ХалиГалиКришна

Чесу кажется: ещë чуть-чуть и он точно съебëтся жить в тайгу. Или на Камчатку. Или это одно и то же? С пьяну не разобрать. Или - Чес думает - хотя бы входную дверь бетоном закатать. Или в поезд, в любой попавшийся, сесть и на дальней станции сойти. На рельсах горячих следов не останется - ищи его при свете дня с огнëм, сколько влезет. Зубная щëтка Ди, оставленная им стаканчике на раковине, смотрит в ответ на эти мысли осуждающе. Футболка Чеса, пропахшая чужим дезодорантом, тоже не одобряет. Стены квартиры, у которых уши есть, тоже не отпустят. От судьбы не убежишь. И судьба с поясом смертницы прямо тут перед носом крутится. - Хлеб плесневелый весь, - бурчит Ди и пахнет ярким озоном в сухой разгар лета. Носом бы в загривок зарыться, надышаться свежестью. Руками, ногами обвить, никогда бы не отпускать. К сердцу бы его к своему пришить. Нельзя же. Гадость же такая. К сыну друга старого руки протягивать. Истинность-хуистинность - на заборе тоже написано, а там дрова лежат. Ди бутылки пустые в чëрный пакет непроницаемый со звоном складывает на мусор. Кидает туда с мордой сморщенной упаковку батона нарезного, пылью зелëной весь покрытый. - Хлеб всему голова, - кряхтит Чес с комнаты под телевизор на беззвуке. - Рыба гниëт с головы, - вторит. Снова недовольный всем. Запахом кислым алкоголя в квартире. Посудой закисшей в раковине. Запою внезапно начавшемуся очередному. Течкой своей по календарю надвигающейся - запах в квартире, будто с потолка дождь шëл. - Я, кстати, по зодиаку рыба, - Чес смешок издаëт задушенный - это от жары в комнате. Ди в коридоре молчит. Чес все виды молчания уже выучил: это - молчание пассивно-агрессивное. Чувствует настроение через толщу стен и слой обоев. Чувствует эту растерянность, как свою. Плохой знак. Нити между телами невидимые, заряд передают, ножниц только нет, чтоб перерезать. Чес думает: может, когда-нибудь так обидится, что перестанет ходить сюда, будто мëдом намазано? - Знаешь, когда мясо курицы, а на сковородке жаришь - рыбой пахнет? - спрашивает. Чес языком по клыкам проводит, молчит. Надо было взять ещë одну бутылку в "Красно-белом" догнаться, чтоб догнать. - Этот значит, что опять все мои ожидания обмануты, - Ди сам себе отвечает, вздыхает тяжело. Примëрзшую дверь холодильника на кухне открывает с усилием и произносит сразу: - Фу! Захлопывает, что баночки накопленные соусов различных трещат. - Кто в холодильнике сдох у тебя? - Твои ожидания, - Чес по кирпичу упорно стену выстраивает. Ди шлëпает тапками домашними по линолеуму - пол, как всегда, грязный. В проходе комнаты появляется, смотрит злобно: - Будто я, блять, рад, что так вышло. Злится опять. Каждый раз так. Восемнадцать стукнуло - взрослый теперь по паспорту: сам решает, что ему делать. Папка за ним уже не уследит, куда ушëл после пар в универе. И за ремень не возьмëтся, если узнает, что опять к Чесу, - по ушам только этому Чесу снова поездит. - "Ты старше в два раза, ты ему хоть объясни. Он меня не слышит". Папаша, мальчик Ди вообще слышать ничего не хочет. - Я не могу тебе дать то, что ты хочешь, - говорит Чес и глаз с немой двигающейся картинки телевизора не сводит. - Это неправильно, Ди. О себе подумай. Ди насупливается, руки в боки впирает: - Мне блокаторы уже никакие не помогают, - цедит сквозь зубы. - Скручивает в течки так, будто кишку ща рожу. Чес кривится - рот бы с мылом Ди помыть и по губам надавать за такую грязь. - Найди себе другого альфу, - отвечает только. - Он тебя вылечит. - Какой другой альфа? - спрашивает и в комнату проходит, телевизор намеренно загораживает в джинсе своей узкой, ноги длинные облепшей - тут главное на разврат этот не смотреть. - Ты для чего? Я кроме твоего запаха никого не чувствую. Чес смотрит ему устало в лицо, эмоцию даже никакую показать не может - мышцы все алкоголем под вечер уже забиты. Только градусом голос гона, сбалансированный с чужой течкой, приглушается. - Не надо мне нотации читать только, - перебивает Ди, хоть Чес даже рта не успел раскрыть. - Будешь ты мне ещë говорить про нравственность. Слова отца повторяешь только. Взглядом вкручивается, как дрель, только дырки в сердце новые делает. Дальше носа-кнопки своего не видит. Думает, ему только тут тяжело. Чес говорит: - Головой надо думать, а не жопой, - и в глаза смотрит над его душой зависшие. - Ты молодой, я тебе зачем? Не к добру это. - Баран упëртый, - рычит уже зверем, пачку сигаретную с подоконника сгребает без спроса. - Великомученик святой, блять. Вот оно, как гормоны-то по мозгам бьют. Совсем за языком не следит. И опять дверью хлопнул - теперь не холодильника, а балконной. Психованный. Спиной отвернулся, облокотился на ограждение и сигарету выуженную из ряда в рот суëт. Слышно, как зажигалкой, лежащей извечно в пачке, с колëсиком щëлкает, искру пытается выбить. А пальчики-то нежные. Гитару так и не освоил, и с зажигалкой такой никак сладить не может. Чес сдаëтся. Слабину даëт. Знает же - Ди упëртый, гордостью набитый под завязку, что со всех щелей лезет. Помощи не попросит. Измучается весь и обидится ещë, что помощь эту никто не догадался ему предложить. Чес знает его, как облупленного. На балконе ещë душнее, чем в квартире. Июнь. - Дай сюда, - Чес руку ему протягивает. - Дурилка картонная. Ди хмыкает, но зажигалку в руки даëт. Сигаретой затягивается от прикрытого ладонью огня. И курит он всегда странно так - дым только через нос выпускает, будто и не в затяг. Глаза прячет. Подостыл, наверное. Отодвигается чуть ли не на другую сторону балкона, смотрит, как сосед ковëр во дворе выбивает. - Не может у нас ничего быть, понимаешь, нет? Умный же мальчик, - извечная шарманка Чеса: повторяет одно и то же, пока не дойдëт. - Истинность - фарс да и только. Люди без этой хрени с другими спокойно живут. И не жалуются. Чес чувствует сгущающееся у себя в груди чужое раздражение, зудящее под ногтями. Солнце, кожу пекущее, только ощущение усугубляет. Никотин в кровь всасывающийся раздражение подогревает. - Это другие люди, а не я, - с дымом выплëвывает. - Ты думаешь, я не пробовал с другим? Мозг, может, и понимает, но тело другого хочет. А себя переламывать я не собираюсь. Не хочу в сорок проснуться, омегой с прицепом, и понять, что оргазмы все симулировал. Чес усмехается, Ди думает, что он с чувств его смеëтся. - Без оргазмов жить можно. - Без них люди кукухой едут, - возражает и в сторону Чеса даже не смотрит. - Выдумки. Ди языком цокает и сигарету об перила тушит. Не нравится ему. Приученный, что капризы его выполняются, теперь бесится на негласное, но твëрдое "нет". Сам же Чес и разбаловал. - Пошли, - командует Ди, за рукав рубашки клетчатой в квартиру обратно тянет. Окна зашторивает. И за плечи обратно на диван разложенный усаживает. Чес поддаëтся, под прикосновением горячих ладоней на своей точке каплепадения находится. Следит с интересом. - Сейчас представление будет? - спрашивает. Ди кивает: - Да, смотри. И футболку с себя стягивает, хвост распушив. В ямки ключиц тени укладываются клубком, по плоскому животу - тëплая полоса света, выжавшаяся с зазора между шторами, с улицы тянется. Тонкий, звонкий, бери и наслаждайся. Выпить до дна можно - пахнет сочно так травой мокрой. Нельзя. И никаких же пошлостей на ум даже не приходит. Метафорами всë. Чес сглатывает, и кадык его двигается - сейчас глотку вспорит. - Дурак, - одними губами говорит. - Смотри, - говорит и руки к ширинке своей тянет. Чес к двери уже пятится. В комнате находится с гранатой без чеки. Так и просится шило из задницы же вытащить, до греха недалеко. Знает, на чëм играть. Манипулирует снова, как он любит. Ди нервничает, в штанах своих узких путается. Сдирает их с себя почти что. Руки шечутся, как приласкать зверëныша хочется. Чес рукой к дверной ручке прилип. На пограничном столбе последнем стоит. - Всë? Разделся? Чес за порог выходит, дверь открытой держит. Ди глазами стреляет, дышит тяжело: - Трусы ещë. Пик программы, видимо. Паузу драматическую выдерживает. - Спи тогда, раз разделся, - и дверь за собой закрывает с обратной стороны. - Там "Спокойной ночи, малыши" скоро будут, - говорит за дверью. В закрытую дверь прилетает пульт, явно нацеленный был попасть Чесу в голову.