Красная лента

      Комнату племянника терзает музыка, басы бьют по тонким стенам и напряженным нервам, девичьему голосу, жалостливо взывающему к своей неразделенной любви, начинает подвывать собака.       Пожалуй, удобно страдать, когда тебе семнадцать. И совершенно некогда этим заниматься, когда тебе в два раза больше.       – Цзинь Лин, я тебе эти колонки сейчас об голову разобью, если ты не убавишь звук! – кажется, ни голос, ни стук не доносятся до упивающегося собственным несчастьем и запершегося изнутри племянника, и тогда дядя добавляет пару ударов ногой. – Цзинь Лин!       Дома становится тихо, на двери остается вмятина, в сердце свербит зияющая пустота.       Цзян Чэн может вернуться к годовому отчету. Когда от утомления цифры двоятся в глазах, не поразмышляешь ни о предательстве, ни о неразделенной любви. Лично ему до этой любви, бессмысленной и бесполезной, вообще дела нет.       Вот только на стене, прямо перед глазами, стоит поднять от монитора взгляд, краснеет лента, дразнящим язычком свисающая с одного из многочисленных дипломов и сертификатов. Шелк ее и цвет – точь-в-точь как лента, которую когда-то вплетал в длинные волосы Вэй Ин.       На смену умолкнувшей музыке приходит постукивание деревянной лопаткой и шкворчание, доносящиеся с кухни.       Трижды в неделю к ним приходит тетушка Ван. По вторникам после ужина она как раз убирается в кабинете. Надо попросить ее, чтобы перевесила диплом.       Цзинь Лин есть отказывается. Точнее, отказывается есть вместе. Стоит Цзян Чэну начать «А-Лин, может, все-таки расскажешь…», как племянник хватает тарелку и торопливо скрывается в комнате.       Дядя хочет попросить прощения, но изо рта вырывается гневное «С собакой погулять не забудь!»       – Это возраст такой… переходный, – миролюбиво произносит тетушка Ван, собирая грязную посуду.       Она так полжизни Цзинь Лина говорит. Когда он уже этот возраст перейдет? А если перейдет, то наверняка в кругленькую сумму обойдутся его походы к психологу.       И почему с этими подростками так? Стоит задать вопрос – говорят, что лезешь к ним в душу, и обижаются. Тактично промолчишь – заявляют, что совершенно не интересуешься их жизнью, и обижаются еще больше.       Тетушка Ван заканчивает с уборкой и садится напротив Цзян Чэна, который все так же рассматривает невидящим взглядом обеденный стол.       – Не корите себя. Мне по секрету А-Лин признался, что он в классе с кем-то хочет подружиться. А ребят такие дела прямо-таки на глазах преображают. Тут в одной семье, которой я тоже по хозяйству помогаю, сынок влюбился в одноклассницу, так мы его не узнаем – и в комнате начал сам прибираться, и мыться, и даже в литературный клуб записался, чтобы с ней чаще видеться.       Цзян Чэн благодарит тетушку Ван за заботу. В конце концов, в ее непростые обязанности входит готовка, уборка, стирка и выслушивание чужих секретов – те аспекты реальной жизни, которым нет ни начала, ни конца.       А про себя думает о том, что же все-таки хуже – мыться из-под палки или отчаянно полюбить.       Помощница по дому прощается и уходит. Цзинь Лин отправляется гулять с собакой. Цзян Чэн остается один. Будучи наедине, он решает взяться за то унизительное и постыдное дело, которому можешь предаться только тогда, кого дома никого нет, – просмотру чужих соцсетей.       Так-то он терпеть не может людей с демонстративным типом психики, которым вечно необходимо выставлять напоказ каждый свой шаг. Особенно таких, как его сводный братец, который даже снимок толково подписать не в состоянии. Минимум в двух тегах – неправильные иероглифы.       На сделанной на телефон и щедро приправленной фильтрами фотографии – безоблачное небо и такое же безоблачное выражение на глуповатом лице Вэй Ина. Лань Чжань стоит рядом с абсолютно непроницаемым взглядом. Замени в редакторе небо и море на однотонные стены и пририсуй костюм к голому торсу – выйдет безукоризненное фото на паспорт.       Вэй Ин все-таки подстригся. Точнее, сделал это во второй раз и с чужой помощью.       Цзян Чэн тогда вернулся домой и услышал странные звуки, доносящиеся из спальни. Свист, щелчок. Свист, щелчок. Только пряди безжизненно и бесшумно падали на расстеленную на полу простыню.       – Лань Чжань сказал, что эти лохмы неопрятно выглядят, – объяснил Вэй Усянь застывшему в дверях Цзян Чэну.       – Я тебе давно об этом твержу. Сколько можно уже терпеть эти волосы, вечно достаю их то из тарелки, то из штанов!       Под негодование слетела последняя мертвая прядь.       – Как я выгляжу?       – Как беспризорник. Запишись в салон, пусть тебя человек с руками приведет в приличный вид.       – Ну, – хлопнул себя по коленям братец, – Это уже будет в другом городе! А то и в другой стране!       – Вы все же уезжаете?       – Да.       На следующее утро дом опустел. Красная лента полетела в мусорное ведро.       Когда Цзинь Лину было около трех лет, у него началось то, что домашние в шутку прозвали «мусорным периодом». Малыш отчаянно не желал расставаться ни с коробкой из-под молока, если там был нарисован домик, ни с банкой из-под детского питания с собачкой на крышке. У Цзян Чэна ушло немало усилий на то, чтобы все красивое, блестящее, но уже не нужное отправлялось обратно в мусорное ведро, а внимание племянника переключалось на что-то другое.       Кто бы знал, что столько лет спустя дядя опустится до подобного сам. Ленту тайком извлекли из мусора, отряхнули от прилипших волос, аккуратно сложили и спрятали в жестяную коробочку. Коробочку убрали в пакет, пакет – в сумку, сумку – в угол шкафа. Технически мусор никому не принадлежал, однако Цзян Чэн каждый раз, открывая шкаф и натыкаясь взглядом на ту самую сумку, чувствовал себя самым бессовестным вором.       – Ну и дурак же ты, – произносит он.       К кому он обращается – к себе за постыдную привычку или Вэй Ину, который даже свое имя без ошибки не может написать, – неясно.       Стены опустевшего дома давят. Цзян Чэн наспех одевается и отправляется на набережную.       Стоит проехать чуть дальше облагороженной и заполненной гуляющими территории, как можно оказаться среди раскрошенных бетонных плит, хлипкого железного бортика над кромкой воды и антрацитовой неприветливой реки, глухо отражающей затянутое тучами небо.       Вид на водоем неуютный и тревожный. Это там, у Вэй Ина с его обожаемым Лань Чжанем отныне только солнце, небо и искрящиеся пушистые волны. Здесь уже идет снег вперемешку с дождем, здесь ненасытным потоком движется река. Ее тьма и глубина резонируют с тьмой, скрытой в глубине души. Цзян Чэну не становится ни спокойнее, ни легче. Просто, как данность, возникает осознание того, что он не один.       «Если узнаю, что ты куришь, легкие наизнанку выверну, понял меня?» – предупредил он как-то племянника.       Пепел растворяется в воздухе, не долетая до поверхности воды.       Братья выросли там, где водоемов было больше, чем земли. Однажды Вэй Ин, заигравшись на глубине, начал тонуть, а Цзян Чэн его спас. Испугавшийся братец вместо благодарности с ревом и криками «А Чэнчэн щипается-а-а!» побежал к Цзян Фэнмяню. Ну и влетело же в тот день Цзян Чэну от отца!       – Надо было тебя тогда в речке оставить.       ***       – Можно я сегодня после школы кое-кого приглашу? – вдруг осторожно спрашивает Цзинь Лин за завтраком.       От вчерашней наглости и непокорности ни следа.       – Музыку слушать? – усмехается Цзян Чэн.       – Проект для школы делать. Ну, мы тихо будем, правда.       Племянник задумывается о чем-то, кроша на кусочки тост, и добавляет:       – Хотя ладно, не надо.       – Так ты приглашаешь гостей или не приглашаешь? – вспыхивает Цзян Чэн. Морочат тут голову своей неопределенностью с самого утра.       – Не знаю. Сегодня спрошу. Вообще он… нормальный. Недавно к нам перевелся. Все сразу, конечно же, принялись мозги ему промывать на тему того, какой я придурок. Короче, забей.       – Ладно… – растерянно отвечает Цзян Чэн.       Это тетушка Ван его так учит: в непонятных ситуациях с юным племянником как можно миролюбивее произносить «ладно», «понятно», «хорошо».       – Как думаешь, он не испугается собаки? – внезапно интересуется Цзинь Лин.       – Скорее, испугается вмятины в двери, – хмыкает в кружку Цзян Чэн.       ***       У одноклассника Цзинь Лина куртка белая. И шарф с перчатками тоже белые. Даже ботинки белые. На улице лило всю ночь, а эти ботинки выглядят так, словно их только что с витрины сняли. Только брюки темно-синие: такого уж цвета школьная форма.       – Ну это… в общем, Лань Сычжуй. Мы теперь в одном классе, – смущенно представляет нового друга племянник.       У Сычжуя не только одежда чистая и светлая – весь его облик пропитан светом и чистотой. Взгляд серьезный и ясный, руки протягивают упакованные в контейнер мандарины. Такие люди обычно не прислушиваются к тем, кто говорит за чужой спиной гадости… ведь так?       – Там еще к чаю есть… – почему-то сам начинает смущаться Цзян Чэн, но Цзинь Лин его перебивает:       – Дядя, мы уже после школы поели! Сычжуй, пойдем! Фея, фу! Ты это не будешь, это не тебе!       «После школы поели» – это наверняка о какой-нибудь ерунде типа чипсов или мороженого. Однако Цзян Чэн не спорит. Относит фрукты на кухню под любопытные и жалостливые взгляды собаки и возвращается к себе в кабинет за работу.       Тетушка Ван все-таки перевесила куда-то тот назойливый диплом, и взгляд упирается в непривычную пустоту.       В кабинете становится уныло и душно. Цзян Чэн переносит ноутбук в гостиную, где больше воздуха и света. Наконец-то светит тусклое и скудное, но все же долгожданное после дождя солнце. Его лучи отражаются от отполированных ручек шкафа. В углу шкафа лежит сумка. В сумке – пакет с жестяной коробочкой. На дне коробочки покоится свернувшаяся змейкой красная лента. Порой хочется вынуть ее и крепко приложить к губам. Когда-то так же крепко он поочередно прижимал к губам руки Вэй Ина, а тот обещал, что всегда будет рядом.       Что ж. Обещания забываются, люди уезжают, воспоминания чахнут в коробках в дальнем углу шкафа.       Цзян Чэн уже не смотрит на цифры, но в глазах снова рябит.       Из размышлений его вытягивает взрыв смеха за дверью и тут же испуганное «Ой, потише, там дядя работает!» Смех сменяют едва слышимые щелчки по кнопкам и звуки приставки.       – Проект для школы они делают, как же, – усмехается Цзян Чэн.       Легко быть счастливым, когда тебе семнадцать. И немного сложнее, когда тебе в два раза больше.