сердито. – Это мошенничество! Я сейчас же позову городскую стражу, будь ты проклят! Ты беден и голоден, но это не дает тебе право так нагло и бессовестно врать!       Проситель вцепился в края рукавов своего чогори и растерянно, словно пойманный вор, огляделся по сторонам.       – Я… я не лгу… – пробормотал он. – Я могу документы показать.       – Кто тебе поверит? – продолжил возмущаться Ким. – Эксплуатировать симпатию общества к сельским учителям и студентам – это так низко и подло, грязно! Возмутительно!       Намджун совсем разошелся и продолжал самым безжалостным образом критиковать просителя. Своей наглостью попрошайка вызвал в нем брезгливость и отвращение. Его оскорбило, что те качества, которые он, Ким Намджун, так любил и ценил в себе самом: доброту, благородство, сострадание к несчастным людям, так безжалостно растоптали. Своей ложью «этот субъект» точно осквернил милостыню, которую он от чистого сердца любил подавать беднякам. Попрошайка сначала попытался оправдаться, но потом умолк и пристыженно опустил голову.       – Господин! – спустя некоторое время сказал он, прикладывая руку к сердцу. – Действительно, я… солгал! Я не студент и не сельский учитель. Все это сплошная ложь! Я работал помощником в доме чунгин, и оттуда меня за пьянство выгнали. Но что же мне делать? Поверьте мне, невозможно без лжи! Когда я говорю правду, мне никто не подает. С правдой умрешь с голоду и замерзнешь без ночлега! Вы правильно рассуждаете, я понимаю вас, но… что же мне делать?       – Что делать? Ты спрашиваешь меня, что тебе делать? – крикнул Намджун, подходя к нему ближе. – Работать, вот что делать! Работать нужно!       – Работать… Я и сам это понимаю, но где же эту работу взять?       – Вздор! Ты молод, здоров, силен и смог бы найти работу, если бы захотел. Но также ты ленив, избалован и пьян. От тебя разит алкоголем! Ты изолгался, морально разложился до мозга костей и способен только на попрошайничество и ложь! Если ты и соблаговолишь когда-нибудь снизойти до поиска работы, то тебе подавай канцелярию, где бы ты ничего не делал и получал деньги! А не боишься ли заняться физическим трудом? Небось, не пойдешь мести улицы или работать подмастерьем у ремесленника. Ведь ты с претензией!       – Как вы рассуждаете… – проговорил проситель и горько усмехнулся. – Где же мне взять физический труд? Дворы мести меня никто не возьмет, потому что на меня тыкать нельзя… В лавку ремесленника меня не примут, надо ремесло знать, а я ничего не умею.       – Вздор! Ты всегда найдешь оправдание своей лени! А дрова колоть взялся бы?       – Я не отказываюсь, но сейчас и настоящие лесорубы без работы сидят.       – Ну, все бездельники так рассуждают. Предложишь работу, а подобные тебе откажутся. Не хочешь ли у меня дрова колоть?       – Хорошо, поколю…       – Хорошо, посмотрим… Иди за мной!       Ким Намджун заторопился в сторону дома и, без злорадства потирая руки, вызвал к себе домоправителя.       – Вот, Мин Юнги, – обратился он к своему работнику, – проведи этого господина в сарай, и пусть дрова поколет.       Попрошайка в растерянности пожал плечами и нерешительно пошел за домоправителем. По его походке видно было, что согласился он не потому, что голодал и хотел заработать, а просто из-за задетого самолюбия и стыда, потому что был пойман за руку на лжи. Заметно было также, что он сильно ослабел от алкоголя, возможно, был нездоров и в любом случае не чувствовал ни малейшего желания работать. Но, несмотря на это, в чертах его лица прослеживались миловидность и благородное происхождение.       Намджун поспешил на тэчон, соединявший все комнаты дома. Терраса выходила во внутренний двор, оттуда хорошо было видно и дровяной сарай, и все, что происходило вокруг. Сидя там, Намджун пронаблюдал, как домоправитель и попрошайка вышли через черный ход и по мощеной дороге дошли до сарая. Юнги, сердито оглядывая своего спутника и тыча в сторону локтями, открыл дровянник и со злостью хлопнул дверью.       «Вероятно, мы помешали ему закончить какие-то свои дела, – подумал Намджун. – Какое же он злобное создание!»       Далее он увидел, как лжеучитель-лжестудент сел на пенек и, подперев кулаками свои красные щеки, о чем-то задумался. Юнги швырнул к его ногам топор, со злобой плюнул и, судя по искривившейся мимике и движениям губ, стал ругаться. Попрошайка нерешительно потянул из под себя полено, поставил его между ног и несмело тяпнул по нему топором. Полено закачалось и упало. Попрошайка снова потянул его к себе, подул на свои руки и опять тяпнул топором с такой осторожностью, как будто боялся ударить себя по комусинам и отрубить пальцы. Полено опять упало.       Гнев Намджуна уже поутих, и ему стало немножко стыдно за то, что он заставил человека, избалованного и пьяного, быть может даже больного, заниматься черной работой.       «Ну, ничего… – подумал он, идя по деревянном полу. – Это только на пользу ему».       Через час появился Юнги и доложил, что дрова уже порублены.       – На, отдай ему медную монету, – сказал Намджун. – Если он захочет, то пусть приходит колоть дрова каждое первое число… Работа всегда найдется.       Первого числа снова явился попрошайка и опять заработал медную монету, хотя едва стоял на ногах. С этого дня он стал часто показываться во дворе, и всегда для него находилась работа: то прибраться в сарае, то улицу подмести, то пыль выбить из покрывал и матрасов. Каждый раз он получал за свои труды, и однажды ему даже выдали старые пачжи.       Перебираясь в другую усадьбу, Ким Намджун нанял его помогать при укладке и перевозке мебели. В этот раз попрошайка был трезв, угрюм и молчалив. Он едва прикасался к мебели, ходил, опустив голову, за возами и даже не старался казаться деятельным, а только ежился от холода и конфузился, когда извозчики смеялись над его праздностью, бессилием и рваным благородным чогори. После перевозки Ким велел позвать его к себе.       – Ну, я вижу, что мои слова на тебя возымели действие, – сказал он, подавая ему деньги. – Вот тебе за труды. Я вижу, ты трезвый и не прочь поработать. Как тебя зовут?       – Пак Чимин.       – Я, Пак Чимин, могу теперь предложить тебе другую работу, почище. Ты же можешь писать?       – Могу.       – Так вот, с этим письмом завтра явишься к моему сослуживцу Ким Сокджину-щи и получишь от него рукописи. Работай, не пьянствуй, не забывай того, что я тебе говорил. Прощай!       Ким Намджун, довольный тем, что поставил человека на путь истинный, ласково потрепал Чимина по плечу и даже пожал на прощание ему руку. Пак взял письмо, ушел и больше не приходил на двор за работой.       Прошло два года. Однажды, стоя у таверны и собираясь войти, Ким Намджун увидел рядом с собой невысокого молодого человека с миловидным лицом. Мужчина робко топтался у входа, не решаясь зайти.       – Пак Чимин, это ты? – спросил Намджун, узнав в человеке своего давнего дровокола. – Ну как? Что делаешь? Как живешь?       – Ничего… Служу теперь у нотариуса, получаю зарплату.       – Ну, и отлично! Радуюсь за тебя. Очень, очень счастлив, Пак Чимин! Ведь ты мне своего рода приемный сын. Это я тебя на правильную дорогу направил. Помнишь, как я тебя ругал, а? Ты чуть передо мной сквозь землю не провалился. Ну, спасибо, что моих слов не забыл.       – Спасибо и вам, – сказал Чимин. – Не приди я к вам тогда, пожалуй, до сих пор просил бы милостыню, называясь учителем или студентом. Да, у вас я спасся, вылез из ямы.       – Очень, очень рад.       – Спасибо за ваши добрые слова и за дело. Вы отлично тогда говорили. Я благодарен вам и вашему домоуправителю, здоровья этому доброму, благородному человеку. Вы многое тогда сказали, я вам обязан, конечно, по гроб жизни за то письмо, но спас-то меня, собственно, ваш домоправитель Мин Юнги-щи.       – Каким это образом?       – А таким образом. Бывало, придешь к вам дрова колоть, и он начинает: «Ах, ты пьяница! Бесполезный человек! И нет на тебя погибели! В собаке бездомной больше благородства, нежели в тебе!» Слов таких я доселе не слышал, не разговаривают так люди моего сословия. И все у него в таком роде, знаете. Сколько он себе крови попортил ради меня, я вам даже сказать не могу. Но главное – вместо меня дрова колол! Ведь я неумелый, у вас ни одного полена не расколол, все он! Он меня спас, поэтому я изменился, гладя на него, и пить перестал. Не могу вам объяснить, знаю только то, что от его слов и благородных поступков в душе моей произошли изменения, он меня исправил, и никогда я этого не забуду. Однако пора мне.       Пак Чимин низко поклонился и ушел своей дорогой, так и не войдя в таверну.