Deku in the closet

— Привет, Каччан, — заискивающе улыбается ему Изуку, когда Кацуки открывает платяной шкаф в его собственной комнате.       Бакуго тут же захлопывает дверцу и некоторое время пялится на неё с таким видом, будто та сейчас заговорит. Дверца и шкаф, как ни странно, безмолвствуют.       Кацуки делает глубокий вдох и снова открывает шкаф — на этот раз медленно и осторожно, будто его содержимое может выскочить и укусить его. Изуку всё еще там: стоит во всем своём ботанском великолепии с таким видом, как будто для него совершенно естественно проводить время в чужих шкафах.       Впрочем, может, так и есть?       Деку странный, так что на всякий случай это не стоит исключать.       Да и потом, мало ли, какие у людей могут быть увлечения? Кацуки не осуждает, просто очень хотел бы знать, почему Деку заполз из всех мест именно в его шкаф.       Также он задается вопросом, по каким еще шкафам шныряет задрот и может — только может! — немного надеется, что Деку будет чаще предпочитать именно его комнату. — Еще раз, привет, — говорит тем временем Изуку робко, прижимая к груди свои извечные порядком потрепанные красные ботинки, а потом добавляет вежливо, вероятно пытаясь поддержать светскую беседу: — Ты сегодня хорошо выглядишь, кстати.       Нет, определенно не галлюцинация, отмечает про себя Кацуки. У него в шкафу сидит парень, по которому он тайно сохнет вот уже целую вечность — его сознание до такого просто не додумалось бы.       Кацуки раздумывает о том, чтобы вновь захлопнуть дверь перед его лицом и уйти, в надежде, что Деку потом сам оттуда как-нибудь исчезнет, но…       Во-первых, Кацуки не трус — во всем, что НЕ касается признания своих чувств перед неким зеленоглазым кудряво-пушистым милым придурком, а во-вторых, ему всё еще любопытно, чем Изуку мог заниматься в его шкафу.       Он решает начать с наиболее важных вопросов: — Почему у тебя в руках ботинки? — спрашивает Кацуки невыразительным голосом.       Обеспокоенное лицо Изуку разглаживается, и он ласково посмеивается. — Это? Как-то неудобно было бы стоять здесь в обуви.       Бакуго слегка вздергивает бровь, заставляя Деку смущенно отвести взгляд, прикусывая нижнюю губу. Чертовски мило, думает Кацуки, прежде чем напомнить себе не отвлекаться на задротскую милоту. — Какой вежливый, ты погляди, — насмешливо тянет он. — То есть босиком в чужом шкафу стоять — это значит нормально? — Нет, ты что! — искренне возмущается Изуку. — Босиком тоже нельзя. Я в носках! Они чистые! — говорит он, указывая на упомянутые носки.       Кацуки машинально тоже смотрит вниз. Действительно, чистые. И как-то на удивление даже не в расцветке костюма Всемогущего.       Потом Кацуки вновь переводит взгляд на лицо Изуку и может только качать головой. Ему почти не хочется задавать очевидный вопрос, потому что Деку выглядит так, будто он успешно выкрутился из ситуации и очень этим горд, а гордый и довольный собой задрот — это с некоторых пор его любимое зрелище. — Деку, почему ты тут? — спрашивает он наконец, стараясь смягчить немного голос.       Он почти ненавидит, как тот слегка расстроенно сдувается. — Обещай, что ты не будешь смеяться, — просит Изуку тихо. — Изуку, два важнейших жизненных урока, которые я получил от моей старой карги, гласят: никогда не трогать петуньи в её саду и не давать обещаний, которые всё равно собираешься нарушить. Если ты по-тупому облажался, я собираюсь насладиться этим в полной мере, — отвечает он убийственно честно и без капли колебаний. — Выкладывай, ботан.       Изуку возмущенно вспыхивает, толкает его в грудь и преувеличенно громко топает мимо, грозно размахивая ботинками. Кацуки прячет улыбку, потому что Деку не умеет злиться по-настоящему, по крайней мере, за пределами драк со злодеями. Когда речь не идет о действительно важных вещах и когда он с друзьями, то обычно надувает щеки, как большой глуповатый хомяк, что вызывает у Кацуки какое-то извращенное желание продолжать тыкать и поддевать его всеми возможными способами — просто затем, чтобы взглянуть, что будет дальше.       Изуку тем временем усаживается на кровать и принимается гневно натягивать ботинки. Кацуки прислоняется к письменному столу рядом, наблюдая за ним сверху вниз, и рассеянно думает, что Изуку, похоже, вновь забыл о стрижке. Его волосы отросли настолько, что, когда он сгибал голову, часть падала на глаза, заставляя задрота фыркать и трясти головой, пытаясь отбросить их в сторону.       Глупо и мило.       Сжалившись, он потянулся и придержал их ладонью, тайно наслаждаясь возможностью коснуться его так обыденно и просто. — Спасибо, Каччан, — хмыкает Изуку спустя пару минут, закончив, наконец, возиться с обувью, и посылая ему благодарный теплый взгляд. — Ты настоящий друг!       «Да чтоб тебя, опять он про дружбу», — расстраивается тут же Кацуки, едва не дергая от раздражения его за эти самые волосы.       Ему даже почти стыдно за эту реакцию, потому что он ценит их дружбу, правда, ценит. Дело только в том, что, в отличие от Деку, Кацуки хочет большего. — Ерунда, — отмахивается он. — Не заговаривай мне зубы. Объясняй.       Изуку мнется пару секунд, потом со смирившимся видом выдает: — Я прятался там от Чако. — В моём шкафу? — Ну… я был уверен, что туда она точно не полезет! — Как и в мою комнату в принципе.       Изуку только смеется: причем смеется, паршивец, явно над ним. Мол, глупый-глупый Каччан. — К тебе бы она заглянула в первую очередь! Да и к кому угодно — вот увидишь, наверняка сейчас рыщет по всему общежитию. А вот в твой шкаф бы она ни за что! Ну кому в здравом уме придет в голову залезать туда? — гордо заявляет Изуку, словно придумал нечто гениальное.       Кацуки согласен с ним, по крайней мере, в последнем утверждении. — Ну и почему Круглолицая с такой настойчивостью пытается тебя достать?       Улыбка Изуку падает, и он смущенно смотрит в сторону, и любопытство Кацуки только усиливается. — Деку? — нажимает он немного. — Очако пытается заставить меня пойти на свидание, — отвечает тот несчастным голосом. — А, — отзывается Кацуки многозначительно, чувствуя, как его сердце падает куда-то в район желудка — теперь он жалеет, что вообще спросил.       Значит, снова об этом. Последнее время весь их класс вынужден был наблюдать за тем, как Урарака самовольно назначает себя ответственной за миссию «Устроить личную жизнь Деку!» и с упорством, достойным лучшего применения, пытается его с кем-то свести — и Кацуки ненавидит всё это всей душой.       Блять, всё-таки ему стоило выгнать Изуку, пока еще не было поздно, думает он растерянно. Теперь ему придется со стоическим лицом выслушивать о бурной — очень гетеросексуальной — личной жизни Изуку: прошел всего месяц с тех пор, как тот начал регулярно таскаться по свиданиям с различными девчонками, но Кацуки уже чувствует себя на грани. И, тем не менее, он даже не может ничего сейчас с этим сделать, потому что если он отреагирует и выгонит Деку сейчас, то задрот может что-то заподозрить.       Кацуки делает себе поблажку и поворачивается лицом к столу, начиная перебирать тетради и книги, стараясь не обращать внимания на давящее чувство в глазных яблоках. Нет, он совершенно точно не хочет плакать, его глаза просто немного высохли раньше, а теперь кажутся влажнее, чем обычно.       Только это и ничего больше. — Раз ты такой неудачник и сам не можешь найти себе кого-нибудь, — фыркает Кацуки, тщательно контролируя голос. — Будь, по крайней мере, благодарен, что она возится с тобой. — Ну, знаешь ли! — ворчит Изуку позади него обиженно. — Не все из нас были такими популярными уже в средней школе, что могли буквально чуть ли не каждый день встречаться с новыми девушками!       Кацуки кисло улыбается, довольный тем, что Изуку не может видеть его лица сейчас.       Он никогда ни с кем не встречался: ни в средней школе, ни тем более позднее, но задроту знать об этом не обязательно.       Девчонки действительно цеплялись за него тогда, и он позволял им крутиться возле него, а остальным — делать выводы, потому что это показывало его крутым в глазах одноклассников — в конце концов, он был тогда очень глупым и почти гордился такой вот ерундой. Но правда в том, что он на самом деле так ни с кем и не начал встречаться: у Кацуки тогда просто не было времени на бессмысленные отношения — он был слишком сосредоточен на своих тренировках. В конце концов, ему хотелось не просто попасть в ЮЭЙ, что казалось неизбежным, — Кацуки должен был быть лучшим.       Не то чтобы это было какой-то постыдной тайной, но ему просто не хочется признаваться Изуку во всем сейчас. Почему-то казалось, что это будет звучать жалко. — Я не жаловался, — говорит он вместо этого, подпуская в голос немного самодовольства, прекрасно зная, как звучит со стороны.       Изуку только мычит что-то в ответ, и Кацуки в пятый раз откладывает из стороны в сторону одну и ту же тетрадь. За его спиной доносится шумное сопение Изуку, как будто он часто и раздраженно дышит, и мысли Кацуки вновь сворачивают на опасную территорию. Потому что вот он, Изуку, так близко. И так невообразимо далеко. Как так вообще может быть? Как расстояние, которое выглядит не дальше протянутой руки, может на самом деле быть непреодолимым? — А я вот сейчас жалуюсь, — бормочет Изуку, прерывая его мысли, и Кацуки оборачивается, глядя на него сверху вниз.       Что-то горькое берет над ним верх. — Да? И что же тебя не устраивает, Деку? — хмыкает он, сам осознавая, как на поверхности, едва не вырываясь наружу, звучит кислотное раздражение. — Может быть, они не слишком симпатичные? Цвет не тот, форма не та или еще что не нравится, капризная ты задница?       Глаза Изуку внезапно вспыхивают, в них отражается то же раздражение. — У них не тот пол, Каччан, — резко отвечает он, а затем такая непривычная злость в его чертах сменяется испугом.       Изуку издает тихий стон, пряча лицо в собственных руках, а тело Кацуки застывает, и он может только пялиться на Изуку, не в силах поверить своим ушам. Заметив это, Деку вскакивает и бросается к двери, и Кацуки даже не осознает, что двигается вслед за ним — это неосознанный порыв: Изуку, который только что был рядом, куда-то бежит, и кажется естественным и логичным удержать его рядом, вернуть на место. Кацуки хватает его за руку у самой двери, разворачивает рывком, желая увидеть выражение его лица, но видит только поджатые губы и глаза, уставившиеся в пол. — Это и есть причина? — выдыхает он, слыша волнение в своём голосе, и чудо, что это не заметил Изуку, который, к слову, всё еще молчит.       В других обстоятельствах Кацуки, вероятно, бросился бы в драку — физическую или словесную. Быть может начал бы трясти его, кричать и толкать, давя до тех пор, пока не получит ответ, но… Изуку кажется таким замкнутым, что это сводит его с ума, побуждая быть нехарактерно мягким и осторожным.       Нельзя испортить всё сейчас, когда непреодолимость вдруг сужается до десятков сантиметров. — Изуку, ответь мне, — зовет он едва слышно, мягко и просительно, на грани того, чтобы начать умолять, тщательно пытаясь заглянуть в глаза другому, будто надеясь прочитать ответ хотя бы в них.       Ему кажется, что сердце в груди расширяется в десятки раз и бьётся с такой силой, что гремит в ушах. Робкая надежда поднимает голову, вызывая волнение, потому что он был уверен, что у него нет ни единого шанса!       Пока Деку привлекают только девушки, ему просто не на что надеяться! Но если Изуку сказал правду, это значит… это значит… — Зачем мне врать? — бормочет Изуку хмуро, глядя себе под ноги. — Особенно, когда я и не собирался ничего говорить.       Он пытается вырвать руку, но Кацуки только сжимает хватку — не больно, но крепко, не позволяя вырваться. Ни за что на свете сейчас. — Почему? — спрашивает он с напряжением в голосе. — Что значит «почему»? — Почему ты не собирался говорить мне?       Изуку молчит еще какое-то время, а потом неожиданно хмурость с его лица уходит, и теперь задрот просто выглядит грустным и очень усталым. Почти побежденным. — Каччан, давай просто забудем, что ты слышал это, хорошо? — говорит он примирительно, вновь пытаясь высвободить руку, всё еще отказываясь смотреть в глаза. — Почему, Деку? — продолжает давить Кацуки — настойчивее, чем должен, но не может иначе.       Изуку в отчаянии поджимает губы, пока не выпаливает: — Потому что это ты! Ты! Я… не знал, как ты к этому отнесешься! И ты всегда смотрел только на девушек!       Разум Кацуки на секунду становится пустым и единственное, что он слышит: «Потому что это ты».       Это… просто звучит так по-особенному и многозначительно, что Кацуки чувствует себя почти окрыленным. Словно невидимый барьер, который сдерживал его всё это время, рассыпался, открывая перед ним безграничное чистое белое небо. «Это всё еще ничего не значит, — не вовремя дает о себе знать голос разума. — Это не доказывает, что ему нравишься ты. Только то, что он не мог довериться тебе».       Кацуки должен разобраться во всем, но едва он собирается ответить, как они оба вздрагивают от громкого стука в дверь. — Бакуго-кун? — громко спрашивает Круглолицая с другой стороны. — Ты случайно не видел сегодня Деку?       Изуку рядом с ним вздрагивает.       Черт, он выглядит сейчас таким несчастным и расстроенным, и от одной мысли, что придется отпустить его сейчас, Кацуки делается плохо. Деку явно не готов встречаться сейчас лицом к лицу с Ураракой, и это даже не говоря о том, что Кацуки пока не успел ответить ему и объясниться, и какая-то часть его боится, что если он не сделает это сейчас, то между ним и Изуку вновь что-нибудь испортится.       Недолго думая, Кацуки хватает застывшего Изуку за руку и тащит обратно к своему шкафу. Он открывает дверь и толкает его внутрь, захлопывая дверцы, а потом топает к двери и раскрывает её, яростно глядя на стоящую перед ним девушку.       К сожалению, к третьему курсу его вспышки уже мало на кого производят впечатление, особенно на Очако, которая перестала бояться его еще на первом. — Деку-кун должен был… — начинает она. — Не здесь, — отрезает Кацуки, а потом добавляет, куда более злобно, чем следовало бы. — И, черт возьми, займись своей жизнью уже! Не знаю, пригласи уже Президента на свидание или Лягуху — кто там тебе нравится, только, блять, оставь уже Деку в покое!       Она остается стоять с открытым ртом, когда он захлопывает дверь, но Кацуки не собирается уделять ей больше времени.       Вместо этого он смотрит на шкаф, а потом медленно считает до десяти, пока подходит к нему. Сократив расстояние, он останавливается и кладет руку на дверцу.       Изуку прямо там.       Изуку нравятся парни…       К черту, думает Кацуки, решительно открывает дверь и ныряет внутрь, а потом быстро закрывает её за собой. Его руки отбрасывают несколько вешалок с одеждой, прежде чем добираются до Деку и находят своё место на талии задрота, и Кацуки прижимается к нему, вырывая из Изуку тихий удивленный звук. — Каччан, что ты… — Они смотрели на меня, — делая акцент на первом слове, продолжает он так, будто их никто не прерывал, крепко обвивая более низкого парня руками и поглаживая его спину, бесстыдно пользуясь возможностью быть рядом с Изуку так близко, как никогда раньше. — Они, а не я. Не наоборот. Я никогда… Я не!..       Он опускает голову, втирая лицо в мягкие кудри и глубоко вдыхая приятный цитрусовый запах шампуня Деку. — Что? — звучит вместо этого в темноте ошеломленный голос Изуку. — Слухи, Деку… — бормочет Кацуки немного бессвязно, прижимаясь к нему как можно теснее: такая близость к Изуку мешает ему формулировать связные предложения.       Изуку, вероятно, смущенный, пятится назад, но в тесном пространстве ему некуда бежать, и Кацуки находит, что ему это очень нравится: держать Изуку там, где он не сможет от него уйти, особенно когда он не сопротивляется. Ладони Изуку упираются в его грудь, но не отталкивают: Кацуки знает, что, если бы захотел, Деку мог бы легко не только вытолкнуть его отсюда, но, не моргнув глазом, выбросить в окно.       Но он всё еще здесь. Слушает, позволяет держать его, прикасается к Кацуки сам. Сердце Кацуки находится прямо под теплой ладонью Изуку, и он думает, что задрот, должно быть, может чувствовать, как быстро и неровно бьётся оно под его рукой. — Слухи, — пытается продолжить он тем временем, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя спокойствие — последнее, что он испытывает, — имеют свойство жить своей жизнью. Людям достаточно было увидеть меня на Спортивном Фестивале в нашем первом году, чтобы прицепить ярлык будущего злодея. Они ни черта обо мне не знали, но даже Лига в итоге поверила в эту чушь. И в средней школе мне не пришлось ничего делать, чтобы идиоты вокруг решили, будто я меняю подружек, как перчатки: просто позволить им быть рядом, хотя это даже не было правдой!       Он замолкает, чувствуя внезапную уязвимость от того, что раскрыл слишком много.       Плохо, что он не может видеть Изуку прямо сейчас, отследить реакцию на свои слова, но он может слышать и чувствовать его. Быстрое резкое дыхание со стороны в тесном пространстве звучит особенно громко, и Кацуки может чувствовать его на своем лице и шее. Деку сейчас так близко, что под ладонями Кацуки ощущается дрожь, возникающая в ответ на его слова.       На него накатывает это раздражающее чувство беспомощности. Ему кажется одновременно, что он сказал слишком много — и вместе с тем не сказал ничего: разговоры никогда и не были его сильной стороной! В конце концов, совершенно отчаявшись, Кацуки обращается к тому, что всегда получалось у него лучше всего — он действует.       Изуку издает этот тихий смущенный звук, когда Кацуки слегка сжимает его волосы, заставляя запрокинуть голову, и прижимается к его губам, но отвечает на поцелуй почти мгновенно. Кацуки и сам не замечает, как напряжение покидает его тело, как мир вокруг растворяется, пока он сам купается в этой близости, в тепле чужих губ, в Изуку.       Когда он наконец-то отстраняется, на пару секунд Кацуки почти кажется, что он забыл, как говорить. Слова приходят тихим шепотом: — Если я когда-то и смотрел на кого-то, то это был ты, тупица, — ласково бормочет он, пока Изуку тихо смущенно посмеивается в его объятиях.       Кацуки готов поспорить, что Деку сейчас должно быть восхитительно красный и смущенный, но, судя по тому, как пылают собственные щеки, он и сам едва ли выглядит лучше.       Не то чтобы он жаловался — теперь, когда его руки полны довольного и счастливого задрота, на него накатывает странное чувство удовлетворения: как будто всё наконец-то встало на свои места, обретая окончательное равновесие.       Кацуки не мог бы желать большего.       Ну… разве что, может, наконец-то выйти из этого шкафа?