Самый вкусный маршмеллоу для Стива Роджерса

Сухие листья хрустят под ногами, когда Стив заходит внутрь — дверь давно иссохлась и не закрывается, так что листья и внутри. И помёт енотов тоже. Но кажется, самих енотов нет — и то хорошо. Да, кажется, привести в порядок эти несколько зданий у них займёт не меньше недели. Его отдал им городской муниципалитет, чтобы они сделали санаторий для ветеранов. Их сегодня здесь десять человек волонтёров — и работы хватит на всех десятерых. Но все же вместо работы Роджерс присаживается на старый скрипучий матрас — это место слишком живо нагоняет воспоминания. В его детстве тоже был один такой…оздоровительный центр. Нормальным детям выдавали путевки в детские лагеря, а таким болезненным как он — в оздоровительный центр. Это была смена с детьми, так что как минимум половина из них все равно называли это детским лагерем — так всем хотелось, чтобы это был он. И если закрыть глаза на процедуры — ну, для них иногда проводили какие-то занятия. Но это все равно было не то на самом деле. Кто-то из них саботировал лечение, но не Роджерс. Роджерс ходил на все процедуры, в надежде, что поможет и он станет здоровее, сильнее…станет «нормальным». «Нормальным» у него стать так и не получилось. Ну что же. Тут у него никаких претензий. Но…были тогда в этом санатории моменты, когда он становился лучше любых детских лагерей вместе взятых. Стив улыбается только при мысли об этом, глядя в открытое окно с толстым слоем пыли на подоконнике. За окном слышны голоса парней-волонтеров, которые перекрикиваются на тему тряпок и моющих средств, но ему надо еще несколько минут. Как это тогда начиналось? Вначале вечером в пятницу слышалось что-то за окном. Потом можно было увидеть вцепившиеся в подоконник руки с обкусанными ногтями. Потом увидеть закинутую на подоконник ногу в шортах. Потом над подоконником появлялась голова Джеймса Баки Барнса с деловитым вопросом: — Медсестричек нету? Он вваливался в комнату, немедленно раздавал каждому в палате по апельсину/яблоку/булке/конфетам: — В следующий раз принесу еще, а кто проболтается про меня — получит тумаков. Тумаков никому не хотелось, но угрозу всерьез не воспринимали и вообще — его любили, кажется, все. Роджерс даже немного ревновал и завидовал. Но Баки никогда не принадлежал только ему, это было частью общего веселья: он показывал всякие штучки из сложенной бумаги, театр теней, рассказывал байки про военных и приведения (чем неизменно всегда поднимал свой авторитет), находил за что похвалить. Стив сидел рядом и ужасно гордился тем, что это его друг такой крутой и классный. А потом Баки говорил: — Ну ладно, мы со Стивом гулять. И все знали, что гулять они с собой никого не берут, «у них свои дела». Хотя, конечно, никаких «дел» у них не было. Вылазили через окно (Баки спрыгивал, а Стив свисал и неуклюже валился), и они шли на реку. На реке были высокие травы и луга со всякими цветочками, в которых было удобно валяться. И они валялись, и кувыркались, и боролись в шутку — Баки показывал ему всякие приемы, как защищаться. Это иногда было немного неловко, но всегда смешно и интересно, и Стив старался изо всех сил запомнить и повторить приемы, но всегда было так очевидно, что до уровня Баки ему еще как до луны пешком, так красиво и легко у него все они получались. А потом Баки разводил костер, игнорируя все доводы Стива, что тут нельзя, доставал хлеб из своего пайка, или как-то раз даже маршмеллоу (это было настоящим праздником), и они жарили их на костре на веточках, и это было ужасно вкусно. Так, словно ничего лучше в мире не существует. Баки всегда просил показать его рисунки, и был не против, когда Стив рисовал его, и слушал его рассказы о том, что он прочитал. Они спорили про всякие вещи — от того, возможно ли сейчас возвращение динозавров или инопланетное вторжение, до того, может ли быть полезным коммунизм и нужно ли христианство. Кто бы мог знать, что ответы на часть этих вопросов они потом получат в реальной жизни. Стив очень любил эти разговоры. А потом они возвращались к отбою, и он безуспешно пытался скрыть ссадины или солому в волосах, и медсестрички вечно удивлялись, как он, такой послушный и спокойный мальчик…это они не знали, что под кроватью прячется Баки, и Стив такой сосредоточенный просто потому, что изо всех сил старается не выдать свое беспокойство. И что когда всему отделению вырубят свет, они будут хрустеть остатками яблок, накрываясь одним одеялом и прижимаясь друг к другу тощими задницами и пятками. Это было всегда очень привычно, но со временем, когда они подросли, стало и немного волнительно и неловко. Настолько неловко, что он даже старался не думать, почему. Ведь у Баки точно было все нормально. Это просто его почему-то смущала его голая кожа. А где еще ему было спать? Конечно, на кровати со Стивом. Иногда в палате была свободная кровать, и тогда он спал на ней, но это было редко, и никого не удивляло, что они спят вместе. Ему было так тепло и уютно и с ним даже под тесным одеялом на одной кровати, что Стив много раз мечтал, что мама разрешит Баки жить у них, и оформит над ним опеку, чтобы они могли забрать его из гарнизона. И им даже можно было бы не покупать вторую кровать, он всегда мог подвинуться. Стив не может сдержать улыбку и качает головой, думая об этом. Как он был наивен. А все же ему до сих пор тепло и уютно с ним даже под тесным одеялом на одной кровати. С утра иногда он просыпался и понимал, что во сне они повернулись друг к другу, и он лежит у Баки на плече или груди, или Баки закинул на него ноги и руки, так, что не разобрать, где чьи. Или просыпался от того, что Баки пытается встать осторожно, не разбудив его, потому что ему нужно было уходить к подъему в гарнизоне — то есть к шести утра. А до гарнизона ему было идти час пешком. Стив слышит шаги и поворачивается к окну. За ним стоит улыбающийся Барнс. — Баки? Что ты тут делаешь? — Отменили поездку, так что решил сделать сюрприз и рвануть к тебе. Помощь тебе тут не помешает, кажется (он выразительно обводит взглядом заброшенную комнату) — А я вспомнил старые времена. Этот домик напоминает мне… — …оздоровительный центр на Гудзоне. Да, мне тоже это место напомнило, — Баки кладёт руки на подоконник, опираясь на них: — Помню, как ты все время волновался, чтобы мне не дали взбучку за то, что я сбегал к тебе. — Я все равно ждал тебя каждую неделю. — Я знаю. Я ещё и конфеты в столовой тырил, чтобы принести всем. — Балбес, — Стив улыбается. — Тебе же нравилось, — Баки подтягивается и влезает в окно. — Всем нравилось. — Тебе больше всех, — Баки подходит к Стиву, обнимая его. — До сих пор нравится, — Стив трётся щетиной о его подбородок, и целует в уголок губ, — я так мечтал тогда, чтобы мы забрали тебя из Гарнизона к нам. Чтобы тебе не приходилось вставать в шесть каждый раз вместе с солдатами, и чтобы ты все время был рядом. — Я тоже хотел перебраться к тебе, чтобы защищать тебя от всяких идиотов круглосуточно. Ты же был такой… взъерошенный малыш-воробушек. Малыш-воробушек, который то и дело влипает во всякое дерьмо, блин. — Не ругайся, — они обнимают друг друга все крепче, и Стив гладит его по спине. — Эээй, — заглядывает в окно Сэм, — приветики, Баки. Что у вас тут? Незапланированное свидание? Я не помешал? — У нас тут приступ ностальгии по тридцатым. — Ничоси. А я совсем забыл, что вы у нас такие стариканы, — он улыбается, — Ну давайте, тут я не помощник. Если что, зовите. — Ага, — они нехотя отпускают друг друга. — Бааак? — Мм? — А я тебе тогда уже…ну, нравился, да? — Ты мне всегда нравился, — Баки улыбается, потому что этот вопрос в разных вариациях Стив задает ему регулярно. — Что тебе могло нравится, ну вот скажи? Чахлый астматик, по уши погруженный в литературу? — Стив задумчиво мотает головой, — нет, ты у меня все-таки чудо. — Может быть мне нравилось быть героем для тебя? Я приходил, весь из себя такой крутой и классный…а может быть ты казался мне ужасно сильным. Ты реально был чахлый астматик, но я не видел и не знал никого, кто был бы так убежден в собственной правоте, как ты. И кто настолько не готов был уступать никому. — О да, я был тем еще упёртым бараном. — Воробушком, — Баки снимает куртку, кидая ее на стул и ностальгически улыбается. — Балбесом. — Как и я. Так что мы друг друга стоили. — Веник держи, балбес. — Вообще-то я приехал тебе помогать, так что сегодня я твой герой, — Баки дурачится, принимая «героическую позу» с веником, задрав подбородок. — Ты всегда. Всегда мой герой. И балбес. Одно другого не отменяет. И того, что нам надо убраться здесь до обеда — тоже. — Всё-всё, начинаю. Давай с тебя вынести матрасы и отмыть стол, а я полом займусь. — Ладушки. Слушай, а помнишь маршмеллоу? — Еще бы. Я тогда неделю его собирал, его тогда к праздникам завезли, и я неделю после обеда откладывал десерт в сторону, чтобы накормить им Тебя. — Ого. Я не знал. Слушай, это действительно было героически. — А то. — И знаешь что? Это было самое вкусное маршмеллоу в мире. Никогда такого не пробовал больше. — Значит оно того стоило. Пошли на пикник завтра? — Нет, такого уже не будет. — Ну и что. Пошли. Попробуем. — Ладно. Ты все еще можешь уговорить меня на всё, что угодно. — На всё, что угодно? — в глазах Барнса начинают разгораться пошлые огоньки. — Нет, на это не можешь. Не здесь, — Роджерс улыбается. — Ну вот, я только обрадовался… Они продолжают болтать, подначивать и подкалывать друг друга, не переставая приводить в порядок захламлённое помещение, день идёт своим чередом. Сэм, проходя мимо них очередной раз, думает, что хотелось бы и ему когда-нибудь встретить кого-то, с кем он будет так увлеченно болтать и через сто лет знакомства. Баки — о том, что надо будет купить маршмеллоу для завтрашнего пикника. Стив думает, что Баки Барнс лучше любого маршмеллоу.