7 Дней Лета: Последнее Желание

      ….Представь, что есть ребенок, которого не с кем оставить дома, и его тащат на разные совсем неинтересные ему мероприятия с большим количеством народу. Сам понимаешь, как ему неуютно, потому он стремится забраться куда-нибудь, где его не тронут.              И вот сидит себе этот мальчик, пока не придет в его убежище какой-нибудь. уборщик. Завхоз. Просто случайный человек. И ему невдомек, что у ребенка в голове и почему он там. Первая мысль — сбежал от мамы или шкодит, подвесив ведро или рисуя картинки на казенном кафеле….              На столе возникла пачка сигарет. Я мазнул по ней взглядом, оказался «Космос». Виола коротко вскрыла пачку, достала сигарету. Физрук на миг отвлекся, по джентельменски дал Церновне прикурить. Взял сам, и снова повернулся к окну, мазнув по мне равнодушным взглядом.              — А мальчик и не понимает, почему такая реакция. Он плачет, кричит, вырывается, происходит эмоциональный всплеск. И в конце мероприятия на том же месте обнаруживается совсем другой человек, одетый во что попало, притом не по размеру, с осоловевшим взглядом задающий совершенно неадекватные с точки зрения обычного человека вопросы.              Медсестра вновь затянулась. Саныч все также стоял у окна, делая вид, что созерцает бушующее за окном лето. Несложно представить, что творилось сейчас в голове у этого ГБиста, маскирующегося под обычного непримечательного физрука. Обычный, непримечательный физрук в совершенно обычном пионерлагере, куда из года в год приезжают пионеры, веселятся и смеются, пока…              Пока к воротам лагеря не подъезжает прожаренный солнцем со всех сторон «Лиаз». Пока оттуда не выйдет обыкновенный паренек из очень небедной семьи советских дипломатов. И тогда начинается спектакль. Грандиозный спектакль, предназначенный для одного зрителя.       Для него.       Потому что напополам с Благословением судьбы этот избалованный жизнью паренек несет и Проклятье — каждый раз его глазами, его ушами, его устами говорит, смотрит и слышит совершенно другой человек.       ПСР. Представитель сопряженной реальности.              Я даже не понял, мои ли это мысли — они неслись тихим шелестом, обращаясь в лавину при концентрации на них. Слишком уж невероятно звучало все то, что я услышал в стенах этого медпункта. Но почему-то где-то внутри я понимал, что Виола и Саныч не врут.              И что со мной будет после раскрытия правды? Упакуют в Кащенко? Пустят на опыты? Станут пытать о политических раскладах в стране победившего капитализма?              Девочки… Наверняка все в курсе. Дети в принципе не умеют хранить такие секреты. Славя, разве что, промолчала бы, но… Помощница вожатой, как заместитель какого-нибудь начальника — все про всех знает, всю работу делает, на место патрона периодически посматривает. А остальные? А Лена? А Мику? А… Алиса?              Алиса….              Перед внутренним взором снова возникла рыжая хулиганка-музыкант, с которой я провел большую часть недели.       — К сожалению, мы не знаем откуда это берется, пионер. О природе ПСР нам известно меньше, чем о причинах той же шизофрении. А механизм того, как переносятся некоторые вещи из другой реальности, настолько не изучен, что я и говорить не стану, — голос Виолы вернул меня в реальность.              — По одной из гипотез, которую исследует в том числе и наша уважаемая Виолетта, ПСР проявляется в результате слияния двух факторов — стресса и мелкого возраста. Известно также, что наибольший всплеск таких вот как ты, путешественников, происходит во времена активных боевых действий, — пробасил Саныч, вновь повернувшись к нам. Медсестра неодобрительно посмотрела на него, но промолчала, — Но тогда бы эту дрянь имела бы большая часть населения страны. А это не так, дрыщ.              — Зашибись… — только и сказал я. Ибо было нечего говорить.              Все оказалось так просто, что я даже и не представлял. А может быть моя натура военного, не привыкшего задавать вопросы, все ещё удерживала оборону в моем сознании, старательно не пропуская брешь, проделанную Алисой, и потому я не плакал навзрыд, не требовал объяснений, не смотрел на всех них с ужасом в глазах. Просто принял это, как не прибывший по расписанию автобус в холодный ливень….              — Понимаешь, какое-тут ещё дело, дрыщ. Все эти перемещения несколько…кхм, неприятны для мозгов. Каждый прилет гостя вызывает своего рода вспышку. В школе изучал работу лампочки?              — В армии. Связистом был, — как-то само собой вылезло из меня.              — Боря, не надо, — сказала Виола, пряча сигареты.              — Он все равно уже узнал больше чем положено, — коротко рыкнул Саныч, — Что происходит с лампочкой в конце концов?              — Перегорает, — сказал я.              — И в этом вся беда. Синдром ПСР вызывает разрушение мозга. Сжигает его, словно ток проводку лампочки. Рано или поздно. И тогда человек превращается в овоща.              Доходить до меня стало уже на слове «перегорает».              Значит, это тело, точнее его настоящий хозяин, рано или поздно…сгорит? Станет дебилом в лучшем случае? Или будет до конца своей жизни пускать слюни, глядя на мир остекляневшими глазами, как говорила та женщина на записи?              «Да. Все будет именно так»              Внутренний голос казался бесконечно уставшим. И даже больше — в его голосе отчетливо сквозила безнадежность.              «А где же твои шуточки и штучки про то, как все будет весело?»              «Сложно шутить с тем, что рано или поздно заберет тебя, Семчик. Лучше не трави душу и айда гулять. Солнце ещё высоко».              Мысль обожгла все мое существо, я буквально ощутил, как у меня перехватывает дыхание от страшной догадки.              «Значит… Это ты… Семён Персунов? Настоящий… Хозяин… Тела?»       «Делаешь успехи в дедукции, Шерлок. Как жаль, что я не Ватсон и даже не Мориарти…»              «Да или нет?!»              «А сам как думаешь?»              Внутренний голос наполнился жизнью, теперь он кричал, внутри клокотала злость — видимо мой внутренний помощник оказавшийся вовсе не помощником, завелся от моей тупости.              Я просто смотрел на собравшихся. Мыслей не было.              Хмурый Саныч. Отводящая глаза Виола.              И я, оказавшийся не более чем самозванцем на этом летнем празднике жизни. С красивыми девочками, походами за метров пятьсот от лагеря, и никому не нужными, но старательно изобретаемыми мероприятиями. Точнее, мне не нужные.               Вот…       Значит….        Как….              Перед глазами снова возникли картинки воспоминаний. Обрывки. Превратившиеся в вихрь красок, слов, ощущений и запахов.       Два хлопка. «Макаров». В упор.              Смерть.       Несущийся навстречу спине кафель. Взгляд, устремленный в пошедший трещинами потолок, а на деле куда-то в космос, выше спутников и МКС.       Я умер. Я уже неделю как мертв.              — Однако быть здесь вы подолгу не можете, — снова вынырнул из океана моих дум голос Саныча, — Не знаю с чем это связано, дрыщ. Край — неделя. Потому скоро ты спокойно уйдешь.       Проще говоря вернусь домой. А еще проще — окончательно умру.              Алиса…              Перед глазами возникла рыжая. Понеслись калейдоскопом наши приключения в лагере — ее розыгрыш при нашей первой встрече, наша «воспитательная беседа» около полувзломанной столовой. Игра на гитаре сидя на совершенно пустой сцене.              Музклуб. Я, Алиса и Мику готовимся к сегодняшнему концерту. Двачевская высмеивает мой стиль, пытается исправить. Наконец, я беру нужные аккорды, и Алиса, та самая бунтарка-оторва, которой слова поперек сказать нельзя, улыбается, торопливо прикрываясь рукой, чтобы я не заметил.       Но главное впереди. Наш поцелуй, для отвлечения Катишки. Наверное, это меня и добило.              Того меня, что работает охранником, холодного и нелюдимого меня, живущего в паршивой квартире, ходящего на паршивую работу только ради маленькой кошки.       Того меня, что полгода носился по Питеру, в поисках урода, сбившего мать.       Того меня, что получил два условных срока из-за веры в Справедливость Для Всех.              Простой безрассудный поступок под влиянием эмоций.              И тут я понял то, что ни при каких обстоятельствах не принял бы раньше. Посмеялся бы в лицо тому. Кто донес бы до меня эту мысль, семена которой вложила в мою голову совершенно невозможная в нашем мире ситуация. И… Одна очень непосредственная девочка.              Я не хочу потерять Алису.              Она нужна мне.              Вот только. нужен ли я ей? Конечно, за неделю многое изменилось, и за эту неделю я существенно изменился. Не могу сказать что полностью, но… но должен принать, что одна рыжая пионерка преуспела в моей реабилитации больше, чем пяток специалистов, к которым я в свое время обращался. Но все же…               Как не потерять кого-то, если ты сам тот ещё потеряшка?              Я прошелся. Недалеко, стараясь не приближаться к своим потенциальным визави. Саныч молча курил. Виола смотрела на меня.              — Иногда ПСР действительно уходят, возвращая контроль над телом хозяину, — негромко сказала она. Саныч хмыкнул, показывая, что он не одобряет развитие темы, которую он лично считал исчерпанной.              — Хватит, Виолетта. Не порть парню остатки отдыха. И не рассказывай лишнего. Иди, дыши свежим воздухом, дрыщ, — Он даже отошел в сторону, пропуская.              Я стоял не шевелясь, блуждая глазами. Вот компьютер Виолы, вот шкаф, вот притаившееся на двери медпункта зеркало.              Зеркало!              Я подошел к нему, снова взглянул на сероглазого паренька с каштановыми волосами, мрачно смотрящего на меня из своего зазеркалья. Руки сами собой сжались в кулаки, костяшки резко побелели. В крови сработали древние механизмы и в плазму впрыснулся адреналин.       Значит, я все-таки решился? Не знаю. Но почему-то я сразу понял, что уходить мне не хочется. Тем более, в посмертие.       Пускай этот лагерь и весь этот мир сто раз неправилен, но… Наверное, он все-таки лучше, чем промозглый Питер две тысяча девятнадцатого.       — Итак, если я понял тебя правильно, Виола, — я неожиданно совершенно забыл про этикет, субординацию и прочие нужные только мимолетно понятия, которые нам старательно вбивают еще со школы, как знаменитое «учитель всегда прав», — то есть определенные возможности… К тому чтобы остаться.       Саныч вскинул бровь. Виола задумчиво взглянула на меня, в зубах белела еще одна сигарета.       — Я не стану возвращаться. Там… Я умер.              — Дрыщ… — прошелестел-прогудел Саныч, надвигаясь на меня как медведь, — Тебе тут что, парк аттракционов? Или электричка? Ты хоть понимаешь, что может произойти?              — Боря, а ведь это может быть выходом, — задумчиво сказала Виола, но тут грозный рык физрука обрушился уже на нее:              — Молчать! Это дело государственной важности! ТЫ хоть представляешь себе, что может натворить человек из совершенно чужого нам мира? Какие у него ценности, какие идеалы? Что он сделает здесь, особенно учитывая, что мы не знаем, кем и чем он был у себя? И даже если ничего плохого… Как он будет здесь жить? Наконец, что скажут родители? Это же будет скандал, подобный… — и тут человек-гора проглотил язык. Он не хотел вспоминать историю пятнадцатилетней давности, которую он хранил все это время единолично. Пока сегодня я не влез в его нычку-сейф, потому что Алису услали куда-то помогать. Физрук замер, буравя меня голубыми глазами.              Я понимал Саныча. Он хотел оставить этот темный секрет так глубоко в темноте, насколько это было возможно. Он всего лишь хотел защитить тех, кого любил. Чтобы имя Анны Трофимовой не было перечеркнуто позором нарушения приказов, директив, уставов, предписывающих поступить так или эдак. Они совершенно не учитывают природу человека. Людей нельзя загнать в определенную схему. И именно поэтому совершенно не подготовленный человек отправился в катакомбы за сестрой, которая в свою очередь побежала за девочкой, решившей скормить себя этому нечто, лишь бы только оказавшийся в ненужное время и в ненужном месте любимый братик не остался навсегда в горах Афгана…              Саныч не хотел, чтобы Анну заклеймили позором подведшей товарищей и превысившей свои полномочия. И может даже обвинениями в смерти сестры и девочки, которую обязательно бы спасли специалисты, стоило только позвать их вовремя на помощь.              Он защищал и защищает то, что ему дорого. Свою любовь. И был готов на многое, наверное. Не знаю, насчет убийства, правда такое ему точно не простят, если легенда о местном Семёне-мажоре хотя бы на половину верна. Что же тогда? Запрет до конца смены в подсобке и на цепь посадит? Вся эта ситуация лишь только распаляла меня.       Внутри закипала благородная ярость. Ярость, могущая стать спусковым крючком к величайшей глупости… Или к величайшей победе.       Как далеко можно зайти ради того, кого любишь?       Перед глазами вновь встали те воспоминания, преследовавшие меня снова и снова, в моем мире.       Судебный процесс. Не слишком людно, но все они в форме. Название суда, совершенно не интересное. Что-то зачитывающий военпрок. Скупые вопросы судьи.       — Подсудимый Сычев, вы признаете свою вину?       Даже не помню что ответил. Но отделался условкой. А затем я потерял мать, угасшей в стенах Скворцова-Степанова, будничный доклад врача, похороны. Помню и ее застывший в вечности взгляд с фотографии, хрен знает сколько летней давности.       Она меня не осуждала.       Смотрела, как я вершил справедливость, ища того упыря, сбившего её, скрывала, хоть это и плохо получалось, на обоих моих процессах, куда её привезли вопреки распоряжениям врачей. Просто смотрела, как я превращаю себя в ничто.       Было ли это ошибкой? Был прав или не прав?       Была ли это та любовь, сродни той, что носил в себе Саныч?       Казалось бы, смешно — неудавшийся сержант срочной службы и кэгэбист с неопределенным званием, но явно не узкими полномочиями.       А теперь я снова перед выбором. Прав или не прав?       Не будет ли этот ход сродни тому, что я признаю… Признаю, что Справедливости нет?       Или наоборот — вся эта история — её великий дар, награда за все мои испытания, воздаяние?       — Я готов.       В глазах Саныча и Виолы возникло удивление, впрочем, медсестра довольно быстро успокоилась, а вот Саныч снова нахмурился.       — Если это мой единственный шанс, то я готов.       Я взглянул в зеркало.       — Виола, доставай, — коротко гаркнул Саныч.              «Какой драматизм однако…. Но не пора ли на Землю, друг? Как-то игра затянулась» — голос Семёна прорвался словно из-под земли. Как нельзя некстати.               «Это не игра».               «Чувак… Да ты рехнулся!»               «Возможно».              Я все ещё смотрел в зеркало и видел, как Саныч едва сдерживается, чтобы не наброситься на меня, и его едва держит Виола. Надо же, такая худощавая, а держит такого медведя, что-то пытаясь ему втолковать.              «Ты же даже не знаешь, получится или нет!»              Семён закричал, в его голосе начала сквозить злоба. Но он еще думал, что меня сможет переубедить.              «Зато я буду знать, что сделал все для того, чтобы исправить свои ошибки».              «Да ты просто убьешь меня!»              Теперь в его голосе сквозил откровенный, липкий страх. Он меня боялся.       Когда-то давно я слышал, что музыка при определенных условиях способна показать будущее. Сам никогда не практиковал, но вот подбирать музыку согласно своему эмоциональному состоянию я все же научился.       По медпункту разнеслись первые аккорды одной из старых песен. Впрочем, официального статуса таковой у нее никогда не было — это была неофициальная поделка, которую делают обычно фанаты, дабы увековечить память любимого персонажа или истории.       Веселенькие и бодренькие аккорды сменились сильным мужским голосом, который я слышал когда-то давно, но совершенно не мог его узнать.       Не верь улыбке джедая, зовущего за собой,       Не верь улыбке джедая, зовущего за собой.       Он ведь выиграл тебя, как раба,       И не стал выкупать твою мать,       Потому что ему не нужна       Способность ее понимать.       И она, умирая в песках,       Не посмеет его проклянуть,       И ее обессилевший прах       В твоем сердце поднимет муть.       По крайней мере сейчас слишком уж созвучны слова песни и мои мысли. Не знаю, правда, кто мог бы сделать меня чем-то вроде приза… Возможно, тот самый Великий Демиург, что забавляясь с человеческими судьбами, с легкостью дает одному власть над миром, которую тот обращает в мировой вертеп, а у другого отбирает все за сравнительно небольшую ошибку.       Ты ночами смотрел на звезды       И мечтал их все навестить,       Но не знал, как холоден космос,       И что тебе придется там жить.       Разве что в далеком детстве, где ещё не существует никаких серьезных проблем, и единственная беда — каша с комочками или упавшее на землю мороженое, которое так хотелось съесть. В этом возрасте ещё позволительно думать о космосе, о звездах… В это время позволено мечтать.       А песня уносилась все дальше, и голос продолжал рассказывать мою историю:       Сколько звездных дорог оборвется       На планете Альдераан?       Сколько рыцарей в Храм не вернется?       Да и где он, Джедайский храм?       На это мне нечего было сказать. Рыцарем я ведь и вправду стал… Пускай и метафорично. Вот только не задержался. Меня не ждали чины и медали. Не ждал широкий кабинет или красивые погоны. А уж про храм и говорить нечего. После ухода матери и ссоры с дядей Андреем, я лишился места, которое мог бы назвать домом, став кочевником, не имевшим никакого постоянного места в этом мире. Дом превратился в место для приема пищи, сна и тщетных попыток закрыть пустоту в душе.       Виолетта и Саныч переглядывались, слушая вместе со мной переборы и соло. На их лицах была смесь эмоций, с превалирующим недоумением. Конечно, откуда им, людям процветающего коммунизма, знать о поглощающем чувстве одиночества, с которым так точечно резонирует музыка? Да и про старую историю с красивым и сказочным противостоянием злобной Империи и хороших героических повстанцев, конечно, тоже едва ли им слышать пришлось. Я и сам далеко не фанат… — так, любил в свое время.       Стоп…       Мелодия и не думала кончаться! Хоть я и помнил, что после второго куплета песня должна была закончится, но в этот раз было совершенно не так. Мелодия сделала акустический кульбит, сменив тональность, и молодой голос вновь продолжил рассказывать историю падшего джедая, от чего меня начала бить мелкая дрожь, а по спине пронеслись стада мурашек: Он сказал, что ты избран Силой, Равновесье чтоб в мире вернуть, Верно. Все правда. Значит…       Меня не просто так занесло в мир, где все можно изменить. Ведь попал я не абы куда, а в тело человека, который был в этом мире моей аватарой, клоном, если угодно. Правда, для того мне пришлось умереть, но не это ли есть избранность? Или, быть может через это проходят все, не знаю, я не эзотерик, мне такие тонкости неизвестны. Но…       Может быть это путь к обретению душевного равновесия? Способ отпустить прошлое, просто перейдя в другой мир. Где ничего не было и нет. Или…       Мой взгляд замер.              Или, это шанс на то, чтобы повторить историю пятнадцатилетней давности. В целом, мое искалеченное сознание не слишком большая плата за мир, где не существует никакой аварии. Где нет искалеченного жизнью Семёна Сычева. Где мать если не абсолютно цела, то как минимум жива и ждет сына домой в гости по вечерам и счастлива с отчимом? Но цена — твой отказ от любимой Или темный запретный путь.       Тут все куда более очевидно — если я пожертвую собой, то вероятнее всего больше никогда не увижу Алису. Все то, чему я научился здесь, вся эта маленькая жизнь окажется бессмысленной. Но в первом случае мне не узнать, как именно этот долбанный туман исполнит мой приказ. Создаст ли он нужный мир и буду ли в нем вообще я? Человек или полумашина, Свет и Тьма поселились в душе,       Семен Сычев, старший сержант. Семён Персунов, пионер.       Один — обучен одеваться за сорок пять секунд и оценивает все с тактической целесообразности, механически, словно расчетчик.       Другой — циничный и местами жестокий, скрывающий свои чувства за маской безразличия, потому что никто кроме него не знает, что ему осталось всего ничего. И виноват в этом только он сам…       «Не лезь в мои воспоминания! Не смей!»       Любящий, но его любовь не стоит ничего… На миг я вижу образ. Каштановые волосы, зеленые глаза…       «НЕ-Е-Е-Т!»       Ольга? Так зачем не проходишь ты мимо? Или выбор твой сделан уже?       И вот на это мне нечего сказать.       Я очнулся от музыкальной нирваны. Огляделся, — музыка уже переставала звучать, затухая. Виолетта курила, Саныч молчал.       — Итак… Исходя из вводных данных… — я тяжело дышал, возбуждение ощущалось в каждой клеточке тела, казалось, что сейчас я могу своротить горы, причем поддерживала во мне это состояние смесь из ярости и злости, которые я с трудом мог себе объяснить, потому что примешивалась к этому убойному коктейлю… Надежда?       — У меня есть выбор: остаться или уйти.       Саныч метал на меня полные злости взгляды. Виолетта молча кивнула, опасливо глядя на не в меру беспокойного служителя Советской Родины.              — Мне некуда идти.              Это оказалось несложно признать. Похоже, что я ударными темпами проскочил все «стадии принятия», о которых так любят рассказывать современные психологи. После четкого осознания своей смерти, точнее, потенциального окончательного ухода, мне стало легко. И очень просто.       — Значит, мне ничего не остается…       Взгляд нашел зеркало. И вперился в сумрачное лицо пионера, так похожего на меня. Но оказавшийся вовсе и не мной. Впрочем, если все пройдет хорошо, то этот момент перестанет меня волновать…       — И если мой единственный шанс остаться здесь — это одолеть тебя…       «Не посмеешь!»       — Да будет так. Считай, что я вызываю тебя на дуэль, за это тело. Твоя сила против моей, твоя воля и моя воля. Тот кто останется… Тот и будет прав.       Внезапно тело перестало слушаться, ноги сделались ватными. Я потерял равновесие и упал навзничь. Боли не было. А вот обида — была.              «Ах ты ж сволочь…. Тогда я просто вышибу твой долбанутый разум из себя, как сделал это с тем придурком в прошлом году!»              «Ну, попробуй»              В глазах заблестели искры, я почти перестал ощущать себя человеком. Было похоже, будто я сплю. Но сейчас, я осознавал это. Стены медпункта смешались в калейдоскоп различных цветов, в голове зашумело.              — «ЭТО МОЯ ГОЛОВА!»              В этот момент он ударил. Красная пелена закрыла собой все. А там, где в реальном мире у меня были бы скулы, горела боль.              — ТЫ ДУМАЛ, ЧТО МОЖЕШЬ НАВОДИТЬ ТУТ СВОИ ПОРЯДКИ?!              Сквозь кровавое марево я увидел его. Своего двойника, совсем такого же как в зеркале. Вот только этот Семён был зол, как крещенный черт.              — Какой же ты придурок…. И весь этот сыр-бор из-за одной девки, которую ты неделю знаешь?! — Пионер буквально выплевывал слова, замахнулся.              Ещё удар. Я упал на колени.              — Неудачник. Мусор. Погань. И ты решил, что в этот раз все будет иначе? Думаешь, что не будешь прозябать здесь? Наверняка здесь ты не станешь охранником и не схватишь пулю да?              Ещё удар. Я вскрикнул, едва не упал.              — Здесь не будет твоей мамы, которую сбила машина, верно?              Семен ухмылялся мне злой усмешкой. Он хотел поиздеваться, очевидно.              — Здесь все будет прекрасно, да? Любовь, морковь и тридцать три удовольствия, верно?              Я молчал.              — Давай руку. Так уж и быть, я позволю тебе остаться на остаток времени. Хочу еще посмеяться над твоими проколами. Ну?! — перед моим лицом возникла рука. Почти похожая на мою собственную в семнадцать лет.              — НУ?! — Пионер все больше выходил из себя.              Отступать некуда. Значит я и вправду решился?              Я поднял руку. Пионер улыбнулся.              »….Моя ладонь превратилась в кулак….»              Наши руки почти соприкоснулись….              «Но если есть порох….»              Пальцы начали сгибаться.              »…Дай огня!..»              Мой кулак влетел в торс Семёна. Он явно не ожидал этого, даже отошел на несколько шагов. Пелена рассеялась, и мы оказались на берегу, возле озера. Смутно знакомого озера.              Я почувствовал, что могу встать. В разум вернулась ясность.              — Вот так, — коротко сказал я, завершая куплет из «Кукушки».       Пионер посмотрел на меня. В его серых глазах бушевали злоба, презрение и разочарование.              — Ну что же…              — Я готов, Семён, — снова повторил я, — Так ты принимаешь мой вызов?              — Хах… Ну, если ты так просишь, неудачник, то я поиграю с тобой. Но не говори, что тебя не предупреждали.       *******************************************************       Семён упал на пол с тихим стуком. Виола бросилась к своему пациенту, быстро осмотрела его, — несмотря на то, что под ним лежал кафель, но к счастью, крови не было.       — Что произошло, Виола?! — прорычал Саныч, держа наготове шприц, который он все-таки успел достать.       — Ты же слышал, — тихо вздохнула женщина, — Лучше помоги перенести его на кушетку.       — Давай, а я пока укол сделаю, — Саныч одной рукой перехватил тушку кубинского гостя и потащил его к кушетку, Виола подхватила пионера за ноги.       — Это бесполезно, Боря.       — С чего ты взяла?       — Потому что здесь играет роль не тело, как организм. Он и так без сознания, дополнительное успокоительное не поможет.       — Главное — остановить этого! — Саныч протирал запястье спиртом, замахнулся, метя иглу, как его руку перехватила, точнее, попыталась перехватить Виола.       — Его уже не остановить. Теперь все зависит от того, чем закончиться вся их разборка.       — Разборка? — Саныч шумно выдохнул, снова потянулся за сигаретой.       — Иногда ПСР может силой захватить тело своего хозяина, — кратко объяснила медсестра, — Это своего рода психофиксация, только насильственная. Гость пытается подавить сознание хозяина, а тот сопротивляется.       — Результат?       — Сложно сказать, Боря, Сложно сказать. Нам остается только надеяться. Чт один из них, хотя бы останется.       — Вечно все идет через одно место, — прорычал Саныч, глянул на все еще лежавший в его ладони шприц и с силой швырнул его в угол комнаты.       — Опять инвентарь новый выписывать… — усмехнулась Виола, затягиваясь очередной сигаретой.