Малыш

Меропа Гонт, слабая волшебница, почти сквиб, была совершенно уверена, что рождения своего ребёнка она не переживёт. С ней уже случилось всё самое прекрасное, что может быть в жизни. Том, милый прекрасный Том говорил ей о своей любви. Том был магглом, но он был такой, такой!.. Они жили вместе в хорошеньком домике. Том покупал ей красивые новые платья и шляпки. Они ходили в мюзикхолл и в синематограф. Устраивали маленькие пикники. Том обещал, что они вот-вот поженятся. Сразу, как только он получит наследство от тёти Мэри. А потом произошло самое ужасное, что только может случиться с влюблённой девушкой. Том сказал, что должен вернуться к родителям и жениться на Сесилии Ингрем. На Сесилии, а не на Меропе! Меропа плакала и умоляла, но Том был холоден, хотя и слегка смутился. Собрал свои вещи, оставил на столе немного денег, и ушёл навсегда. Меропа была в отчаянии. Из домика пришлось съехать и поселиться в самом дешёвом пансионе. Но и оттуда её выселили, когда стало очевидно, что она беременна. Незамужняя особа! «Какой позор!» — заявила хозяйка пансиона, и выставила вещи Меропы на порог. Задаток не вернула. Меропа ютилась в сущих трущобах до самого Рождества. Но даже там ей стало нечем платить. Бедняжка осталась совсем бездомной, а малыш между тем запросился на свет. Кажется, само Провидение привело женщину в этот час к воротам приюта Вула. Меропа не запомнила самих родов, только непрекращающаяся боль, равнодушный голос врача и сердитый — повитухи. Наконец, ей положили на грудь красного, сморщенного малыша. — Прошу, назовите его Томом! — прошептала Меропа. — Пусть будет Том Марволо Риддл. Позаботьтесь о нем, когда меня не станет. — Размечталась, — проворчала старая повитуха. — Поживешь ещё. Опыт не подвёл повитуху. Ни к вечеру, ни на следующий день Меропа не умерла. А через три дня врач осмотрел её, сказал, что она вполне здорова, и может освободить койку в приютской больнице. Шатаясь от слабости, Меропа надела свое последнее хорошенькое платье (остальные пошли в оплату жилья), старательно причесалась. Жакет, шляпка, чулки и башмаки — это все, что у неё было из земных благ. Ещё — спрятанная в подкладке жакета, по принципу «ну, не выбрасывать же», волшебная палочка. Но чем палочка поможет той, у кого нет магии? Приютская смотрительница, глядя с осуждением, вручила Меропе малыша, закутанного в казённые пелёнки и благотворительное одеялко. Меропа побрела по улице с ребёнком на руках. Вдруг Меропа увидела красивый автомобиль. Такая машина стоила очень дорого — Том рассказывал ей об автомобилях. Шофер открыл лакированную дверцу и подал руку нарядной даме. Та благосклонно кивнула шоферу и направилась в магазин. Меропе показалось, что у дамы доброе лицо. «У богатых людей моему малышу будет лучше.» — подумала Меропа. — «Со мной он просто умрёт от голода, ведь я ничего не умею, и у меня нет ни работы, ни жилья.» Меропа быстро написала карандашом на клочке бумаги: «Прошу Вас, позаботьтесь о малыше. Его зовут Том Марволо Риддл». Сунула записку за край одеяльца. Воспользовавшись тем, что шофёр отошёл в сторону, чтобы полюбезничать с хорошенькой разносчицей, положила живой свёрток на заднее сидение машины. Меропа опомнилась, едва завернув за угол. Кинулась назад, чтобы схватить своего ребёнка, вернуть его себе. Но машины уже не было на месте. Дальше Меропе предстояло идти одной. *** То, что шофер отвлёкся, и не следит за автомобилем, заметила не одна Меропа. Два грабителя увидели, что почти тысяча фунтов оставлена без присмотра посреди улицы, да ещё и снабжена четырьмя колёсами, чтоб этакое богатство удобнее было увезти куда подальше. Один из них — бывший боксер — крепко врезал раззяве-шоферу, второй быстро завертел ручку зажигания. Разносчица взвигнула и пустилась наутек. Пока шофер поднимался на ноги, грабители прыгнули в автомобиль и смылись со скоростью шестьдесят миль в час. Следующую остановку грабители сделали в отвратительном проходном дворе — чтобы убедиться, что за ними не гонятся. Грабители опасались привести «хвост» к своему потайному гаражу, где украденные машины разбирали, перекрашивали, снова собирали, чтобы потом продать клиентам под видом новых. Малыш, который до того мирно спал на заднем сидении, проснулся от таких резких маневров и захныкал. Грабители с минуту недоуменно таращились на неучтенного пассажира. А потом вытащили малыша из машины и, переглянувшись, сунули беднягу за мусорные баки. А сами преспокойно уехали. Воистину, у этих людей нет ни совести, ни сердца! Если прежде они воровали, то теперь сделались убийцами, бросив беспомощного малыша на произвол судьбы. Но, к счастью, судьба смилостивилась над беднягой, явившись в непритязательном облике Бродяги Чарли. Чарли вышел посмотреть, что хорошего найдётся в мусорных баках. Перед Рождеством он как раз здесь нашёл отличное, почти не ношенное пальто, выброшенное каким-то пижоном. Может и в этот раз что-нибудь сыщется? Нашёлся малыш — он проголодался, замёрз, и громким плачем звал маму… Или хоть кого-то, кто сможет позаботиться о нем. Чарли пожалел малыша. Сам Чарли однажды, таким же холодным утром вдруг осознал себя на улице… Он не помнил своей фамилии, не знал, где живёт, у него не было ничего, кроме одежды. Одежда, правда, была новенькая. Так что Чарли пришлось туго, хотя ему тогда было лет двенадцать — считай, взрослый. А у такого крохи нет шансов, если никто не поможет. Чарли бережно поднял малыша, укутал своим шарфом, прижал к себе. Малыш пригрелся и притих. «Что же мне с ним делать?» — подумал Чарли. Для начала он потащил малыша в заведение мадам Фифи, где одно время работал тапером. А что? Там много женщин, а они всяко лучше управляются с младенцами, чем бессемейный молодой парень. Девицы, и впрямь, столпились, заворковали, но суровая мадам разогнала всех, включая Чарли с малышом. Ну, хоть обогреться удалось, и кто-то из девиц сунул Чарли шиллинг. Хорошие деньги! Потом Чарли предложил малыша Толстухе Мэл, бакалейщице. — Куда мне его? — ответила Мелинда. — У меня своих шестеро. — Одним больше, одним меньше… — предположил Чарли. — Может возьмешь? Но Мэл, почему-то, отказалась. Чарли побрел по улице, машинально покачивая малыша на руках. Тот уже сообразил, что жизнь его складывается как-то не так, как должно, и непрерывно хныкал. Чарли зашёл в сквер и попал на митинг суфражисток. — Как ты держишь ребёнка, мужлан! — крикнула одна из этих боевых дамочек. — А вы покажите мне как нужно, — притворился простачком Чарли. Сунул дамочке малыша и попытался смыться. Но не тут-то было. Суфражистки догнали Чарли, окружили, побили зонтиками, и заставили забрать ребёнка. Потом Чарли пытался «забыть» малыша в универсальном магазине, но продавцы вызвали полисмена. Тут уж Чарли сам подхватил малыша и пустился наутек. — Эх, малыш, — сказал Чарли, — никому-то мы с тобой не нужны, кроме полиции. Пойдём домой, малыш. Чарли принёс малыша к себе домой, в крохотную комнатушку под самой крышей. Там было тесно, темновато, но тепло (одна из стен комнатушки была здоровенной кирпичной трубой, идущей прямо из паровой прачечной, расположенной в подвале). По дороге домой Чарли заглянул к молочнице Сью. Рассказал ей душещипательную историю о том, что малыш — потерянный сын герцога Ланкастера, которого скрывают от врагов. Сью была добра сердцем и страсть как любила романтические сказки, так что поохала и вручила Чарли для «юного герцога» бутылочку козьего молока. Дома Чарли первым делом накормил малыша. Тот жадно ел, а потом подтвердил, что пищеварение у него такое же отменное, как и аппетит. Чарли распеленал малыша и положил в корзину, набитую мягким тряпьем. Пока малыш дрыгал свободными от пелёнок ногами, Чарли прополоскал тряпки, развесил вдоль тёплой стены. Потом нашёл свою старую сорочку — без воротника и всю в дырках, и такую же ветхую простыню. Из простыни и сорочки Чарли выкроил пару запасных пелёнок и полдюжины подгузников. Перепеленал малыша и уложил спать в той же корзине. Записка Меропы во время всех сегодняшних приключений потерялась, однако человеку нужно какое-то имя, и Чарли стал называть малыша Джоном. — Джон Ланкастер, чего уж там, — ухмылялся неунывающий Чарли. *** Пять или шесть лет назад, когда Чарли оказался на улице, он помнил только свое имя. Фамилия потерялась из памяти, так же, как имена и лица родителей, адрес дома, где он прежде жил. Смутно помнилась… наверное, нянюшка — добрые руки и голос — то ворчливый, то нежный. Никто его не искал, никому он не был нужен. Потом оказалось, что он умеет читать, писать красивым почерком и бойко рассказывать всякие небылицы. С такими талантами он сумел устроиться продавать газеты, а защищая свой заработок от других уличных мальчишек, узнал о себе, что умеет драться. Тогда же получил своё прозвище — Бродяга. В вестибюле редакции, где мальчики брали газеты на продажу, стояло старенькое разбитое пианино — оказалось, что Чарли может на нем играть. Когда в редакции праздновали канун Рождества, Чарли позвали тапером. Денег заплатили чуть, но хорошо накормили и даже налили имбирного пива — для сугрева и вдохновения. Тут-то и выяснилось, что Чарли недурно поёт песенки — сентиментальные и шутливые. Чарли стал работать тапером — сначала в кабачке на Майл-Энд-роуд, потом у мадам Фифи. И все шло недурно, Чарли даже завёл приличный костюм, и подумывал о том, чтобы переехать из своей комнатенки в пансион для холостяков. Но тут один из клиентов спьяну вообразил, что Чарли — переодетая девчонка, и решительно настаивал, чтобы проверить. Чарли на такое никак был не согласен. Разразился скандал, хорошо, хоть обошлось без полиции. Чарли остался без работы, и, что самое скверное, во время потасовки, Чарли сломали мизинец. Казалось бы, мизинец — что за пустяк. Но в музыканты Чарли теперь не годился. С голодухи Чарли в самом деле переоделся девчонкой и нанялся «в няньки», а на самом деле — «прислугой за все». Впрочем, детишек нянчить тоже приходилось. Потом хозяйка обнаружила, что служанка — парень, и вообразила, что Чарли домогается её старшей дочки. Вот тут пришлось бежать быстро — пока не женили. Сейчас Чарли перебивался совсем уж случайными заработками. Но бросить на произвол судьбы малыша Джона никак не мог.

***

Малыш Джон принёс Чарли удачу. Муж молочницы Сью спьяну сломал себе ногу, так что некому стало развозить по утрам молоко. Сью согласилась взять на эту работу Чарли, часть заработка отдавала ему молоком, а если оставался нераспроданный сыр (хороший ещё, только чуть с плесенью!), то отдавала просто так. На такой кормежке и малыш Джон рос отлично, и сам Чарли поправился, даже мизинец у него совсем зажил, перестал болеть от холода. А потом для Чарли нашлась отличная работа — он стал помогать одному торговцу старьем. Сам мистер Берк, правда, называл себя антикваром, и мечтал о удивительных находках и великосветских аукционах. Находки и впрямь бывали интересные, но мистер Берк не мог получить за них настоящую цену, поскольку торопился продать, чтобы хватило денег на джин. А потом у горе-антиквара с похмелья тряслись руки, и плохо получалось придавать старым вещам вид новых, а новые — состаривать. И вот тут у Чарли обнаружился ещё один талант. Оказалось, что Чарли может не только играть на пианино, но и чинить его, и даже настраивать. Правда, потом оказалось, что это не пианино, а вообще спинет, чуть ли не времен королевы Елизаветы. Когда мистер Берк его продал, то впервые напился не дешёвым джином, а вполне приличным бренди. Но сначала нанял на постоянную работу Чарли, поселил его в своём домике на втором этаже, и насчёт Джона не стал возражать. Так они и зажили. Чарли и мистер Берк разыскивали на дешёвых распродажах, а иногда и вообще на помойках, всякие старинные вещицы. Потом приводили их в товарный вид и перепродавали. На уплату налогов и на хлеб хватало. Джон, который уже в год начал бегать, а к двум — бойко болтать, называл Чарли братцем, а мистера Берка — дядюшка Майк. Дядюшка Майк от такого даже перестал напиваться, чтобы не подавать ребёнку дурной пример — так, не больше пары стаканчиков в праздник, от чего дела у них пошли ещё лучше. Джон тоже немало помогал: подметал в магазинчике и перед крыльцом, любезничал с покупательницами почище Чарли, так, что ни одна не могла устоять, непременно покупали какую-нибудь миленькую вещицу у такого миленького малыша. А ещё Джон относил белье в прачечную, бегал по всяким поручениям, накрывал на стол, и отлично пёк блины — если Чарли заранее приготовил тесто. Однажды Джон принёс домой широкий золотой браслет. На вопрос: «Откуда?», сказал: «Нашел». Чарли украсил браслет кусочками афганской бирюзы, посередине добавил египетского скарабея из слоновой кости и несколько «таинственных символов», срисованных с афиши Британского музея, зазывающей на выставку «Сокровища Каира». Полицейский, который ходил, разыскивал украденный (или потерянный) в магазине браслет миссис Риддл, вещицу, выставленную в витрине, по рисунку и описанию не узнал. Браслет удалось продать очень удачно — даме-медиуму, в качестве «древнего и подлинного амулета жрецов Амона-Ра». В другой раз Джон притащил серебряные часы — брегет. Тоже — нашел. Тут уж Чарли решил побеседовать с воспитанником всёрьез. — Джон, понятное дело, если какой-нибудь богатенький раззява не умеет следить за своими вещами, и теряет их, то мы можем только возблагодарить Провидение за ниспосланные милости. Но мы не воруем. Воровство — верный путь в ад. Вот недавно двое грабителей, которые угоняли автомобили, убили сторожа. Их поймали и повесили. Ты ведь не хочешь попасть на виселицу, Джон, а после — в самое пекло? — Ни в коем случае, братец Чарли! — возмущённо проговорил Джон. — Как ты мог такое обо мне подумать! Я только подбираю потерянное. — И как это у тебя так ловко получается? — покачал головой Чарли. — А вот как, — весело сказал Джон. Под пристальным взглядом Джона запонка на манжете рубашки Чарли вдруг сама собой вывернулась из петли и, тихонечко, без стука, скатилась на пол. — Ты — потерял, я — нашел! — сказал Джон, подбирая вещицу. *** Когда Меропа Гонт поняла, что из-за секундной слабости потеряла своего малыша, то поняла, что теперь ей совсем незачем жить. Она решила пойти к железной дороге и броситься под поезд. На сортировочной станции стоял вагон, в котором в город доставили сено. Его деревянные стенки ещё хранили запах высушенной травы. Меропа почувствовала этот аромат, и вдруг встрепенулась. Вспомнила, как собирала и сушила травы, готовила зелья, чаи и отвары. Да, она — слабая волшебница, но зелья у неё всегда получались отменные. Их даже покупали. Только всё, что ей удавалось заработать, отнимали и пропивали отец и братец. «Не вернусь к ним. Попробую добраться до леса, наберу того, что можно найти зимой. Продам. Найду, где жить. Буду варить зелья. Заработаю. Найду своего малыша, заберу к себе и будем вместе жить.» — так подумала Меропа. Забралась в вагон. Там нашлись джутовые мешки. Меропа спряталась в них и крепко заснула. Обходчики не заметили молодую ведьму, и поезд повёз её на юг. Меропа проснулась от голода и странного ощущения — как будто она силится что-то вспомнить. Поезд остановился у водокачки. Меропа тихонько выбралась из вагона. Вдалеке был виден небольшой лес. От этого леса тянуло магией. Вот оно — это чувство! Меропа вспомнила свою магию! «В самом деле, — подумала Меропа, — а почему мне раньше не пришло в голову уехать куда-нибудь, самой зарабатывать. Как будто меня кто-то напоил зельем тупости». Было, было такое в семейной книге Гонтов, которую Меропа читала, когда была ещё жива мама. Это зелье предназначалось для непокорных рабов и… строптивых женщин. Но ведь отец не мог… Или мог? Братец — тот никогда не готовил зелья. Меропа отбросила бесполезные сейчас мысли, и решительно направилась к лесу. Лес и впрямь оказался магический. Стоило сделать сотню шагов от опушки в чащу, как Меропа нашла кольцо ведьминых зимних опят, потом целебный лишайник, и наконец — свежий, явно только недавно сброшенный, рог единорога. Меропа сложила всё это в корзину, которую сплела из сухой травы. Присела отдохнуть, и вдруг услышала жалобный стон: «Помогите… Больно…». Стон слышался из дуплистого поваленного дерева. Меропа прилегла на сухую траву, заглянула… Трёхголовая змея слабо шевелилась — не могла выбраться из ловушки. Какой-то нерадивый охотник поставил силок на змей, да не проверил. — Потерпи, сейчас вытащу тебя. — прошептала Меропа. — Только ты не кусайся. — Помоги, Говорящая. — отозвалась змея. И только тут Меропа поняла, что к ней вернулся семейный дар — говорить со змеями. Меропа осторожно распутала ловушку. Змея скользнула по рукаву, спряталась под воротником. Сказала: — С тобой останусь. В лесу холодно, опасно. Ловушки. Накорми меня — буду служить. Меропа вытащила из подкладки жакета волшебную палочку. Послушается или не послушается? — Акцио лягушка! — шепнула ведьма со всей силой вернувшийся надежды. Сонная лягушка шлёпнулась ей на плечо и немедленно была проглочена правой головой змеи. — Мышь хочу, — застенчиво сказала змея. — И назови меня. — Я буду звать тебя Рудольф. — решительно сказала Меропа. — Акцио мышь! Аптекарь и хотел бы занизить цены на ингредиенты, принесённые этой странной ведьмой в маггловской одежде, но не решился, когда из её воротника на него пристально посмотрел среднего размера рунеспур. Так что вырученных денег хватило и на еду, и снять комнату в Косом переулке. Работать в больнице Святого Мунго Меропу пригласили тотчас, когда в той же аптеке появилась первая партия зелий, сваренных ведьмой из рода Гонт. Аптекарь пытался настаивать, предложил повысить жалование, но Меропа выбрала больницу. Зельевар Святого Мунго — это статус. Разумеется, вскоре притащился папаша — пьяный, как грязь, и громогласно стал требовать, чтобы дочь перестала его позорить, отдала все денежки и немедленно возвращалась домой. Меропа вызвала его на магическую дуэль, трижды вышвырнула из круга, и торжественно, в присутствии свидетелей объявила себя Независимой Ведьмой рода Гонт. Большую часть заработанных денег Меропа тратила на поиски. Она искала своего мальчика: нанимала сыщиков в маггловском мире, перебрала все магические способы поиска. Ритуал поиска по родственной крови показал, что её ребёнок жив и здоров, но определить точное место, где он находится, не удалось. «Где-то в Лондоне» — слишком неопределенно. Иногда она просто бродила по улицам, в надежде, что судьба сама приведёт её мальчика к ней. Она разговаривала со всеми встречными детишками подходящего возраста, раздавая конфеты и мелкие монетки, чем заслужила заглазное прозвище «Чокнутая благотворительница». Так уж получилось, что Джон с ней ни разу не встретился. Ему было не до того, чтобы попрошайничать — дел полно. *** Однажды Чарли и Джон пробирались узкими улочкам старого Лондона, возвращаясь с очередной распродажи. Одинокую коллекционершу отравила её собственная служанка (видать — за всё хорошее). Наследники нашлись где-то за морем, так что написали стряпчему, чтобы всё добро продать, а денежки положить в банк. Вот и объявили распродажу. Предметы в коллекции оказались действительно редкие, ценные, для Чарли — не по деньгам. Удалось приобрести только одну вещицу — старый серебряный медальон. Такой он был неказистый, темный, едва можно было рассмотреть рисунок — змейку. Чарли бы на него и внимания не обратил, но Джон так и вцепился в руку, шепчет: «Бери!». Ну, взяли. Джон его сразу себе на шею нацепил, под курточку сунул, и ещё рукой прижал. С тем и домой пошли. Вдруг Джон говорит: — Смотри, братец Чарли, какая вывеска смешная! — Что за вывеска? — завертел головой Чарли. — Да вот же! — дёргает братца за руку Джон. Диковинное дело! Так — никакой вывески Чарли не видел. А когда Джон его за руку взял и показал — видит Чарли вывеску «Дырявый котел» и действительно — котёл над входом в паб висит, и вода из дырки в боку того котла льется, а до земли не долетает. — Пойдем, посмотрим — что там, — просит Джон. Пошли. Паб — как паб, публика только одета чуднО. Чарли и Джон следом за одним чудиком прошли на задний двор, увидели, как он палкой какой-то по кирпичам постучал, и арка перед ним открылась. Прошли и в арку. А за аркой — улица, какой они никогда не видели. Дома все такие, что впору Безумному Шляпнику, вывески яркие, одна чудней другой, прохожие в остроконечных шляпах, накидках, в башмаках с пряжками, в полосатых чулках. Чарли и Джон невольно загляделись. Тут их толкнул какой-то тип, наряженый, как судья, только что без парика. Сам толкнул, да ещё и обругал: — Прочь с дороги, грязнокровки! Ну, Чарли ответил, в том смысле, что кое кому не мешало бы прикупить себе хороших манер. Тут грубиян глаза вытаращил и говорит: — Чарльз?! Чарли напрягся. — Сэр, вы меня знаете, а я вас — нет. Тот тип разухмылялся. — Так ты действительно ничего не помнишь, сквиб. А кто это с тобой? Ох!.. Мальчик, ты ведь Гонт? — Я Джон Ланкастер, сэр, — вежливо ответил Джон. — Ну, почти угадал, — ухмыльнулся тип. — Ты пойдёшь со мной, мальчик. Твоя матушка назначила хорошую премию тому, кто сумеет тебя найти. А даже если я не угадал… хотя ты похож на Гонта, как вишенка на вишенку… пригодишься на что-нибудь. — Никуда мальчик с вами не пойдет, — твёрдо сказал Чарли. — А кто мне помешает его забрать? Ты, что ли, сквиб? — с этими словами тип направил на Чарли какую-то палку, похожую на указку. — Конфундус! Мелькнул белый луч, но в Чарли не попал. Джон завопил: — Не смей обижать братца Чарли! — и прыгнул так, как всегда прыгал в драке с более крупным противником, так что белый луч угодил малышу прямо в голову. Джон упал и не шевелился. Тут Чарли метнулся к этому типу, перехватил опасную палку и ударил типа лбом в нос. Тип тоже упал, заливаясь кровью и вопя что-то негодующее. А Чарли от этой странной палки вроде как судорогой прошило и как будто треснули по голове. Перед глазами замелькало: вот он сам ещё маленький, заливается слезами, холодные лица мужчины и женщины (отец и мать), ухмылка пацана, который, похоже, вырос в этого типа (братец Джеймс), нянюшка-домовичка зажимает рот лапками, приговор: «Сквиб!» и… — Переодевайся, мальчишка! Живо! Конфундус! Обливейт! Чарльз Спенсер Поттер (вот и фамилия вспомнилась) машинально сунул волшебную палочку во внутренний карман пиджака и подхватил с мостовой всё ещё бессознательное тело Джона. Крикнул, обращаясь к собравшимся любителям поглазеть: — Доктора! Где здесь можно найти врача или хоть аптекаря? — Я работаю в больнице Мунго. — послышался приятный женский голос. — Пропустите. К Чарли подошла молодая женщина в свободной черной накидке (мантии — вспомнил Чарли) маленькой аккуратной шляпке. — Что произошло? — осведомилась женщина. — Конфундус. Прямо в голову. — крикнул кто-то из толпы. Женщина забормотала что-то на ломаной латыни, отчеркивая каждое слово взмахом своей волшебной палочки. Джон судорожно вздохнул и открыл глаза. — Мама? — неверяще сказал Джон, глядя в лицо женщины. — Мама, где ты была всё это время? — Я потеряла тебя, сынок, потому, что сама потерялась. — был ответ. Я искала тебя. Но мы встретились только чудом. Прошу, не исчезай, останься со мной. Позволь мне заботиться о тебе. — Я сам могу о себе позаботиться. Я уже не малыш. — проворчал шести летний Джон. — Чарли, поставь меня. Чарли поставил Джона на мостовую, но придерживал на плечо, на всякий случай. — Кстати. Кто это сделал? — строго спросила женщина. — Это Джеймс Поттер, мадам, — крикнул кто-то из толпы. — Что, мистер Поттер, вы нашли себе противника по росту? — насмешливо сказала дама. — Да мне самому нос разбили! Паршивый сквиб! — прогундосил мистер Поттер. — Чем болтать — лучше вылечи меня. — Обратитесь в приёмный покой Святого Мунго, — мягко ответила дама. — Там вами займётся дежурный целитель. А сама повернулась к Чарли. — Я — Меропа Гонт, старший зельевар больницы Святого Мунго. — Я — Чарли… В смысле — Чарльз Спенсер Поттер, сквиб и антиквар. — А этот молодой человек?.. — Меня зовут Джон, мадам. — мальчик не любил, когда о нём начинали говорить в третьем лице. — Джон Ланкастер, но это — не настоящая фамилия. — Джентльмены, позвольте пригласить вас в гости. Я думаю, нам всем есть что обсудить. Эти трое многое обсудили, и поплакали (Меропа), и сердились (Джон), и помирились, и решили, что попробуют жить все вместе. Через пару лет Джон сказал: — Да поженитесь вы уже! Я сестрёнку хочу! Или братика. Или обоих сразу. Так что в Хогвартс Джона Ланкастера Гонта (детское прозвище так и оставили вторым именем) провожали всем семейством: мама, папа-братец Чарли и мелкие — близнецы Люк и Люс. Распределяющая Шляпа со всем уважением пыталась отправить юного Гонта на Слизерин. — Не! — не согласился Джон. — Отправляй на Хаффлпаф. Там кухня близко. И Джон Ланкастер Гонт отправился на Хаффлпаф. И прославил себя и свой факультет. Но это — совсем другая история. Конец