Ради заката

Мне ещё рано домой И тебе ещё рано домой Летние вечера для того Чтобы их вспоминать зимой Пьер до глупого расслаблен, весел. Он, казалось, больше всех ждал лета, возможности выбраться с кем-нибудь на природу. Михаил не хотел оказаться тем, с кем Пьер поедет покорять русские просторы, однако само слово «русские» уже сужало круг кандидатов до двух человек. Француз кажется воодушевленным, он весело проходится по поляне, жмурится от светящего солнца и, оказывается, его компания не так плоха. Михаил недовольно следует за ним, а Пьер отпускает пару шутливых комментариев о том, что, вообще-то, должно быть наоборот. Но он кажется довольным, очень довольным, и это радует, даже если все просторы эти давно изучены Московским вдоль и поперёк. — И все таки хороша у вас погода, Мишель! — восклицает Пьер, почему-то оказавшийся рядом с ним. Разве он не только что был на несколько метров впереди? — А во Франции? — вопрошает Михаил, легко приобнимая француза и поправляя растрепавшуюся челку. — А у нас холодно. Но это совсем неважно, потому что сейчас я в России! Знаешь, тут так красиво, что о иных вещах думать не хочется. Пьер вновь говорит восхищённо, тепло, каждый его шаг, неловкое действие — они такие легкие, что вынуждали, почему-то, тихо восхититься. Михаил смотрит на него очень-очень внимательно, прямо таки заинтересованно, а Сенье, то и дело, наклоняется чтобы сорвать очередной полевой цветок, разглядеть, забрать с собой — детско, забавно, вызывает что-то ностальгическое, проходит несколько метров вперед, возвращается к Мише, дабы разговорами развлечься. Чужая расслабленность, должно быть, передается всем окружающим, потому что, стоит им пройти еще немного, как Московский правда отпускает ранние тревоги. Уже без разницы, не имеет значение, потому что скоро закат, потому что Пьер тащит ему небольшой, спонтанный букет из нарванных сейчас цветов, протягивает со смешком задорным, и Михаил их принимает крайне-крайне охотно, благодарит так, словно протянули ему все 101 розу, если не более искренне. Сенье уточняет, нравится ли ему, он в ответ смеется, заливисто, громко — здесь никто их не увидит, не услышит, и свободны они ото всех проблем, даже если на время. «Да, нравится.» — Скоро закат. — лениво тянет Миша, беря рядом идущего француза под руку, а тот кажется зачарованным. — На самом деле, это первый раз, когда я с кем-то иду гулять ради заката, но не выжидаю его всю прогулку. Ну, то есть, я даже не заметил, как прошло время. — Пьер опять говорит со смешком, приостанавливается, дабы в щеку неловко Московского поцеловать — проявление всей накопившейся за сегодня нежности, ранее явившей себя в букете, который Миша, между прочим, все еще осторожно держал в руке, не намереваясь выкинуть куда-нибудь. Солнце, наконец пожелав зайти, освещало и поляну, и близкий к ней лес прощальными лучами, теплыми объятиями награждая провожающих, неспешно скрываясь за макушками вечнозеленых елей, сосен, и весной зацветших, ясно-зеленых деревьев. По небу скоро разливает свои яркие краски закат, и Пьер, зачарованно глядящий, неспешно взгляд на Михаила переводит. Тот тоже на небо смотрит, но лицо его спокойно, так мягко ласкаемое вечерним ветерком, несущим прохладу. Волосы его светлые сейчас чистым золотом отливают, свет солнечный играется с растрепанными прядям, и Сенье сейчас взгляда оторвать не может уж от этого. А голубые глаза все так же ясны, напоминают некогда светлое небо, и француз подается немного влево, осторожно касаясь чужих губ в нежном поцелуе. — Ты так красив в закатных лучах, ma lumière. Я мог бы чароваться тобой вечность, знаешь? — мечтательно тянет Пьер, укладывая голову на его плечо. — Не льсти мне, Пьер. Я знаю, что ты захочешь чего-то в ответ, — Сенье спешно отвечает отрицательным кивком — Пойдем обратно, раз ты уже налюбовался. — Мы ведь можем остаться на подольше? — восклицает Пьер, сжимая руку блондина чуть крепче. — Можем, если ты хочешь. — Московский же отвечает крайне спокойно, выпутывая руку из чужой хватки и заправляя пару темно-русых прядей Пьеру за ухо. — С тобой хочу! К тому же, еще ведь рано! — спешно отвечает француз, мягко улыбаясь. На сей раз Мишель ничего не говорит, но Пьер за ответ принимает скромный кивок, и они взапрямь остаются тут, и Мишель опять смотрит в алеющее небо, а Пьер то в небо, то на него — такого очаровательного сейчас. Хочется запечатлеть этот момент на холсте, потому что камера слишком беспристрастна, потому что она бездушна, а момент душевен до глупого, и будь в нем хоть капля трагичности, Пьер, в силу своей эмоциональности, расплакался бы — перед Мишей не страшно, хотя, скорее, страшно будет Мише. Пьер чувствителен, но не до такого, чтобы разрыдаться с пустого места. Сенье доволен их встречей сегодня, доволен тем, что Мишель все еще(!!) держит букет в руке, и сейчас решает разглядеть его вновь, и доволен тем, что смог увидеть. Он искренне счастлив, он еще много, всю долгую дорогу, жмется к чужому плечу, вынуждает остановиться ради объятий иль поцелуев, и много-много говорит про все, что ему на ум приходит. Мишель слушает внимательно, правда отвечает, глядит в его сторону чаще, чем парижанин поправляет челку. Все такое родное, теплое. Здесь хочется остаться, никуда не уходить, и из раза в раз переживать попытки осторожно сорвать эти крайне тщательно выбранные цветы, собранные в букет для его милого, этот закат, этот путь обратно. Вот бы никогда не покинуть этого дня, правда?