Нет без тебя мне жизни на земле

В глубокой ночи он покинул свой схрон. Заместо весенних ароматов, прохладный воздух начала апреля был полностью пропитан запахами горелого мяса и паленых волос. Даже на довольно-таки отдаленном расстоянии, казалось, что высокие колючие стены отражают безнадежные предсмертные мольбы и оголтелый свист выстрелов в упор. Уходить отсюдова нужно было срочно. Лагерь располагался в десятках километрах от черты города. Сейчас следовало незамедлительно прокрасться к дороге да просто идти вдоль по ней, правда – безопасности ради, – держась ближе к кювету. Вскоре Максудов отыскал ничем неосвещенный путь. Ни вражеских машин, ни указателей. Но, вроде бы, Меллерн находится южнее. Бывал там однажды. Так, и где же у нас здесь "Юг"? Николай плохо ориентировался на местности, за что его постоянно высмеивал Алоизий, решительно говоря, что с ним в разведку не пошел. Впрочем, через пару-тройку минут дружеских пререканий он всегда безапелляционно заявлял: «У всех мастеров топографический кретинизм». Однако, ни к мастерам, ни к кретинам Максудов относить себя не желал. В придачу он не мог раздвоиться. И поэтому Николай не боясь шагнул направо, снова женатым ему все равно не быть. Его да не его Маргарита Николаевна другому отдана. Не зря. К рассвету он различил слабый абрис города. Солнце еще не взошло, темно, на самом отшибе Максудов заприметил дом. Когда-то это было многоэтажное, оштукатуренное здание, где в квартирах царило по несколько крохотных комнаток. Теперь – обгорелая заброшка. Николай торопливо приблизился к постройке, чтобы выявить приличный кусок бетонной плиты, кой с одной стороны крепился к заднему фасаду, а с иной – висел в воздухе над развалинами, аккурат внутри здания. Укрытие, что надо. Сей “островок” был хорошо защищен от чуждых взоров. Улицезреть, что там собственно происходило, никто не мог – ни со двора, ни с улицы, ни из соседних домов. Увидеть его можно будет лишь в том случае, – если встанет во весь свой рост у разбитого окна. Судьба ему явно благоволила. Потому как подле лежал солидный кусок пожарной лестницы. Без нее бы он точно пропал – ведь не птица летать не умеет. Шустро подставив к краю, хватко забрался наверх да подтянул драбину. Утра на немецкой земле очень студены, посему, обхватив себя руками покрепче, Максудов свернулся калачиком, попытался хоть как-то согреться и уснуть. Ибо желудок сызнова болезненно отозвался протяжным урчанием, все еще наивный. В ближайшее время он, в энный раз со дня побега, сможет заморить червячка только чудовищным голодом. Несмотря на мертвецкий сон, Николай проснулся весьма измотанным к вечеру. Отдохнуть, даже чуточку у него не получилось. И принялся вновь лихорадочно ожидать ночь. Именно она являлась его главной спасительницей. В своей полосатой пижаме он слишком выделялся при свете дня на публике. Ее б сменить. Если в данном броском наряде его сцапают, то смерти не миновать. Но также важно было отыскать еды. Без нее он тоже так и так умрет. Рассчитывать на дары природы категорически нельзя. Сейчас в лесу не было никаких грибов, ягод, лебеды. Замкнутый круг. И выход тут есть лишь единственный. Выйти в город на поиски какой-никакой одежды да пропитания. А потом двигаться дальше на восток. Поступи иначе – считай, сдался. И это тогда, когда так долго продержался. Чернильные облака спрятали луну. Дворы Меллерна абсолютно безлюдны. Максудов осторожно спустился вниз. Нигде ни единого огонька, да и откуда тому взяться-то? Во всем городе наказ на затемнение. Благо для него. Однако страх ночных улиц никуда не девался, исправно остался с рядом – страх быть обнаруженным. Николай успокаивал сам себя. Улицы пустынны, горожане давным-давно спят. Ночной город выглядел таким спокойным, словно он один в нем бодрствовал. Максудов бессознательно вспомнил, – так было раньше, до войны. Вспомнил дорогую сердцу Москву, которая никогда не спала. Ее постоянный рев моторов на Садовой. Музыка и смех вылетали из дверей каждого ресторана. А ныне красивые автомобили более не ездили. И никто не пил вина и не играл модного джаза. Он шел крайне бдительно. И на сей раз старался держаться ближе к стене. Слиться с той. Лагерь на "отлично" обучил его этому. От барака к бараку. Время от времени надобно останавливаться, внимательно слушать да зорко смотреть по сторонам. Назад. Вверх. Вниз. Опасность таилась где угодно, не только впереди. Вправду все маневры оказались тщетны. В голове Николая насмехательно отобразилось название романа столпа русской классической литературы. Все правильно. Что он действительно себе нафантазировал? Неужто люди, коим самим не хватало снеди с вещами, станут беззаботно кидать объедки с обносками к его ногам. Все квартиры да магазины закрыты на все замки и засовы. Пожелает кто-то разбить витрину, беднягу моментально загребет полиция. И это будет в лучшем случае. Максудов в отчаянии упал наземь. Когда в своей глухой безысходности он увидал того мужчину в черном пальто да с коричневым бумажным пакетом в руках, то сперва глазам своим не поверил. Моргнул. Раз. Два. Видение не исчезло. Будто тень, свободно выскользнул из булочной с дивным названием "Генрих и Маргарита" да бодро зашагал восвояси. Бог любит троицу. В два прыжка Николай оказался у входа. Очередной бред помутненного рассудка. Позабыть запереть двери просто немыслимо. Но и мужчина еще не пропал из виду. Трость стучала по брусчатке, как острый каблучок. «Трость?..». Ее он сразу не подметил. «Ключ!..». Они совершенно одни посреди узкой улочки. «Господи, прости меня». Изнуренный нещадной работой, он и сам не больно-то сильный, а теперича, вконец изголодав, сделался обыкновенным доходягой. Но и перед ним не совсем здоровый человек. Максудов аккуратно ступал по пятам. Мужчина не оборачивался. На его враге теплое пальто и пакет, в котором, возможно, свежий хлеб. Возможно, грех станет не так тяжек. Николай уверенно наклонился и подобрал камень. И не надо особо переживать о том, что он кому-то причинит вред. Просто-напросто стукнуть хорошенечко. Вот и все. Нечего с немцем миндальничать. «Дьявол, помоги мне». На короткий миг из-за плотных туч выглянула полная серебряная луна, вдруг нарисовав два изящных силуэта. Мужчина порывисто обернулся. Разные глаза мазнули по его тощей фигуре. Глаза и взгляд, безмятежный, холодно-внимательный, отстраненный, поверх бездонной печали. Максудов испуганно отшатнулся. Орудие выпало из ладони. – Jude? – шепотом вопросили у него красивым, глубоким, выразительным голосом, изобразив у сердца подобие звезды. – Нет. – Русский? Слабый кивок. А потом крепкие руки надежно поймали его. Побег был дня него – все или ничего. Он попытался. И проиграл. Николай мечтал о свободе. Отныне единственное, чего Максудов хотел, – так это быстрой смерти.