I promise you and i will see you again

Теплый летний вечер. Джойс сидела у себя, на кухне. Дети где-то играют, ведь уже через считанные дни вещи будут упакованы и их место жительства впервые за долгие годы сменится. Как и место жительства семьи Джойс, в которой теперь числится и Джейн. Детям нужно с лихвой набрать эмоций, чтобы они удерживали их на плаву во время, когда всего этого им будет так не хватать. Байерс переживала из-за этого. Но сильнее она переживала из-за Джима. Как только Джойс словила себя на мысли, что снова прокручивает одну и ту же ужасающую сцену в своей голове, тяжело вздохнула и подперла голову рукой. Не выдержав несносный поток мыслей, она потянулась к шкафчику. К тому самому, к которому обращались в редких случаях. В хороших и в плохих. Просто так туда не заглядывал никто. На полке, гордая и одинокая, возвышалась бутылочка Кьянти. У Джойс невольно сжались губы, когда она вдруг вспоминал, что Хоп все время ошибался, говоря «Чьянти». Ничего другого не было. И Джойс силилась посчитать, когда это кончились все припасы? Но ответ так и не складывался. Разбираться не хотелось. А чего ей хотелось?.. Хотелось взять эту бутылочку Кьянти, пригласить Хоппера. Вместе обсуждать пережитое. Обнять его. Припасть к его большому сильному телу. Чувствовать себя в безопасности. Знать, что сейчас, именно сейчас — все хорошо. Надеяться, что так будет всегда. Обещать. Исполнять. Радовать. Просить прощения за всё. Жить… Хотелось жить, а не выживать. Стоило Джойс ненадолго уйти в себя, её, слава богу, окликнул Джонатан, смотрящий на вино. — Мам? Байерс кивнула головой вверх, как бы спрашивая: «Что?» Сын что-то хотел сказать, но помешкался и промолчал. Он понимал: ей это нужно. Хотя бы немного притупить боль. Забыться, пусть и в алкоголе. Если так маме легче — он не смеет ей мешать. Джонатан утвердительно кивнул. Джойс кивнула в ответ. «Вот и поговорили без слов», — озадаченно подумал про себя Байерс старший. Джойс снова тяжко вздохнула. — Ну, Чьянти, — сказала она, пытаясь не грустить, — делай свое дело. Первый бокал. Второй. «Почему мы ценим, когда теряем?» — укол вины больно впился куда-то под ребра. Третий бокал. — Мама, я дома. — послышался голос Уилла. — Уилл. Мой милый. Привет, зайка. Парень улыбнулся матери. Его взгляд упал на бутылку, и в глазах его тут же промелькнула печаль и скорбь. Уиллу было больно оттого, что было больно его маме. — Мама. — сын подошел к Джойс и обнял её, — Я тебя люблю. Джойс чуть не расплакалась и прижала сына к себе. — И я тебя, — чуть всхлипывая отвечала мама, — Люблю тебя, Уилл, мой милый мальчик. Парень побрел в свою комнату, оставив Джойс со слезами на глазах счастливо улыбаться. Слезы полились рекой. Четвертый бокал. Потянуло в сон. Он окутывал женщину, словно одеяло, укрывал и обволакивал, забирая в царство Морфея. Последний. Пятый бокал. Джойс обессилено упала на диван. А утро наступило так быстро. Непривычно быстро. Даже странно. Байерс поднялась, на удивление даже не ощущая как таковой сильной головной боли, или ещё чего-то. Однако подниматься все же было нелегко. Часы показывали шесть утра. «И угораздило же меня…» — думала Джойс. На улице было неприятно пасмурно. Опустившись в кресло, стоявшее на веранде Байерс закурила. Но на душе становилось все беспокойнее и беспокойнее. Одна сигарета за другой. Их оставалось всего-ничего три штучки, Джойс и понять не успела, когда они кончились. Женщина вынуждена была идти за новым блоком, ведь иного способа успокоиться не находила. Зайдя в продовольственный магазин, в котором, почему-то, продавца не было на своем месте, Джойс ждала и рассматривала вчерашние газеты, лежавшие на полке. В такое ранее время женщина была не одна. Она слышала, что кто-то есть, но не видела. Слышимый, но не видимый, тоже заинтересовался газетами и подошел к полкам. Мысли Байерс все никак не прояснились, напротив — только больше путались, но кое-что начало распутывать клубок размышлений, привлекая ее внимание. Знакомый цвет костюма, видимый в периферийном зрении так часто. Джойс развернулась и обомлела. И так подкашивавшиеся от похмелья ноги совсем перестали её слушаться и чуть ли не стали виной её падения. Она перестала дышать. Казалось, замерла, словно бы став какой-то статуей, произведением искусства, которым велено любоваться. Глаза расширились и источали все эмоции разом, которые взрывом происходили у нее в голове, говоря всё без слов. Байерс встретили таким же восторженным взглядом и нескрываемыми ошеломительными эмоциями. Это был Хоппер. Джойс прижалась к нему, всхлипывая: — Хоп, хоп! Неужели это правда ты… — она не ждала ответа, поверив своим глазам и счастью, которое она испытывала. Безграничное счастье. Всеобъемлющее. Наполняющее. — Джойс… Байерс услышала знакомый до боли в висках голос и судорожно вдохнула, разрыдавшись в грудь Джиму. — Это ты… Это правда ты… Чуть помолчав, чувствуя своими руками тело Хоппера, ощущая его руки на своей спине, она наконец сказала то, что поняла совсем недавно: — Я люблю тебя, Хоп. Ты нужен мне. — Мам! Мама!!! — Черт, что с ней? — Я не знаю! Джонатан, может водой? — Мама… Мама, просыпайся. Что-то зажгло в области головы. От висков — до затылка, и обратно. — Ах! Джойс как ледяной водой окатило. Лед был везде. Особенно в горле. Отдавал болью, скорбью и отчаянием, позволявший только хрипеть и всхлипывать. — Проснулась, Джонатан! — крикнул Уилл, смотря на потерянную Джойс. — Мама, как ты? Как ты, мама? Что случилось? Что произошло? Тебе больно? Может, вызвать скорую? Подбежал Джонатан. — Мама, что с тобой? — Я… — хрипло проговорила Джойс, не находя слов, — Я… сон… Хоп… Мы. Я… — женщина заплакала, не в силах предпринять чего-либо другого. В голове все ещё крутился образ Джима, его руки, ощущение того, что он рядом, которое оборвалось слишком быстро и неожиданно. — Мама… — Джонатан обнял её. Уилл тоже захватил из обоих в объятия. Байерс старший тоже заплакал. За ним Уилл. -Мам… Тебе нужно отпустить. Отпусти. — всхлипывал Джонатан. — Что за сон тебе приснился? Джойс постаралась начать рассказ, и у нее это вышло. С перерывами, но вышло. — Все будет в порядке, мам. Тебе нужно успокоиться. Это просто сон. Сон. Там все ненастоящее. Все хорошо. Джойс заставила себя улыбнуться и снова обняла сыновей. — Спасибо.