Росток тьмы

Раковина улитки хрустнула под сапогом. Майк расшагивал по взмокшей дорожке раздражаясь от хлюпающего звука грязи. Пусть ливень размыл её к чертям, но гений не собирается отклоняться от правил. А правило таково: где бы он ни был: в городе, в горах или джунглях — непременно совершать ежедневную прогулку. Улитка раздавлена. Значит, возмездие не заставит себя долго ждать. Майк ненавидел Англию, страну консервативных снобов, страну лжи и несправедливости. Временами его, с виду кокетливого, жеманного, на манер Даздрапермы Козявкиной, донимали приступы агрессии. Чтобы случайно кого-нибудь не убить, он вырывался из города на хутор. Дача не спасала его, не спасала раздавленную улитку, она спасала только других людей. «Я не злой! Враки!» — бросался Майк на шепчущихся, необязательно о нём. Настроение его переменчивое. В отличие от того же Фёрнихоу или Диллона, с теплом вспоминал свой юношеский опыт в популярной музыке, импровизациях в стиле романтического балета для хореографических студий. Но сейчас он был никем. После написания «Alongside» у него начался кризис. Мало того, что никакой работы у него не было, мало того, что приходилось рассчитывать лишь на старые запасы да на госпожу удачу — проклятый, нескончаемый отпуск — так ещё подхватил серьёзную галлюцинацию, а друзья даже подыгрывают! Провести недельку на природе — хороший способ развеяться. Свежий воздух, тишина, одиночество, дикие плоды и ягоды положительно влияют на композитора. Проснуться от петушиных криков в деревне неподалёку, умыться с помощью рукомойника, принести из колодца воды, захватив с собой талисман — линейку, подаренную отцом десятилетнему сыну, символ его завета: «You must learn how to write it neatly, because you’ve got to communicate these ideas to other people», — что может быть лучше? Но улитка раздавлена. Дороги назад нет. Разнонаправленно циркулирующее время вбирало в себя адресаты довольно специфического дескриптора: конъюнктивное множество, порождённое пересечением оптической области с областью, залитой перезрелым солнцем, представленное изогнутой нелинейной системой, с умеренной степенью погрешности разбиваемой на ряд аппроксимируемых секторов, таковых по своей динамике, что лента времени, на которую может быть нанесено отображение событий сектора, при перенесении на систему координат в соответствии с наиболее субъективно значимыми критериями даёт ограниченную функцию, довольно однородную вне соблюдения периодичности или же так называемую шумовую, множество определённо полиметрическое и в буквальном смысле оперирующее иррациональным, нет, не просто небинарным, а конкретно недробным, не сводимым к дроби, метром, множество присутствия в каждой планковской единице пространства, почти призрачное и настаивающее на своей неизбежности: каждый шаг, его громкость, частота, тембр, шелест, шорох, комплексы призвуков, позиция, поворот, цвет и рельеф листьев, освещение, бугорки на коре, отблески, насекомые, дуплышки, пни, травяной покров земли, лысины, видовой состав, расстояние до каждого стебелька, стрекоза, прикосновение одежды, ветер, движение воздуха в кронах и в ткани, под футболкой, очки, давление носоупор, блики, привкус пустоты, ощущение пульса при глотках и взволнованном дыхании, чередование просветов между стволами, вид на луг справа, рисунок дороги, грязь, очертания деревни — никогда ни один из этих секторов не принимал исходное значение всех параметров, но при этом сохранялось субъективное чувство единства, непрерывности и отсутствия стремления к иному качеству; всё обволакивает, одна деталь способна подорвать цельность сознания в здесь-сейчас, одна деталь, работающая против природного равновесия — хрипловатый сильный голос фермера, затянувший старую, добрую, народную, народную, добрую, старую, «Green Meadows», голос, вызывающий из потайного сейфа на чердаке памяти рассуждение: «Что такое народное? Что такое народ? То же ли, что и нация? Кто они? Те, или эти?», — рассуждения, что само того не ведая, жаждет крови, упрашивает, шантажирует, принуждает глаз врубить проектор и сквозь мозговую боль не поступиться введением нестабильного элемента в систему — тринадцатая нота, тринадцатая на Льюишем, она и была той норой из которой вылезли подонки Национального Фронта, даже реприза гаммы не поможет, кому дело до дважды повторенной цифры числа 1977, цифры, предвестницы великого счастья? — коричневые пятнистые коровы на лугу пришпорены, сегодня каждый ковбой станет шерифом — Сколько прошло с тех пор? Две недели? — календарь нетронут, переписывать партитуры больно, жалко терять материал, сомневаться, вдруг старый вариант был лучше, пометки на календаре кажутся насилием, через двадцать восемь, не красуйся сверху год, трудно может догадаться о его возрасте, — бутылки летят в полицейских, и женщины, — лес дат, всякий поворот собьёт с толку и доставит в аптеку, одна аптека, не имеющая в себе ничего, кроме входов, сплошь входы… и перевязи полусотне ковбоев, не сообразивших, что у индейца корни — это ноги, даже если он пень, даже если он тень пня, доказывающая тебе, что пней не существует и все несогласные должны покинуть лес и небосвод, что за право стать дождевым бунтарём без лицензии нужно бороться, ой как нужно бороться, не жалея шерифов-ковбоев, — не без оснований уверенные в своей неприкосновенности, они бросаются на мирно стоящие ряды, прорывают их; товарищ помогает стражнику подняться — они беспомощны, — линии виляют, закапываются под землю, закупоривают отверстие стремительно свёртывающейся кровью, ничто стреляет, всё будто прежнее, или бетонные бараки на Льюишем с чего-то оказываются лондонскими, шум множится, набухает, набухает хриплым сильным голосом фермера, распевающего старую, добрую, народную, народную, добрую, старую «Green Meadows», — протестующие обвязывают джинсовые куртки вокруг пояса и скандируют с решимостью маори лозунги, направленные, в том числе, и против маори, против всех неевропейцев, — мускулы исполняются натяжением, тяжесть вгоняет в землю, упрямо убегающую из-под ног, не дающую её коснуться, заставляющую тужиться в воздухе, потеть и высматривать в мчащих мимо машинах контуры облепихи, искать себя, другого себя, бегущего по роще, прячущегося от призраков прошлого, не прошлого, почти настоящего, пограничного времени, ударившего переживанием, повлёкшим нарушение в височно-теменном узле, — конная полиция пятится, — должна превратиться в коровье стадо, но даже на защитных ковбоях вырастают мундиры, — улицы превратились в помойку, — предосенняя дорога сама как помойка, — толпа пожрала патрули, — дефект в непроизвольной реминисценции — слишком веский аргумент против кассации по делу о флешбеке — мелькающий гигантский червь из людей, рыскающий в закоулках Льюишема в поисках добычи, не волк ли? Усилие. Концентрация. Сузить поле до главного в навязчивом. Найти корень и одолеть. Британские флаги среди фашистских транспарантов. Самый нелепый союз из возможных. Сорок сот человек духа почуяли беду. Сорок сот человек духа пробудились и оставили свои логова. Сорок сот человек преградили путь щенкам Джона Тиндаля. Сорок сот человек преградили путь щенкам Джона Кингсли Рида. Преградили. Потому что нельзя остановить поезд. Потому что, в отличие от фонарей, телята — память стёртых знаков на странице. Потому что превосходство телят, несмотря на рога, в шляпной моде, не даёт им права закрывать полями глаза и требовать компенсации по страховке. Четыре жизни — это довольно много. Можно было надеть шляпки-таблетки или, на крайний случай, котелки. Они не хотят, чтобы Майк ими командовал. Они не внимают словам об искажении прошлого. Достоверность — миф. Никакая фантасмагория не заставит Майка прекратить поиски себя в этом бессмысленном лабиринте. Одно ни на миг не утихает — крестьянская песня, звучащая особенно жестоко, когда местный менеджер по человеководству, бык Маллиган, хватает Майка и указывает с высоты Биг-Бена на реальную картину битвы при Льюишеме, жестом приказывает досмотреть сей безжертвенный ужас до конца. Майк понимал, что остатки жары, перезревшее солнце послужили катализатором внутренней проблемы, до сих пор не получившей разрешения. Но условия быка Маллигана Майка не устраивали. Оставалось последнее средство, средство, которым Майк до последнего не хотел пользоваться, которое не хотел осквернить корыстной целью, сводящей музыку к психотерапии. Видения душили, рвали в клочья противопоставляемые воображением образы, обволакивали со всех сторон и проникали внутрь. Наконец, фантазия решилась попросить помощи у музыки. Майк был уверен: у него не было выбора становиться композитором или нет. В глубине его таилась сила, преобразующая каждое движение души в звуки. Тот миг — миг гнева, долгий, растянутый миг раздирающей башку злости. Именно из материи гнева, самой близкой и очевидной в тот конкретный момент материи, будет выткано мелодическое полотное, сплетение линейных дискурсов, не просто структур, как в архитектуре, поражающих величием да и только, а кодов, временных пропорций, организующих пространство, порождающих ничто-механизмы. Глупо верить глазам, тем более глупо верить словам Брайана и других товарищей. «Ты должен быть осторожен. Советую больше внимания уделять вертикали. Единство и изолированность комплексов помогает легче контролировать процесс. Вложенные подсистемы наряду с увеличением эффективности действия также повышают риск ошибки. Не забывай про предохранители. Тогда тебе будет легче удержать все энергетические шары в воздухе», — характерный всеубеждающий голос возникал в голове и выводил Майка из себя. «Неважно, снится мне всё это, или у меня шизофрения. Пора покончить с комплексами! Хуже не станет, если я дам волю интуиции», — Майк ударил ногой в лужу и выкинул руку в сторону. Удар в противоположных регистрах. Рёв невидимого органа. То воздух колеблется в трубках магнитного поля. Бурлящие раскаты звуков сыпались огнём в округе. Деревья кренились, вспыхивали. Вместо травы землю украшало пламя. Финнисси вспоминал песенку «Green Meadows», вспоминал столкновение с неофашистами. Ярость на слепоту ностальгии, на покровительство гиенам человеческого племени изливалась, кипела, пожирала безобидную мелодию и рвала её на части. Припадок кончился. Пепел влетал в нос. Не то что чихнуть, задохнуться от такого можно. У Майка возникла ассоциация с Австралией. Как кристаллики звенели в голове воображаемые звуки. Мановением кисти Майк остановил облако дыма и пыли, сжал и отодвинул от себя. «Точно сплю», — ему стало грустно. Кажется, за лугом какой-то крестьянин кричал. Очередная иллюзия. Глаза сухие. Меланхолия как созерцание. Финнисси уже забыл, что именно собирался ниспровергать. Он видел чистоту, пустоту. Особенно неприятно было осознавать, что нет никаких просветов, никаких перемещений и что покой на самом деле бутафорский. Давала о себе знать любовь к физическому, не призрачному. Тут Майк оступился и, поднявшись, прошептал: — Скажите, за что мне всё это. Потому, что я гей, да? — Финнисси сложил ладонь раковиной и прислонил к уху, затем минут десять прислушивался к шорохам почти отсутствовавшего ветра. — Или потому, что я гений?! — Рявкнул Финнисси с досады. Утробный гул прокатился по земле. Ветки в дальней чаще затрещали и шквал сбил Майка с ног. Ясность происходящего угнетала. Когда в голову перестали лезть бредовые мысли, искушение довериться ощущением стало сильным как никогда. С музыкой Майк чувствовал себя в безопасности. Иногда она казалась ему живым человеком, понимающим с большим и преданным сердцем. Так и рисовалась в воображении меланхолическая фигура, появлялась в воздухе, очерчиваемая голубыми огоньками. Фрагмент за фрагментом она материализовывалась посреди испепелённого луга. «Чайковский» открыл глаза: — Создатель? В сероватом небе закричала ворона. Майк обошёл «Чайковского» со всех сторон. Тот не исчез и не превратился в пень. Не в силах признать его существование Майк решил пока вообще не поднимать этот вопрос. Даже частные лекции Фёрнихоу для друзей о просветах и перемещениях стали выглядеть логичнее, в сравнении с материализацией человека. Человека? «Про такую херотень Брайан ни слова не говорил!» — Майк двинулся дальше, не желая задерживаться возле очередной причуды своего больного мозга. — Я знаю, чем Вы опечалены, Создатель. — Костлявая кисть «Чайковского» опустилась на плечо. — Вы жаждете любви, Вы мечтаете стать геем, но не можете, потому что не сумели обрести любовь. Вам страшно. Не нужно бояться. Создатель, я рядом, я помогу Вам, я подарю Вам любовь. Они долго шли вперёд. Майк, хоть и чувствовал, что идёт по стопам Стефана Георге, всё же продолжал игнорировать верное создание. «Чайковский» много говорил, глаза отливали небесной лазурью, которой на настоящем небе уже не осталось, указывал на красоты ещё не сожжённой Майком природы, всячески пытался пробудить в нём поэтический дух. Майк почти привык к его присутствию. Мысли были заняты поиском ошибки. Ощущение упущенного поворота, бессмыслицы, ни на миг не отступало. Угнетение… Нельзя понять какую-либо угнетаемую группу, не став её частью, не в рамках опыта или игры, а по-настоящему… Такие думы сдавливают. «Ну что в конце концов-то не так!» — Майк бросил на компаньона бешеный взгляд. Идея, заранее известившая о намеченном визите, не изволила явиться. Майк забыл, зачем посмотрел на «Чайковского», фыркнул и продолжил путь. Вид нетронутых пламенем деревьев внушил Майку беспокойство. Пока «Чайковский» щебетал, Майк думал о том, где же мог произойти сбой. Сила, преобразующая всякое движение души в музыку, по-прежнему с ним. Да, она своего рода предназначение, момент, отклонение от которого перекрывает клапан жизни. Засаженное сидератом поле указывало на бесконечность. Весёлый смех «Чайковского» отравил удовольствие от созерцания тончайших колебаний. Майк носил ад в своём сердце. Он знал про это, но знал и про печаль, про то, как легко о ней забыть. Но цель неясна. Майк не может просто так, не может. Ветряк… На фоне грозовых туч как будто светится. Стоит на холме, на горизонте, на границе… Что нам уготовано? Представление о сущности музыки у Майка вновь склонилось к тому, чтобы видеть в ней путешествие, в котором отвлечения от маршрута не менее важны, нежели пункт назначения. По той причине, что, только собрав все детали, можно узнать, что же нам уготовано, что же мы призваны стяжать. Где ошибка? Майк вспоминал стройные тела танцоров, повторял себе о важности физического. Тогда, значит, создание право, и он не может говорить от лица меньшинства, не может быть борцом за справедливость? Неизбежность софистическая, а не реальная. Майк не был уверен, чего именно он хочет, чего ради всё это. Внутри что-то сложилось. Майк возрадовался, но не от красоты природы вокруг, а от порыва вон из круга. Всё то ли совсем запуталось, то ли стало на свои места. Один маленький жест, одна музыкальная мысль — округа вспыхнула огнём. Кожа «Чайковского» почернела, глаза лопнули, но кровь лишь на миг хлынула. Волна пламени неслась навстречу деревням, рвалась через лес к городу. — Создатель… Зачем? И правда, зачем? Желание испепелить весь остров сделалось для Майка таким глупым, таким подростковым и нелепым, что он практически мгновенно переменил настроение. Лицо Майка расслабилось. Крайние уголки глаз опустились, брови расправились обычной дугой, лёгкая задумчивая улыбка мелькнула — и он отвернулся от догорающего трупа «Чайковского», пошёл через пламя. Боли он не чувствовал, но из жалости к шортам и футболке продолжил про себя напевать мелодию в стиле ars subtilior. Интуитивно Майк понимал, что именно такая штучка защитит ближайшую к телу материю от перегрева. Несколько досаждало, что деревья не повсюду обратились в пыль. В местах косвенного действия, или если выражаться проще, там, куда перекинулся огонь, они полыхали словно увеличенные в размерах факелы и в самый неподходящий момент ломились пополам. Что ж. Придётся добавить второй голос, ментальный контрапункт. Распевать фоном теперь не получится. А жаль. Финнисси устал, устал заставлять себя верить в реальность происходящего, устал в рамках указанной установки продумывать звуковые дискурсы. В бреду после солнечного удара он довольно далеко убежал от дачи. Но до заката успеет. Майк замер. На садовой дорожке он увидел натужно скользящую улитку. Если на время забыть о существовании моллюсков, она может напомнить модель венерохода, напомнить то, как эта самая модель могла бы выглядеть, существуй она в действительности. Стремительные изгибы линий, форма, текстура — всему этому настал конец, когда Майк решился её раздавить. Первым делом Майк подошёл к колодцу. Ворот выл, пока хозяин опускал избитое ведро. Когда же он стал его поднимать, ворот завизжал. Покрывшееся ржавчиной дно ведра не так удручало, как вконец окислившаяся цепь. Если её не придерживать второй рукой, то будут наматываться круги, нарастать горкой, пока трение последней о потолок не встанет на пути непреодолимым препятствием. В итоге, с поправкой на маленькую вероятность, что Майк не забудет надеть перчатки, руки всегда оказываются мокрыми и грязными. Пустельга сидела на яблоне как вкопанная, молчала, смотрела, как Майк переливает воду в пластиковое ведро и плетётся в дом. С кустика у двери спорхнул поползень. Скоро осень. Птицам не до пения. Но Майку казалось, что мертвенная тишина только для того и дана ему, чтобы он сосредоточил внимание на мысленных импровизациях с прогулки и записал их в нотах. Игры ли ради, иль из-за минутной прихоти, Майк рассуждал, будто произошедшее среди лугов и лесов действительно случилось. Он подумал, что вряд ли какой-нибудь пианист сможет в точности исполнить произведение, без ошибок. А, значит, можно публиковать его без всякой опаски. Название пришло само собой. Раз уж в импровизациях гибли и подвергались поистине Бэконовским трансформациям темы крестьянских песен, слышанных Майков в округе, то цикл автоматически получает заголовок: «English Country-Tunes». Дом, милый, отрезанный от мира дом. В то время как все остальные лежат на капельницах электричества и водопровода в клиниках, постельный режим на пожизненно. Эту избушку, думается, вполне можно взять с собой в какой-нибудь заброшенный мир и ничего, совершенно ничего не изменится. Маленькое лукавство — солнечная батарея напитала аккумулятор. Майк ещё не пользовался ей. Но ему так сильно захотелось узнать, проснулся он, или ещё во сне, что он достал из шкафа антенну-тарелку, забрался по хлипкой стремянке на крышу, подключил телевизор к антенне и аккумулятору. Белый свет прорезал потёмки. Волны чёрных зерён — помехи — изгибались, пока лицо диктора не одолело их в эпичнейшем бою. — …подробнее от наших корреспондентов. Привет, Тим, что у вас такое там, а? — Лесной пожар, это сущий ад! Пожарников не хватает! До деревни огонь, слава Тэтчер, не добрался! Мы делаем, что можем! Не верится, что это не дело, чьих-то злых рук! Очевидцы говорили, что… — Спасибо, Тим. А теперь перейдём к результатам матча. «Арсенал» успели в рекордный срок… Майк выдернул провод из разъёма аккумулятора. Потеряв надежду волевым движением пробудиться, он решил просто ждать. Ведь сон не может длиться вечно. Правда?