Someone To You

В принятии Дазаем себя было нечто...милое. Поначалу Чуя не придал этому большого значения. Точнее, не то чтобы его вовсе не удивило, когда напарник пришёл к нему со своим чуть неловким признанием(он отреагировал на самом деле довольно грубо, но Осаму лишь смущённо улыбнулся), однако по сути он просто сплюнул, закурив, и заверил его, что отсутствие у него между ног члена не делает его меньшим мудаком. К тому же, на самом деле, Чуя догадывался. Дазай не сильно палится, но если знать, куда смотреть – понять несложно. Его руки небольшие...Чуя хотел бы выразиться, что они аккуратные и женственные. Однако. Дазай определённо не одобрил бы подобного. Чуя знает, что он старается не очень париться, но его грустный взгляд на каждую неудачную шутку Накахары говорит сам за себя. И Чуе жаль. Он не пытается его задеть намеренно, несмотря на все трудности их отношений, однако не может не замечать этих удивительно длинных ресниц, мягких волос, тонких пальцев, совершенно очаровательных черт лица... Дазай может выводить его, злить, раздражать. Быть придурком столько, сколько его блядскому самомнению нужно. Но видеть красоту Чуя умеет. Даже если порой его поведение смахивает на уличную гопоту. Тем не менее. Он почти интеллигент, между прочим. Чуя вообще-то довольно сдержанный, если так подумать. Его неуправляемая агрессия распространяется только на эту блоху в бинтах и совсем немного на него самого. Никого он не бил с таким удовольствием и никого так бережно потом не обклеивал пластырями. Ведь да, Чуя перебарщивал. Но Осаму никогда не обижался, только для вида, но никогда не бил его в ответ и никогда не жаловался, когда накахаровские пальцы тёрлись о его неприкрытые молочные железы. На самом деле Чуя прекрасно знает, что ему неприятно. Он даже допускает, что противно. Но он никогда не сопротивляется. Может, кусает губы, покрывается мурашками и едва заметно морщится, но не смеет дёрнуться. Чуя поначалу не понимал остроты его реакций. Однако. Однажды он понял, почему.

***

Чую сейчас стошнит. Он в таком дичайшем ужасе от увиденного, что даже не сразу осознает холодные слёзы на своих щеках. Он отскакивает от двери в кабинет босса за секунду до того, как Мори выйдет, и прикрепляется способностью к потолку неосознанно, перед глазами стоит отвратительная картинка его напарника на полу... Его реально сейчас стошнит. Чуя почти уверен в том, что босс в курсе о его присутствии. Как и о том, что он наблюдал. Значит он сам позволил увидеть ему это, намекая, что если даже демонический вундеркинд Портовой Мафии встал перед ним на колени, то Чую просто размажут по полу за непослушание. Он залетает в кабинет абсолютно бесцеремонно, но его сейчас не волнует. Дазай. Вот, что сейчас важно. Его напарник уже слегка приподнялся и теперь сидел на полу, словно бы с интересом рассматривая кровь на своих ладонях. Он перевёл уставший, вновь подёрнутый холодным безразличием взгляд на Чую, который в ту же секунду увидел, что маска в его глазах трещит по швам. Эти карие омуты вот-вот расколются, а избитые губы задрожат, но Дазай держится и выглядит так, словно бы это далеко не впервые. «Так оно и есть, Осаму, да?» Шатен хмыкает, слегка судорожно выдыхая, но вдруг заходится ужасным кровавым кашлем, задыхаясь, хватается за тут же подскочившего Чую, чтобы просто не рухнуть лицом вниз. Он сидит на израненных костлявых коленях, окровавленные бинты валяются вокруг него, являя Чуе голую исполосованную старыми и новыми ранами кожу. Его небольшая, но значительно выступающая грудь в маленьких синяках и ссадинах. Потрёпанная чёрная утяжка валяется в углу. По лицу напарника Накахара видит, что тот хотел бы съязвить или хоть как-то вяло пошутить, чтобы развеять обстановку, но его горло разодрано, а кашель всё не прекращается окончательно. Дазай просто обессиленно падает в руки напарника, видимо, теряя сознание. Чуя же смотрит на него стеклянно и вдруг видит в этом монстре такого же подростка, как и он сам. Подростка, которого насилует чёртов босс Портовой Мафии Огай Мори.

***

Глаза открываются неохотно, словно веки придавило чем-то тяжёлым. Дазай помнит, как Мори-сан приказал опуститься на колени, – дальнейшие события мозг Дазая предусмотрительно стёр, оставив только блеклые воспоминания на языке и боль во всем теле – потом был Чуя... Откуда там взяться Чуе? Шатен приподнялся на локтях, бегло осматривая себя. Он в чистой футболке и нижнем белье. Откуда и зачем – потом. Главное, что...он чувствует себя сравнительно всех остальных разов чистым, а его руки больше не в крови. Блеск. Все располагает к тому, чтобы как можно скорее смыться из Чуиной квартиры. Пускай местечко, возможно, приятнее, чем его сырой контейнер с холодными металлическими «стенами», но те штук 5-6 м² подобны маленькому изолятору, где ничего из внешнего мира не тревожит. А здесь – в квартире с огромными панорамным окнами и одной спальней размером с четыре таких контейнера, Осаму чувствует себя незащищённым. — Проснулся? Чуя отвлек напарника от тягостных мыслей и созерцания обоев. В карих радужках нет ничего, кроме усталости и совсем немного привычной отстранённости. Только потому, что он сонный. Накахара уверен – проснётся окончательно и вновь нацепит маску, а-ля, «лол, мем, шутейка». Чуя от этого поморщился. Дазай выглядел сейчас...странно. Его грудь не сдавлена утяжкой и....она видна. Действительно самая что не на есть женская грудь под свободной футболкой, принадлежащей Чуе – он никогда не заикнется про то, что никогда не носил её, ведь та оказалась на несколько размеров больше нужного и смотрелась на нем словно платьице. На Дазае же она смотрелась хорошо. Футболка достаёт ему едва ли до середины бедра, но бóльшая часть доступного взгляду тела замотана бинтами. Свежими, подметил Дазай. Спросонья он похож на совёнка или какую-нибудь подвальную крыску. Без своего привычного аутфита Осаму действительно...похож на девушку. Накахара никогда в жизни этого не озвучит, но по поджатым губам и сметении напарника видит, что тот и так в курсе. И его это определённо совершенно не вдохновляет. — Зачем Чуя притащил меня в свою норку? Его голос с утра тоже более высокий, чем обычно. Чуя пожал плечами, поставив на тумбочку перед Дазаем, для начала, стакан воды. У него наверняка жутко болит горло. Накахару аж передернуло внутри от вновь возникшей перед глазами вчерашней картины. — Полагаю, потому что ты нуждался в помощи? Чуя вполне однозначно настойчиво двигает стакан ближе к напарнику, заставляя того поморщиться, – глотать больно – но все же выпить содержимое до дна. — Кто сказал Чиби такую чушь? Я не нуждаюсь в твоей помощи. Чуя на столь смелое заявление только фыркнул, наблюдая, как Осаму пытается встать с кровати, но его ноги явно желают не того же. — Где моя утяжка? Дазай все же поднялся, неустойчиво, для верности взявшись за плечо присевшего на край кровати Чуи. — Сушится на кухне. Я почистил её, она была вся в крови. Мокрое не позволю надеть. Осаму совершенно по-детски обиженно фыркнул, выходя из комнаты. — Ну и пожалуйста. Бросил он напарнику напоследок и, потеряв равновесие, чуть не налетел рёбрами на дверной косяк. Чуть позже Дазай поедал свой скромный завтрак, сидя за столом в позе лотоса. Надеть утяжку, пока она полностью не высохла, Накахара не позволил. Осаму повозмущался, но сдался быстро, мучая палочками лапшу с крабом. Ломка и банальная усталость все ещё не покидали его тело. Чуя же, считаясь с этим фактом, не торопился с расспросами. Дазай в ногах Мори, весь в крови, почти полностью голый... Чуя поджал губы, стараясь оставить еду в желудке. Он переживал. Действительно сильно, однако так же его ясно занимало осознание того, что перед ним Осаму Дазай. Ситуация могла оказаться поистине прозаичнее, чем казалась. Он не выглядит очень плохо. Помято, забавно, немного вяло – да. Но он часто бывает таким, а особенно, судя по мысленному Чуиному календарю, сегодня. — Живот болит? Осаму поднял взгляд на заданный вопрос, когда его в который раз за одно утро отвлекли от его прострации. Понимание в синих глазах его напарника не было неприятным, но Дазай бы абсолютно точно не хотел бы видеть, что тот... Жалеет его. — Нет. Накахара кивнул, не столько удовлетворённый ответом, сколько смиренно. Он ещё немного поковырял свою еду, но аппетит вовсе пропал. У Дазая, судя по-всему, он не особо появлялся. Чуя поднялся с места и вернулся спустя минуту уже с утяжкой в руках. Красивой чёрной утяжкой, идеально выстиранной от всего присущего полу в кабинете Мори невидимого дерьма его хозяина. Дазай обнаружился уже сидящим в спальне на кровати, лениво листающим Чуин ежедневник с самым невинным на свете лицом. Сам же Чуя протянул ему биндер, размышляя, как и когда будет уместно поднять тему... Случившегося. Осаму снял футболку прямо при напарнике, подойдя к зеркалу, уставился на оголённую грудь. Если бы Чуя рассматривал Дазая, как свою девушку, подобный размер ему как раз был бы по вкусу. — Я не девушка, Чуя. Накахара отвис, когда шатен подал голос. В его глазах словно весь свет вымер. Темные, пустые, убивающе никакие. Он сжимает пальцами утяжку, так и не надев её, и теперь стоит напротив напарника, наблюдая сверху вниз. Своими глазами цвета мёртвого солнца. Чуя умеет видеть дальше этой чёрной плёнки. Отчаяние. Он решительно кивнул, стараясь смотреть в лицо парня перед собой, но взгляд сам собой утекает ниже, к исполосованной шрамами грудной клетке, молочным железам, покрытым синяками и следами непонятного происхождения, к заметным рёбрам, которые можно пересчитать, едва проведя по всегда холодной коже, к тонкой талии, которая выдаёт женскую природу не хуже груди, к тощим бёдрам, в которых почти неуловимо, но есть присущие женскому телу округлости, такие удивительно длинные и тонкие ноги. Слишком голые сейчас. Чуя не стал заматывать их бинтами, потому каждый шрам – новый или старый – слишком заметен. Чуя не стал менять Дазаю белье из соображений сугубо этических. Судя по отсутствию каких-либо красных следов – сегодня месячные наконец оставили его в покое. Накахара невольно выдохнул, расслабляясь. Все это время его на подкорке мучила мысль, не стоит ли Дазаю предложить обезбол. — Конечно, я знаю, что ты не девушка. Печаль в глазах Осаму была почти осязаемой, хотя Чуя понимал, что, скорее всего, никто более не смог бы заметить её наличия. — Тогда почему ты рассматриваешь меня так? — Ты мне не девушка. — А кто я тебе? Что. — Кто я для тебя, Чуя? Чточточточто. Почему он вообще спрашивает что-то такое? Двойной черный не ведут серьёзных разговоров. Они зализывают раны поздними вечерами, бросают друг на друга долгие взгляды и отводят глаза, когда они встречаются. Двойной чёрный не умеют быть нежными, мягкими и, тем более, добрыми. Их пропитала злоба. Несправедливость этого мира. Они никогда не разговаривают, лишь молча понимают друг друга, словно себя самого. Шатен подошёл совсем близко, вклинившись между коленей недоумевающего напарника. Чуя задрал голову, проваливаясь в глубину шоколадных радужек. Рука Дазая нашла ленточку на его рыжем хвосте, которую он взял в привычку теребить, когда ждал ответа. Его напарник любил надолго зависать, размышляя, что же сказать. А казалось, кто бы мог подумать. — Очевидно, ты мой напарник. Чуя звучит неуверенно. Дазай отмахнулся. — Бред. Я вижу, как ты пялишься на меня, словно на мясо. Как на самку, которую можно оприходовать для галочки. Будто я...какая-то грудастая девятиклассница, к которой ты питаешь свои невероятно высокие чувства, а не просто хочешь трахнуть! Ч т о. Чуя замер на секунду, всматриваясь в злые – серьёзно? – глаза, словно услышал только что совершенный абсурд. Кожа Дазая покрылась мурашками, ведь он стоял перед ним почти полностью голый. Дазай никогда не был девушкой. — Что, прости? — Ты не слышал меня? Осаму не двигался, только излучал нечто, напоминающее разочарование, злость, выцветшие эмоции, которые долго держали в себе. Крик, который даже Чуя не услышал. — Я слышал. Чуя кивнул. — Просто я не могу понять, как подобное пришло в твой потрясающе умный котелок. Дазай вопросительно вскинул бровь, Накахара же сделал то, чего он от него никак не ожидал. Он коснулся его груди. Сам. Голыми руками. К его блять груди. — Не делай этого. Осаму глухо возразил, даже не пытаясь отойти назад или вырваться из некрепкой хватки. Чуя раздражитель. Слишком маленький, рыжий, красивый и бесячий, но он его напарник. Дазай доверяет ему больше, чем самому себе, даже если тот распускает руки. Это когда-нибудь убьёт его, честное слово. А эти пальцы на его ненавистном теле, ужасно, не ощущаются как обжигающие плоть окурки сигарет, которые Мори тушил об его спину и рёбра, скорее как...прохладные капельки воды, исцеляюще обожженные места. Мори. — Чуя...не трогай меня. Накахара сразу убрал руки, но ждал продолжения. А что ему сказать? «Что я бы хотел чувствовать твои чертовы руки на себе, но Мори трогал меня. Я слишком грязный. Ты испачкаешься об меня, Чуя. Мори делает из меня девушку, для тебя я тоже буду ей. Я не хочу.» «...я не хочу...» Быть. Девушкой. Вопль его сломанной души, разорванной грубыми руками Мори-сана. Клочки того счастья, которое он испытывал, когда в руки впервые попала утяжка. И ненависть-ненависть-ненависть блять, когда в нем видели девушку. В нём видели девушку, даже если он не выглядел ей. Бесит. Раздражает! Невозможно! Почему он такой неправильный? Почему миловидная Осаму Дазай с длинными каштановыми косичками не могла принять то, кем она является? Почему девушка = мясо? Почему... — Дазай? Ты что, плачешь? Что. Он отрицательно помотал головой, чувствуя на своей щеке холодную слезу, которая вот-вот скатится вниз. Он утер её тыльной стороной ладони, ощущая, что ему стало немного теплее. Это Чуя, пока Дазай напряжённо думал, накинул на него свой плащ. — Дазай... Шатен отвернулся от него, словно обиженный ребёнок. На деле Накахара понимал, что гложет его напарника так глубоко внутри. Его слова задели, но ничто не било по сердцу так сильно, как слезы на этом прекрасном, таком усталом лице. — Осаму. Никакой реакции. Чуя вздохнул. В былые времена Дазай бы уже получил в лицо и был в неглиже выставлен из квартиры прочь. Но сейчас... Чуя на секунду испугался, что его отношение связано с тем, что перед ним технически девушка, но нет. Нет. Дазай не девушка. И Чуя даже если бы захотел, не смог бы увидеть в нем её. То, что внутри не поднимается всепоглощающая ярость, отражающаяся красным сиянием, объясняется элементарной... Чуя смотрит в упор на поджатые бледные губы и не может удержаться от смешка, вспоминая бесчисленное количество фантазий о руках Дазая на нём, а не какой-нибудь миловидной официантки. Сколько раз его сердце начинало биться в разы быстрее при виде Дазая в крови и грязи после тяжёлого боя или при виде Дазая с мокрой копной каштановых кудрей, когда он только после душа. Если Дазай и принимал душ при Чуе, то выходил из него только уже полностью одетый. Накахара не находил это странным. А ведь всегда Дазай, прокладки в его сумке и «странные» атрибуты нижнего белья были прямо под носом. Дазай криво ухмыляется, а его слова так и сочатся ядом. — Чего смеёшься, слизняк, слёзы возбуждают? Уже представляешь, как берёшь милую Дазай-чан на этой кровати без презика? Вместо ответа Чуя шагнул вперёд, ближе к напарнику, оглаживая ладонью его щёку. — Ты не девушка, Дазай, и никогда не будешь ею в моих глазах. Ты мой напарник, которому я бесприкословно доверяю, просто потому что твоя морда не может подвести меня. Ты мой друг, которого убить бы неплохо, но никто не справится лучше, чем ты. И мне совершенно плевать, чего там нет у тебя в штанах, или что растёт у тебя в области грудной клетки. Для меня ты парень. Был, есть и всегда будешь парнем, который прекраснен в своей необычности. А после его губы коснулись чужих. Мягких, но холодных, искусанных. Желанных настолько, что сердце зашлось в невозможной мелодии, не поспевая за ощущениями. Чуя раньше целовался с девушками. Сейчас же он целовал ни парня, ни девушку. Он целовал Дазая. Своего раздражающего, язвительного, сумасшедшего и чокнутого психопата напарника, который, однако, умеет слушать, когда то нужно, пускай и делает максимально скучающий вид. Который умеет быть ребёнком и сохранять непринуждённое озорство, но и быть серьёзным настолько, что подышать рядом страшно. Который никогда раньше ни с кем не целовался, но он бы оттолкнул Чую уже сто раз, если бы не хотел того, что происходило сейчас. Когда он отстранился, Осаму уже дышал ровнее. Чуя однобоко улыбнулся, ожидая либо вполне заслуженной пощёчины, либо... А чего, собственно? Он и сам не знал, чего он ждёт, но внезапно почувствовал, как его плечи сжали в объятиях, а к груди прижалась чужая, мягкая. Осаму прижался к нему, холодный, и Чуя обхватил руками в ответ. — Кем ты хочешь быть для меня, Дазай?

***

Дазая никто никогда не касался так. Он не удержался от полустона, когда тёплые пальцы Чуи прошлись по его оголенным ребрам. Утяжка так и осталась печально лежать на тумбочке, шторы все ещё задернуты, чтобы не тревожить уставшие глаза Осаму, свет почти не проникает в комнату, хотя сейчас середина дня. — Чу-уя... Дазай сжал зубы, не позволяя себе издавать звуки, но Чуя никогда не заставлял сомневаться в себе и своих способностях. Шатен вообще не очень отследил, как так вышло, что они оказались в подобном положении. Но. Чуя не собирался его трахнуть, как портовую шлюху. Он собирался показать ему степень своей привязанности и любви. До тех пор, пока Дазай сам не попросит себя трахнуть. Парень, который бесстыдно течёт от таких незамысловатых прикосновений к себе. Его неприятно голой груди Накахара не касается. Вообще. Он пересчитывает его рёбра подушечками пальцев, целует шею почти невесомо, – словно не предназначен для нежности и боится вцепиться зубами в молочную кожу – гладит угловатые, совсем не женские плечи, неловко касается талии. Подростки. Дазай никогда не был особо чувствительным, ведь, в конце-концов, многочисленные попытки суицида довели его, однако определённые... Части его тела. Были особенно...отзывчивы. Его соски возбужденно стоят и наливаются кровью, он чувствует это, но старается концентрировать взгляд на рыжей макушке. Тем более не смотреть между своих ног. Тело покрылось мурашками. Мори всегда касался грубо. Если был в плохом настроении – мог избить. В относительно хорошем – одного минета хватало. Обычно Дазай уходил от него с чувством использованности и ненависти к себе, но его отпускало. Человек, тварь такая, ко всему привыкает. Неделя Дазаевской менструации раз в месяц становилась персональным адом. Ведь Мори просто ненавидел эту грязную кровь на себе. Испорченная. На его пальцах. Он был жесток, но Дазаю давно плевать. Пусть хоть убьёт его. У Дазая не было смысла жить ровно до того момента, как Чуя сказал ему... Что он, Дазай, парень. «Ты самый настоящий парень, Дазай. Типичный мудила в бинтах. И все остальное не имеет, блять, значения. Хоть с членом, хоть с пиздой. А теперь съеби с глаз моих, ты не стеклянный парень, а вполне обычный, там щас драка будет.» Люди меняются. Чуя всегда Чуя, но его прекрасный рот, который посылал Дазая на все четыре и дальше, сейчас так нежен. И целует так...непривычно, не очень умело, но так-так-так. – А-ах, Чуя!! Не трогай! Осаму вынырнул из очередного мутного потока мыслей, когда Чуя все же прикоснулся пальцем к тёмному соску. — Почему, Дазай? Не что чтобы Чуя не знал ответа на этот вопрос. Он очевидно понимал, почему, не был категорически не согласен. — Наличие у тебя тех или иных органов не делает тебя парнем меньше и никак не лишает мужественности, 'Саму. Позволь мне сделать тебе приятно, как своему парню. Своему..? «Что же ты творишь, Накахара, во мне ведь ещё оставался здравый смысл.» К чёрту. Дазай потянул Чую на себя, заставляя впиться в собственные губы яростным поцелуем. Он нещадно кусался, а напарник и не был особо против, спустившись пальцами ниже, между его ног. Тихо. Это не Мори. Это Чуя. Его напарник. Злой, маленький и вредный Чиби-Чу. Чуя может лаять, рычать и клацать зубами, но он никогда не причинит настоящей боли. Потому Осаму позволяет коснуться себя через насквозь мокрое белье. Чуя осторожно провёл пальцем по влажной ткани, чуть надавив. Он поднял темно-синие сейчас глаза на напарника, но тот лишь одобрительно кивнул. Странно. Но до одури приятно. Как наркотик. Как рыжие мягкие кудри, пропахшие вишневыми сигаретами и шампунем. Как эти блять пальцы... Осаму тяжело дышал, когда Чуя стянул с него белье. Он коснулся там. Бо. же. мой. Дазая пробила крупная дрожь. Чуя неумело собирал прозрачную природную смазку по потемневшим нежным складкам, размазывая, ненароком коснулся клитора. — Бля-ять...ах! Дазай дернулся, отчего Чуя едва испуганно не отшатнулся. «Всё нормально. Так и должно быть.» Эти ощущения не были для Дазая совсем новы. В конце концов, он уже не маленький мальчик, а Мори... Неважно, что там Мори. — Сука, Чуя...помедленнее. Накахара послушался, с болью в сердце, замедляя движение пальцев. Хотелось быстрее. Ввести внутрь... «Блять, 'Саму...невозможно красивый, ты даже не представляешь себе, как хочется трахнуть тебя так сильно, чтобы ты перестал мучить себя мыслями. Ты прекрасен. Невозможно прекрасен, даже сравнения не подобрать. Хочется вставить пальцы глубже в этот убивающий жар, вводить по самые костяшки, лизать до дрожи, лишь бы ты понял, что имеешь право на удовольствие.» У самого Чуи уже стояло так, что больно. Но он не позволит себе сорваться. Он не стремится удовлетворить себя. Только Осаму. Только этого чертового Осаму, который так прекрасен в своём теле, потому что оно хранит в себе его душу. Чёрную и высохшую изнутри, хрупкую, как увядшая роза. Дазай бесстыдно застонал, когда Накахара ввёл два пальца во влагалище. У шатена уже был опыт, но только..м-м...наедине с собой. Осаму знал, что и где у него находится, но ощущать, как его растягивает Чуя... — А-а-ах, блин...да, вот так. Чуя на подкорке подумал, что хотел бы заснять сей шедевр. Было бы, ради чего открывать глаза по утрам. Видеть это на заставке своего телефона... Сука. Он надавил на верхнюю стеночку слизистой и Дазай дёрнулся, едва не вскрикнув, рефлекторно свёл ноги. — Вот так, Осаму? Нравится? Ответом послужил звук, напоминающий едва ли не скулёж. Такой красивый, со слезами в уголках глаз. Красный и горячий внутри. Тугой и пылающий. Если Чуя сейчас спустит в штаны, так и не вставив член в эту горячую дырку, то будет последним лохом. Но нет. Ничего, на что Дазай не давал своего вербального согласия. Пальцы коснулись шейки матки, сделав это немного больно, но Дазай сжал зубы, издав только приглушенный стон. Чуя виновато поцеловал внутреннюю сторону бедра, круговыми движениями внутри заставляя выгибаться навстречу. Внезапно захотелось почувствовать вкус Дазая во рту. Вдохнуть терпкий запах, наблюдать, как смазка стекает по пальцам на простыню, оставляет следы, а напарник мечется по постели, словно в судорогах, пытаясь насадиться на пальцы глубже и одновременно избавиться от такого удушающего давления внизу. — Осаму, ты не против кончить на моем языке? Глупый вопрос. Дазай очевидно не возражает, только обессиленно падает головой на подушку и стонет, мол, делай что хочешь. Чуя в предвкушении облизывается, но не торопится, чуть несмело покусывая бедра, не прекращая двигать рукой. Он касается кончиком горячего языка клитора. У Дазая перехватило дыхание. Он смог рвано и тяжело задышать снова, только когда Чуя активно задвигал головой, почти ловко втягивая комочек нервов в рот, проводя по нему языком, а потом нежно целуя чувствительную точку. Дазай почти закричал, ненароком задев ногой ноющий Чуин член, отчего Накахара застонал в половые губы, проникая внутрь. Доводя до исступления одним взглядом. Одним жаром мокрого юркого языка, который нещадно трахает почти девственное отверстие. От одной этой мысли краска с лица перетекла на шею. Осаму выгнулся в пояснице, сжав в пальцах огненные волосы, когда крышесносно кончил на пальцах и языке своего напарника. — ЧУЯ! Он задрожал всем телом, выкрикивая имя напарника. Накахара присосался к клитору, втягивая его в рот, и осторожно вытащил пальцы из сокращающихся стенок, позволяя Дазаю спокойно отойти от оргазма. Его лицо сейчас подобно произведению искусства. Чуе стоит больших усилий не смыться в туалет, чтобы завершить это рандеву своей рукой.

***

Когда Дазай пришёл в себя, Чуя бережно укрыл его одеялом, но самого напарника нигде не было. Осаму приподнялся, оглядевшись. Его утяжка аккуратно лежала возле кровати, вся одежда – чистая – тоже. После случившегося голова словно прояснилась. Он поднял глаза к часам на стене. 15:32. — Отлично... Он тихо выдохнул от бессилия, но улыбка на его губах не была несчастной. Совсем наоборот. Он не чувствовал себя грязным или использованным. Вылюбленным, тёплым, принадлежащим этому рыжему ублюдку – да. Но точно не испачканным. — Очнулся, бедолага? Накахара заглянул в спальню, улыбаясь ему. Он прошёл внутрь и наконец раздвинул шторы, впуская летние лучи солнца скакать по комнате. Дазай мило зажмурился. — Как видишь. Чуя присел рядышком, ласково погладив напарника по тёмным кудрям. Он протянул его к себе, стараясь нигде сильно не давить, как обычно выходило, и обнял. Никто никогда не заставлял Дазая кричать во время оргазма. Но и так его тоже никто никогда не касался. Они несколько минут сидели в тишине. Чуя перебирал мягкие волосы, зарывался в них пальцами, вдыхая запах своего шампуня. Дазай молча теребил резинку на его второй руке, а в голове сам собой формировался ответ. «Кем ты хочешь быть для меня, Дазай?» «Парнем. Твоим парнем.»