Мне свойственно дышать твоим воздухом

Чимин наваливается на Юнги всем своим весом и прижимает его к кровати. Потрепанные временем доски издают неприятный скрип, заставляя обоих рассмеяться. Юнги проводит своими пальцами по талии Чимина, задирая его футболку всё выше и выше, покрывая его кожу переплетением мурашек, пока парень не начинает фырчать, ворочаясь и пытаясь скинуть с себя настойчивые руки. Юнги улыбается. Он чувствует счастье. Такое сильное, что иногда это вызывает боль в районе сердца. — На фотках всё выглядело получше, — мычит Чимин куда-то в грудь Юнги, цепляя зубами его футболку. — Согласен, и занавески другие были. Юнги обводит глазами маленькую комнатку номера, замечает потертости на желтых обоях и серые пятна на повидавшей жизнь бежевой занавеске. — Ну, — Чимин приподнимает голову, упираясь подбородком в грудь Юнги и принимаясь сверлить его нежным взглядом, — зато недорого. Юнги решает промолчать. Это в самом деле преимущество, но гордость все еще не позволяет ему в полной мере отпустить мысль, что он не постарался больше, не выбил дополнительные смены и не отложил побольше денег на лучшее место, чем этот захудалый отель. Чимин снова ворочается. Юнги хрипит от боли, когда парень упирается локтем прямо ему в живот, а тот в ответ только сдавленно смеется, с трудом усаживаясь на его бедрах. Он ведет ленивым взглядом по периметру всей комнаты и медленно выпускает воздух из легких. Юнги думает, что, наверное, Чимин устал. Шестичасовой перелет в экономе был не самым лучшим приключением. Он хочет предложить принять ванну и лечь спать. Хотя бы на несколько часов. Или, может быть, сходить перекусить куда-нибудь поблизости, выпить по стакану пива и уже потом вернуться в номер и лечь спать. Он подвисает в мыслях, пока Чимин снова не наваливается ему на грудь, начиная оставлять влажные поцелуи на теплой коже то тут, то там. Юнги прикрывает глаза. Он чувствует любовь. Может потрогать ее пальцами, увидеть, нарисовать, если потребуется. Чимин дарит ее до безобразия много, и Юнги всегда отдает столько же в ответ. — Я переживаю за Тэхена, — тянет Чимин, когда окончательно успокаивается в своих передвижениях. — Он всё еще расстроен? — тихим голосом спрашивает Юнги. — Он в отчаянии. Угрожает, что впадет в депрессию, если не придумает, чем отвлечь себя. Юнги знает о том, что их друг совсем недавно получил статус «брошенного одиночки». А еще знает, что к черту ему не сдался тот придурок, который его бросил. — Знаешь, если что-то исчерпывает себя, оно должно заканчиваться. Это нормально. — Я боюсь такого. — Ты часто тревожишься, милый, — Юнги принимается перебирать его волосы, массируя кожу головы. — Я понимаю твои чувства, но не хочу разделять. Я постоянно хочу сделать всё возможное, чтобы их никогда не было в твоей милой голове. — Ты уже делаешь больше возможного. Они нежатся в кровати еще какое-то время, пока Чимин не выбирает тот план действий, который включает в себя еду, и, в принципе, Юнги не удивлен. Он накидывает на плечи светлую рубашку, забитую голубыми цветочными узорами, и мягкие шорты. Ощущать тепло в зимний месяц похоже на райское наслаждение из известной рекламы, а когда к этому добавляются тихие реплики Чимина на фоне, ему хочется остаться в этом состоянии навечно. Он чувствует себя цельным, ярко живущим, любимым. Невероятно. — Я хочу курочку карри, — бубнит Чимин, стоя перед зеркалом и оценивая, как новая бежевая панамка смотрится на его голове. — Неплохо, да? — он не ждет ответа и сразу продолжает: — Я читал, что здесь всё подряд делают с карри. — Мгм, потому что это самая яркая приправа. Знаешь, вроде выбери любое мясо, приготовь как угодно, добавь карри, и всё равно это будет вкусно. — Хочешь сказать, что она самая вкусная в мире? — Чимин аккуратно присаживается на деревянную тумбочку, устав ждать, пока Юнги зашнурует конверсы. — Самая яркая. Она перебивает вкус любого мяса. Вкус вообще чего угодно. — Обидно. — Всё еще хочешь курочку? — Да. — Тогда найдем самую вкусную. Пошли. Юнги приближается к Чимину, помогает ему подняться на ноги и утягивает из номера. Улицы забиты людьми. Юнги уже видел какую-то часть окружающих их отель районов, пока они ехали до нужного места на такси, но теперь он в полной мере ощущает весь шум и суматоху этого места. В переулке, который особенно забит мелкими ресторанчиками и кафешками, проезжая часть как таковая вообще отсутствует, но местные на шумных мотоциклах продолжают метаться среди прохожих. Юнги обнимает Чимина за талию, прижимая к своему боку, и внимательно следит за тем, чтобы парень никуда не врезался и не попал ни под чьи колеса. — Смотри, как мило, — Чимину приходится почти кричать, чтобы перебить шумные разговоры толпы. Юнги следит за его взглядом и замечает цветастый островок со всеми возможными видами мороженого. На переливающейся вывеске кривовато нарисована морда мопса, а название магазина, кажется, отсылается к имени собаки. Юнги хмурит брови, Чимин замечает это и сразу тыкает пальцем куда-то ниже. — Там, смотри, — снова кричит он, и только теперь Юнги замечает. Та самая собачка мельтешит под прилавком, сопровождая свои передвижения мелким тявканьем. Глаза Чимина светятся, когда он смотрит на это, и, хоть Юнги и не видит в этом ничего слишком милого, он не может сдержать порыва прижаться губами к теплому виску парня. Тот смеется в ответ и фыркает на то, что Юнги потревожил его панамку, заставляя ее скатиться в сторону. — Хочешь мопса? — спрашивает Юнги. Он помнит их тихую договоренность завести небольшого щенка и знает, что Чимин уже около месяца присматривается к разным породам. — М-м, нет, — тянет он. — Они слишком шумные. — Мне кажется, это мило, — Юнги улыбается, замечая, с каким важным видом Чимин хмурит брови. Так, будто он профессор зоологии, а старший — глупый ученик. — Ты поменяешь свое мнение, если поживешь с ним недельку-другую. Они движутся вперед еще какое-то время, просматривают уличные меню то тут, то там. Юнги старается не смотреть на цены, решает отпустить эти загоны хотя бы на время отпуска, но с легкостью замечает, что Чимин морщит нос и говорит «точно невкусно» именно там, где цены выше тех, что они обычно могут себе позволить. — Кажется, здесь неплохо, — мычит Юнги, перелистывая несколько страниц на выставленной на улицу стойке с меню. — И курица есть. Чимин с интересом бежит глазами от одного блюда к другому, а после заминается. Бросает короткий взгляд на Юнги, не находит на его лице ничего кроме короткой улыбки и, наконец, кивает. Они измазываются в карри до ужаса, и Юнги не понимает, как это может выглядеть одновременно и отвратительно, и мило. Чимин громко смеется, пока показывает, какую чушь Тэхен и Чонгук пишут в их общем чате, а потом так же громко возмущается по поводу того, что им не дали достаточное количество салфеток. — За такие-то деньги, ну правда! — его губы надуваются, а нос морщится в недовольстве. — Но ведь было вкусно, скажи? — Юнги достает последний белый квадратик из салфетницы и тянется им к лицу парня, мягко вытирая последнее пятнышко на щеке. — Да, мне понравилось, — и его глаза теряются в смущенной улыбке. Чимин быстро устает. Почти постоянно, и Юнги уже привык к этому. Он даже с легкостью замечает, когда именно это происходит. В такие моменты их шаг замедляется, а сам парень становится менее улыбчивым и разговорчивым. Он всё еще отвечает на вопросы Юнги, но редко обращает внимание на что-то вокруг них, чаще смотрит себе под ноги и поджимает губы. — Пойдем домой? — спрашивает Юнги, и Чимин впервые за последние несколько минут резво кивает. Сколько бы раз Юнги ни просил его сразу говорить о своей усталости, он все равно продолжает упрямиться и выжимать из себя все силы, только бы, как он думает, не напрягать никого вокруг своими проблемами. Они возвращаются в номер, когда все близлежащие улочки уже забиваются знатно подвыпившими туристами. Юнги чувствует легкую головную боль. Ему кажется, что этот день длился целую вечность, и он в мягкой усталости нарушает медлительную вечернюю чистку зубов Чимина, заходя в небольшую ванную и становясь позади него. Они всего раз пересекаются глазами через зеркало, а после Юнги опускает голову на плечо сонного парня и трётся носом о шершавую ткань его пижамной рубашки. Он слышит тихий смех Чимина на фоне и сам тоже улыбается. Чувство бесконечного спокойствия заполняет все шестнадцать квадратных метров их номера. Это ощущается как теплый вакуум. Юнги не хочет его покидать. — Не болит? — спрашивает он, когда Чимин выключает воду и ставит белую щетку в прозрачный стакан. Ему приходится отстраниться от чужого плеча, потому что Чимин поворачивается к нему лицом и обхватывает его красные щеки своими ладошками. Заставляет их приблизиться друг к другу, посмотреть друг другу в глаза, а потом игриво фыркает. — Всё хорошо, не переживай. Его голос кажется Юнги таким нежным среди всего течения их жизни в этом дне, что он не сдерживает своё желание прижаться к чужим губам. Никто не берет на себя инициативу углубить этот поцелуй, распалить его, довести до горячих прикосновений или тяжелого дыхания. Нет. Они так сильно устали, что просто ласкают друг друга минуту или две, а после Чимин выскальзывает из ванной, оставляя Юнги наедине с зубной пастой и отражением в зеркале. Кажется, именно этого они оба и хотели. Раньше Юнги боялся говорить за них двоих, всегда опасался, что, может быть, Чимин не разделяет с ним каких-то эмоций. Может, это только сам Юнги чувствует себя прекрасно, а человек рядом с ним не так уж и доволен, но спустя долгие четыре года их отношений, спустя все взлеты и падения — особенно падения — Юнги понимает, что они читают друг друга как раскрытую книгу. Да даже не просто раскрытую, а исписанную фломастерами и исклеенную стикерами с пометками. Они хотели этого. Им это было нужно. Отсутствие рабочей суеты, тренировок и занятий. Отсутствие постоянных мыслей о том, чтобы всё успеть и найти в этом во всём время друг на друга. Отсутствие лишних людей в череде дней. Последнее Юнги как раз таки оставляет только себе. Его жадность временами не знает границ, и он, честно, рад, что у Чимина есть глубоко поддерживающие его друзья, но, когда эти друзья забирают у него Чимина на те жалкие часы, которые есть у них двоих за целую неделю, он хочет перегрызть им глотки. Жестоко, но правда. Всех этих проблем здесь нет. Вот что действительно прекрасно. И впервые за последние несколько месяцев утро становится обедом, а бесконечные сборы на работу сменяются на теплоту чужого тела. Юнги кажется, что он не ощущал этого вечность. Он просыпается первым. Щурит глаза под солнечными лучами, грязно заполняющими комнату через серое окно. Чувствует вес в своих руках, жар, чужое дыхание. Шире открывает глаза и видит ворох светлых волос Чимина прямо перед своим носом. Ему хочется улыбнуться, и он улыбается. Хочется, и делает. Совсем несложно. — Чимин, — Юнги хрипло выдыхает и сразу хочет прочистить горло, но сдерживает это, чтобы не напугать парня. Он одновременно хочет и не хочет его будить. Ему не выбраться из кровати, пока он не скинет с себя родное тело, и не заснуть снова, потому что внутренние часы работают по расписанию. По привычке он просто повторяет чужое имя и ждет, пока Чимин скатится в сторону, открывая ему путь. И только потом вспоминает, что расписания здесь никакого и нет. — Сколько время? — подает голос Чимин, опаляя голую грудь Юнги горячим дыханием. Сдвигается сразу после своих слов, щекочет волосами нос Юнги, перемещает руку на шею, крепче запутывается ногами. — Не знаю, — Юнги улыбается. — М-м, — и это всё, на что его хватает. Как бы Юнги ни хотелось остаться так подольше, ему всё-таки приходится сдвинуть Чимина с себя. Он делает это быстро, одним рывком освобождает себя от приятных оков и спустя всего мгновение уже смотрит на обнимающего подушку вместо него самого Чимина. Нежность. Нужность. Он не знает, что правильней. В этом хрупком и познавшем много бед теле сочетаются все существительные и прилагательные. — Родной, — не сдерживается Юнги на выдохе. Его голос не подает себя. Только дыхание и шепот, и он уверен, что не разбудил этим Чимина, но в легком порыве оставляет поцелуй в уголке его губ и только потом встает с кровати. В их оплаченном пакете нет завтраков, обедов или ужинов, а в номере нет кухни, и Юнги рассматривает варианты, где бы им поесть, пока чистит зубы. Он знает, что Чимин не проспит долго без него, и так и происходит. Он успевает только умыться, раскидать часть вещей по не внушающим доверия полкам шкафа и решить, что ему надеть сегодня, когда Чимин сонным цыпленком садится на кровати. — Проснулся? — бросает Юнги, снова возвращаясь к чемодану. Он сидит прямо на полу и двигает вещи с места на место, отбирая самое важное. — Я уже просыпался, да? — Чимин скомканно трет глаза и убирает волосы с лица. — Или мне это приснилось… — У нас был сумасшедший диалог. — М? — Я попросил тебя проснуться, а ты сказал, что ничего и никогда не прервет твой сон, даже мои просьбы, — Юнги чувствует чужой хмурый взгляд и продолжает: — И сказал, что я вообще тебе не сдался. Оттолкнул меня и обнял подушку. Это было обидно, знаешь? Он продолжает ритмично перемешивать вещи с места на место, пытаясь заполнить образовавшуюся паузу и не засмеяться. Чимин молчит долго и заканчивает не словами, а брошенной прямо в голову Юнги подушкой. — Ну конечно, — язвит он сразу после точного броска и с наиважнейшим видом уходит в ванную. Юнги тихо смеется, закрывая чемодан. Сложно. Юнги слышал это сотни раз. В вопросах о Чимине, в утверждениях о Чимине, в репликах родных и близких. Все почему-то так сильно уверены в том, что Юнги сложно, что всегда забывают спросить его самого, так ли это. Юнги вот никогда не было тяжело или трудно. Да, бывали критические моменты, но они есть всегда. Может, его характер слишком уж спокойный, а может, он слишком любит Чимина. Но ему никогда не было сложно. Грустно, больно — да. Но не сложно. — Знаешь, так бесит, что, чтобы завязать эти дебильные шнурки, надо почти сесть на шпагат. Юнги отводит эту реплику на фоновое прослушивание. Чимин не в духе. У него возникли проблемы в душе, и пришлось звать Юнги на помощь. У него вдруг свело пальцы на ноге прямо во время переодевания, и Юнги пришлось делать ему массаж. А теперь он не смог справиться со шнурками. Одно на другое, и вот его недовольство уже не перебить никаким теплом, а потому Юнги просто пропускает это мимо ушей. Пройдет. Он сидит на полу перед Чимином, занявшим тумбочку в коридоре, и шнурует его кеды. — И правда, ведь есть же тапочки, есть куча обуви без этой шнуровки, но я взял только такие, — он негодует, ударяет сам себя ладонью по ноге. — Идиот, — его голос переходит в шипение. Юнги ненавидит, когда Чимин обзывает сам себя, а потому уже не может слушать это всё в фоновом режиме. — Перестань, — бросает он. — Мне не сложно помочь. Ты же знаешь. — А если бы тебя не было? Ну всё. Лучше Юнги всё-таки помолчать. Он знает эту песню. Если бы его не было, если бы он был один, если бы некому было помочь… То он бы был беспомощным червяком. Юнги злится. Не сильно и не на Чимина. Скорее на эту несправедливость. Иметь такие проблемы от рождения сложно, но привычно. Иметь такие проблемы в моменте после яркой и вседозволенной жизни — озлобленно, противно и тревожно. Юнги это понимает, а потому молча зашнуровывает не свои кеды. Они идут по новому маршруту. Легкий спуск с горы. Ужасно красивый вид. Чимин теплеет наравне с погодой. Солнце встает в зенит и палит достаточно сильно, чтобы они оба надели кепки и сделали остановку для полюбовного деления крема от загара. Их разговоры плавно сменяются от молчания со стороны Юнги и гневных тирад со стороны Чимина до обсуждений, почему местные дома такие плоские, но продолговатые. Они приходят к выводу, что так проще поддерживать тепло во всём доме, и двигаются дальше, держась друг за друга одними только пальцами рук. Ближе к нужному месту людей вокруг становится всё больше и больше, и Юнги решает притянуть Чимина к себе. Возможно, он делает это не слишком аккуратно или же сам парень не ожидает, что его вдруг потянут в сторону. Он коротко дергается и спотыкается на ровном месте, но Юнги успевает вовремя обхватить его предплечье своими пальцами и помочь ему избежать болезненного столкновения с землей. — Блять, — громкий возглас не заставляет себя ждать. И чужое тело врезается в них почти сразу же, как только Юнги удается прижать к себе Чимина. — Смотрите, блять, куда идете! Чимин сжимается от грубого голоса и сразу же стремится спрятать своё лицо в широкой груди. Юнги мешкается от суеты вокруг, от всего этого шума и от испуга Чимина. Он терпеть не может такие ситуации, а потому чувствует, как стремительно злость растекается по его венам. Обычно спокойный, сдержанный и тихий, в такие моменты он меняется за секунду. Врезавшийся в них парень уже планирует обойти их, наградив напоследок злым взглядом, но Юнги убирает руку от поджавшегося Чимина и хватает того за ворот его темной футболки, сжимая кулак. — Сука, сам смотри. Ты не один на этой улице, — он рычит эти слова незнакомцу в лицо, не контролируя, как сильно хмурятся его брови. — Не надо, — судорожно выдыхает Чимин. — Да ты ахуел? — взвизгивает парень одновременно с ним. Юнги здраво понимает ситуацию. Он уже давно не малолетка, который стал бы, как собачка, тявкать на мужика в два раза больше него, по итогу получая кулаком по лицу и скуля. Он знает, что делает. И понимает, что, если парень захочет разобраться кулаками, он пойдет и на это, и даже больше — точно справится куда лучше этого уебка, но Чимин опускает свои пальцы на его оплетенную венами руку и оттягивает от чужой футболки. Эта ситуация продолжает злить его вплоть до самого мероприятия. Они показывают цветные флаеры билетов на входе и проходят вглубь пляжа. Чимин уже выглядит уставшим, и Юнги хочет поскорее найти свободные места на мягких пуфиках, раскиданных прямо по золотистому песку. К счастью, он быстро с этим справляется, и уже через несколько минут им удается расслабиться в теплой мягкости. — Я не ожидал, что будет столько людей, — говорит Юнги, осматривая смешавшихся в одну кучу и туристов, и местных. — Когда я был в команде, наш тренер постоянно говорил про это мероприятие. Оно не такое популярное, как какие-нибудь большие турниры, но очень атмосферное, — Чимин коротко улыбается, переводя взгляд на крупные волны океана, еле видимые сквозь толпу. Юнги тоже не сдерживает улыбку. Он рад, что им удалось добраться до этого места и что небольшая мечта Чимина осуществилась. И он знает, насколько сильно его парень сожалеет, что сегодня он присутствует здесь в качестве зрителя, а не артиста, но они уже обсуждали это. И Чимин говорил, что рад разделить это событие хотя бы так. Это лучше, чем ничего. Первые выступления танцоров сопровождаются оглушающей музыкой и сотней криков из толпы. Почти никто не остается на своих местах, и даже Чимин в какой-то момент поднимается на ноги, начиная водить руками из стороны в сторону в ритм музыке. У него красиво получается, и Юнги засматривается на плавную игру кончиков его пальцев, подходя к нему сзади и позволяя откинуться на свою грудь, чтобы облегчить напряжение. Он чувствует тонкий запах кондиционера для волос Чимина, слышит шум волн, пробивающийся даже через громкую музыку, чувствует мягкий ветер на своем лице. Ему не интересны все эти танцы, особенно после того, как на подобных выступлениях на сцене перестал появляться Чимин, но эмоции толпы воодушевляют даже его. — Хочешь выпить чего-нибудь? — спрашивает Юнги, когда первый блок выступлений заканчивается и пляж заполняется теплой музыкой и разговорами зрителей. — Да, — сразу отзывается Чимин. — Возьми яблочный сок. Он соприкасается своими пальцами с выглядывающим из-под рубашки запястьем Юнги, дарит легкое поглаживание и отстраняется, позволяя встать с теплого места. — Хорошо. Юнги маневрирует через толпу, пробираясь к ряду фургончиков с едой и собранного прямо на песке длинного бара. Ему удается получше осмотреть окружающую обстановку, и он понимает, что небольшим забором и рамками на входе огорожена только та сторона пляжа, с которой пришли все присутствующие, а по другим краям всё абсолютно открыто для передвижений, и группы парней и девушек расходятся в разные стороны, усаживаясь прямо на нагретый солнцем песок. Температура воздуха поднимается стремительно, и Юнги снимает с головы кепку, откидывая волосы с лица. — Что вам налить? — энергичный бармен встречает его сразу на подходе к стойке. Юнги бежит глазами по исписанным цветными мелками доскам в поисках сока и сортов пива, которые они разливают. Бармен пританцовывает под резвую музыку из крупных колонок, и яркие солнечные лучи зайчиками отскакивают от его блестящих цепочек, которыми завешана вся его шея. Юнги щурится, наконец делая выбор и… Первая волна грохота кажется похожей на глупую ошибку диджея. Будто упало несколько микрофонов или какая-то аппаратура дала сбой. Юнги дергается от испуга и машинально оглядывается по сторонам. Первые минуты не происходит почти ничего необычного. Музыка продолжает заполнять собой пляж, а океан шумит волнами. Кто-то из людей тоже осматривается вокруг, а кто-то продолжает делать крупные глотки алкогольных коктейлей. А после грохот повторяется. Оглушающий, пугающий до холода на кончиках пальцев. И Юнги не хочет делать выводов, основываясь только на своих предположениях. Но когда за грохотом следуют громкие крики из толпы, такие истеричные и вселяющие ужас, он понимает, что ему не кажется. Это выстрелы. Настоящие очереди какого-то оружия. Его тело становится холодным за секунду. Глаза слепит. Взгляд не получается задержать на чем-то одном. А голос в голове мгновенно начинает вопить имя Чимина. Это катастрофа. Он хочет побежать, рвануть прямо в гущу толпы, когда бармен переваливается через стойку и грубо хватает его за горловину рубашки. — Иди сюда! Перелезь, — парень дергает его на себя, смазывает буквы каждого слова. Юнги теряется. Ему предлагают спрятаться? Новый шквал грохота, кажется, может разорвать ушные перепонки. Он сначала смотрит в испуганные глаза бармена, потом ниже, куда-то за барную стойку. На то место, куда ему милейшим образом предлагают залезть, и тут же скидывает с себя чужую руку. Вопрос «спрятаться самому или вернуться за Чимином» априори не возникает. Он никогда не оставит Чимина. Даже в такой ситуации. На фоне общего стресса ему как назло вспоминается, с каким теплом Чимин вчера смотрел на мопса, и он думает, что должен сделать что-то прямо сейчас. Он физически не может позволить Чимину столкнуться с худшим исходом событий и никогда в жизни больше не иметь возможности завести собаку. Он ведь так ее хотел, черт. Ориентироваться в пространстве становится просто невозможно. Люди кричат, бегут в разные стороны, переворачивают столы, пуфы, металлические стойки у сцены. И Юнги не может понять, где именно стреляют. Кто, с какой стороны. Он ничего не понимает, просто уверенно двигается к тому месту, где минутами ранее оставил Чимина. Он замечает ужаснейшую дрожь в руках, когда еще издалека видит два ярко-красных пуфика, прижатых друг к другу. Пустых. Без Чимина. Почему-то он думает, что может ослепнуть. Или заплакать. Прямо сейчас. Ход мыслей ломается. Он совсем не понимает, что ему делать, и принимается истерично осматривать каждого человека вокруг, пытаясь выловить родные черты. Это всё происходит так быстро. Просто ужасно. Открытое пространство легко позволяет всем людям стремительно разбегаться в стороны, и прежняя толпа вокруг Юнги редеет. Выстрелы не прекращаются. Как и крики. Но прекращается музыка. Выключается прямо посреди какого-то легкого лоу-фай хип-хопа. И это добавляет толику спокойствия. Как минимум Юнги перестает ощущать глубокое чувство диссонанса. Он оказывается неподготовленным к такому, если к этому вообще можно когда-то подготовиться. Несмотря на сосредоточенность и отсутствие страха за самого себя, он снова теряется. Его хватает в лапы другой страх. За Чимина. И так крепко, что он не знает, как от него избавиться. Ему хочется заскулить побитой собакой от непонимания, как помочь, что сделать, где найти. Люди бегут, никто не стоит на месте, кроме Юнги. Они сливаются в одну кучу в его глазах. Роняют на песок свои вещи. Мельтешат вокруг. И Юнги в отчаянии рычит, вспоминая о том, что Чимин не может бегать. Чимин бы не успел убежать. И ему страшно. До ужаса. Куда он мог деться так быстро? Всё ли с ним хорошо? Он тоже испугался? Точно испугался, Юнги уверен. Испугался до смерти. И как бы Юнги ни хотел выжать из себя все силы, чтобы отыскать Чимина, на деле в ближайшие секунды от него начинает мало что зависеть. Вдалеке среди спин убегающих всё дальше и дальше людей он замечает мелькающие пятна цвета хаки. Охрана? Полиция? Он не знает, но сразу понимает, что это представители каких-то государственных структур. И они реагируют слишком быстро. Как будто всё это время были где-то поблизости и сорвались с места сразу же, как послышался первый истеричный крик. Юнги чувствует слабое головокружение. Очередь выстрелов повторяется и звучит так, будто она где-то совсем близко, где-то прямо за его спиной. Ноги подкашиваются. Он оборачивается на сто восемьдесят градусов и сталкивается лицом к лицу с кровожадной сценой. Кажется, он еще никогда не видел ничего подобного и не хотел бы увидеть снова. Несколько человек падают на землю всего в паре метров от него. Они кричат, неестественно дергаются и только после этого затихают. Он понимает, что не может сделать и шага. Вообще не может сдвинуться с места и думает, что это может стать его концом. А еще думает, что ужасно не хочет этого только потому, что при таком раскладе он не сможет удостовериться, что с Чимином всё хорошо, что его нога в порядке, что он в надежном месте, что он не сильно испугался. Эти мысли дают ему толчок. Двигают что-то в его груди с места на место, и он делает короткий шаг назад. Сначала один, потом второй, а после разворачивается и переходит на бег. Быстрый, сбивающий дыхание за секунду. Выстрелы становятся почти непрерывными. Он оступается лишь раз, чувствует дикий жар в ногах, а после снова разгоняется. Он не трусливо сбегает — он спасается из критической точки невозврата, и это именно то, что бы заставил его сделать Чимин. Он уверен в этом. Всё вокруг сливается в одно большое месиво: люди в обычной одежде, люди в форме и с оружием, изумрудно синие волны океана, золотистый песок и запах. Такой, будто только что запустили фейерверк. Запах пороха и металла. Он забивается в нос, и, выжав все силы из своего тела, Юнги падает. Его тело безвольно перекатывается по песку и останавливается на спине. Он смотрит на ослепительно-белые облака, плывущие по своему привычному маршруту. Медлительные, спокойные. Непозволительно красивые после произошедшего ужаса. — Чимин, — хрипло выдыхает Юнги. Что-то мешает ему. Мутит взгляд, слух. Он чувствует себя до безумия уставшим. — Чимин, — повторяет. Он надеется, что с ним всё хорошо. С ним точно всё хорошо. И позволяет себе отдохнуть, прикрывая глаза.

♡

Пробуждение дается ему с трудом, а мозг мгновенно подкидывает последнее, что он видел. Небо, песок, океан. Кровь и выстрелы. Это кажется идиотским ночным кошмаром. И чувствуя под собой мягкость кровати, к нему отчаянно просится тихая мечта о том, что это всё и было простым плохим сном. Но вот он открывает глаза, видит первые очертания больничной палаты и тут же закрывает их снова. Несправедливо. Это вызывает злость. Он стискивает челюсти, хватается пальцами за края кушетки и хрипит. Отчаянно, болезненно. Не понимает, как он умудрился попасть в больницу, что с ним случилось на том песке и где Чимин. Последнее свербит по-особенному сильно. Он не чувствует боли, а потому упирается ладонями в мягкий матрас и переносит вес тела в сидячее положение. Каркас кушетки издает неприятный скрип наравне с шумом открывающейся двери палаты, и с появлением врача в измазанном красными пятнами халате что-то проясняется. Он тратит долгое время на разговор с ним, узнаёт о том, что именно случилось на фестивале, но не хочет об этом вспоминать, а еще узнаёт, что его правая нога претерпела осколочное ранение. Не глубокое и не предвещающее тяжелых последствий, но всё-таки закончившееся обмороком на золотистом песке рядом с изумрудными волнами. Как иронично жизнь награждает и его, и Чимина травмами, связанными с ногами. Особенно, если припомнить то, как несколькими месяцами ранее Юнги заработал вывих лодыжки прямо во время своей обычной тренировки в зале. А теперь вот это... Он безразлично осматривает свою ногу и поджимает губы. — Я могу встать? — с надеждой спрашивает он. У него определенно есть незавершенные дела. — Мы удалили осколок, обезвредили рану. Конечно, какое-то время нога будет болеть, и нужно будет делать плановые перевязки, но, в принципе, мы вас не держим. И он встает тут же. На нем всё та же одежда, которую придирчиво оценивал Чимин перед выходом на фестиваль. Его Чимин. Боже, он не может избавиться от тревожности ни на секунду. Он не переживет, если с ним что-то произошло, если произошло худшее. Стены больницы забиты людьми. Шум нарастает по мере приближения Юнги к регистратуре. Ему попадаются несколько истерично плачущих женщин, и он думает, что не должен их осуждать, потому что отчетливо понимает, что может превратиться в такое же месиво в каждую чертову секунду. Массивная стойка регистрации облеплена людьми со всех сторон. Они кричат, требуют чего-то, называют чужие имена то тут, то там, и Юнги замирает на месте, понимая, что нет никакого смысла вторить им. Он ничего этим не добьется, поэтому, осмотревшись, он вылавливает в отдалении молодую девушку в белом халате. — Здравствуйте, — он старается быть тише, чтобы не привлекать внимание толпы. — Не могли бы вы мне помочь? Я был на фестивале со своим другом, и мы разминулись. Вы не знаете, как я могу его найти? Девушка не грубит, но улыбается с читаемым сожалением. — Списки установленных погибших уже вывешены на доске за стойкой регистратуры. Часть пострадавших разбросана по палатам, и сейчас сложно получить информацию о том, где кто. Все остальные, наверное, уже вернулись в свои дома. Вы можете попробовать позвонить своему другу или, извините, проверить списки. Юнги опускает глаза в пол. Телефон Чимина разрядился еще в самом начале фестиваля, а списки… Он не знает, как заставить себя приблизиться к ним. Девушка исчезает так же незаметно, как и появилась в этом холле, и Юнги остается один на один со своими мыслями. Страшными и тревожными. Ему нужно это сделать. Просто пробраться через толпу, просто пробежаться глазами по именам, просто не найти там нужного и просто выдохнуть. Просто… Он находит силы на это только спустя десять или пятнадцать минут. И ему сложно сдержать долгий и громкий выдох облегчения, когда ни единого Чимина там не обнаруживается. Он представляет перед собой его глаза, плавные черты лица, мягкие губы и пушистые волосы. Чистую, искреннюю улыбку. Он хочет его обнять. До безумия. Прижать к себе, вдохнуть запах, почувствовать родное сердцебиение. Он никогда в жизни не хотел этого так сильно. Ничего не было тяжелее этого дикого желания. На его плечо аккуратно опускается рука, и он мгновенно отбрасывает мысли и разворачивается. — Извините, — уже знакомое лицо девушки в белом халате заставляет прислушаться. — Есть несколько человек, которым нужна была помощь нашего психолога, и один из них как раз тоже ищет своего друга. Я могу проводить вас к нему. Это может быть Чимин. Боже, бедный Чимин, которому нужна была помощь. Рядом с которым не было Юнги. Эмоциональная боль переходит в физическую. А наравне с ней надежда оглушает резкой вспышкой. В запутанной дороге по лестницам и коридорам Юнги приходится прикусывать язык, чтобы не попросить девушку поторопиться. А когда до нужного места остается всего одна дверь с блеклой вывеской психиатрического отделения, он чувствует, что у него подкашиваются колени. Кажется, он еще никогда не был таким слабым. Он узнаёт его сразу даже издалека, даже повернутого спиной, даже с глубоко опущенной вниз головой и поджатыми плечами. Избавление от страха похоже на выныривание из-под черной толщи воды, а сорваться на бег не дает только то, что Юнги начинает отчетливо чувствовать режущую боль там, где его лодыжка крепко перемотана бинтами. — Чимин, — не сдерживается он. — Чимин, боже, милый! Парень оборачивается медленно, до безумия растерянно. Дергается от звучания своего имени. И Юнги не хочет этого видеть, но сразу же замечает опухшие глаза, свисающие сосульками пряди волос и дрожащие губы. Его сердце ноет болью, губы хмурятся, а язык вновь и вновь повторяет чужое имя до тех самых пор, пока Юнги не падает перед ним на колени и не хватается за него пальцами, будто тонущий за последний кусок корабля. Живой. Теплый. — Юнги? — он морщит нос, сдерживая готовящийся обрушиться на всё отделение поток слез. — Юнги-и. И Чимин срывается ему на шею, заходясь первым горьким всхлипом. Юнги не может сдержать ответных слез. Они заставляют его глаза гореть жаром, и он с отчаянием прижимает к себе родное тело, не удерживаясь на ногах. — Я не знал, что делать, не знал, — он говорит быстро, сбивчиво, делает голодные вдохи. — Я не мог тебя найти. Я спрятался за баром. Мне помогли, помогли спрятаться. Я боялся выйти оттуда. Юнги, я думал, что потерял тебя. Я просто спрятался. За баром… Перед глазами Юнги проскальзывает игривое выражение лица бармена, и он хочет найти его и крепко пожать его руку в благодарность, а еще усмехнуться с глупости произошедшего. Похоже, они разминулись всего в паре метров друг от друга. Неудивительно — там была такая суета. — Тише, тише, милый, — Юнги опускает свою ладонь на чужие волосы, мягко оглаживает, а после прижимает к своей груди, желая скрыть в своих объятиях от всего ужаса и страха. — Ты молодец, ты такой большой молодец. — Юнги-и, мне было так страшно. За тебя страшно. Они стреляли совсем рядом. Ты же убежал? Ты смог спрятаться, да? Ты смог? Смелый. Его мальчик такой смелый. — Я смог, милый, — он прижимается губами к его влажному лбу. — Всё хорошо. Теперь всё хорошо. Буря эмоций успокаивается, и Юнги замечает, что они сидят прямо на полу посреди пустого коридора психиатрического отделения. Ни девушки, ни других врачей вокруг не наблюдается, но он всё же подхватывает дрожащее тело Чимина под руки и приподнимает, размещая его на продолговатой скамейке. Присаживается рядом и позволяет парню вжаться в свое тело, обхватить руками, задышать одним воздухом. — Это я виноват, — совсем тихо говорит Чимин. Его слезы сходят на нет, но появляется то, чего Юнги боялся больше всего. Чувство вины. Юнги не хочет этого. — Я потащил нас на этот пляж. Я во всём виноват. — Мы живы, Чимин, — он принимается перебирать волосы на его затылке, успокаивая. — Всё хорошо. Ты не мог знать об этом заранее, ты ни в чем не виноват. — Не знаю, — он делает тяжелый вздох и отстраняется от груди Юнги, но, видимо, не хочет оставаться совсем без тактильного контакта, а потому вкладывает свои руки в его и мягко сжимает. — Я не мог уйти отсюда. Вообще не знал, что мне делать. Сначала со мной было еще несколько человек, но в итоге за всеми кто-то приехал. — Теперь и за тобой пришли, — аккуратно перебивает Юнги. — Да, но я не был уверен в этом. Честно, я даже не мог спуститься вниз, чтобы посмотреть списки. Расскажи, где ты был? Что с тобой произошло? И Юнги впервые находит возможность и сам внимательнее осмотреть свою ногу. Ему не было никакого дела до нее всё время после пробуждения, теперь же он замечает кривую перебинтовку и красное пятно крови с задней стороны. Чимин следует за его взглядом и, как только сталкивается с ранением, сразу же хватается пальцами за предплечье Юнги, резко вздыхая. — Всё нормально, — улыбается старший. — Правда, сначала я даже не почувствовал этого. Сначала я искал тебя, — он решает умолчать о том, что мог тоже оказаться за барной стойкой, иначе Чимин будет злиться на него за самопожертвование. — А потом там стало слишком опасно, и я побежал в сторону военных. Наверное, в тот момент в ногу попал осколок. Я не почувствовал. — Те военные нашли меня позже, но я не видел тебя с ними. — Я вроде как потерял сознание где-то там на песке. Болевой шок… Не знаю. Я мало слушал врача, потому что не знал, всё ли с тобой в порядке. — Я не мог перестать думать о том, что не смогу пережить это всё, если узнаю, что с тобой что-то случилось. Но теперь я… — Чимин впервые позволяет им задержать глаза друг на друге. Не мимолетно, а долго. С искрами облегчения и всеобъемлющих чувств. — Теперь я в порядке. — Милый, — Юнги выдыхает и отпускает все переживания вместе с воздухом, выходящим изо рта. Они не могут оторваться друг от друга еще несколько минут. Юнги не перестает водить руками по родному телу, будто желая удостовериться, что теперь всё точно хорошо, а Чимин жмется к его боку, пристраиваясь головой на широком плече. Остатки стресса находят себя, когда им приходится пройти через стойку регистрации, заполнить несколько бумаг о своем состоянии и перетерпеть непрекращающиеся крики толпы. Юнги думает, что ему повезло. Что ему еще никогда в жизни так не везло. И ему жаль тех прибывших родственников, чьи близкие не смогли выбраться оттуда. Чимин безумно устал. Юнги даже не нужно спрашивать его об этом, чтобы удостовериться. Он засыпает в такси по пути в отель и хромает на лестнице по пути в номер. Юнги впору тоже хромать — анестезия сходит, и он начинает чувствовать отвратительные выстрелы боли в ноге, но сжимает зубы и стойко помогает Чимину добраться до кровати, и только потом принимает две таблетки выписанного обезболивающего. Всё произошедшее несколькими часами ранее кажется глупой сказкой, когда в вечерней тишине, заполненной только шумом вытяжки и жужжанием машин с улицы, Юнги опускается на кровать рядом со спящим Чимином. Отголоски былого страха холодят кончики пальцев, когда он проводит ими по родным чертам лица, оглаживает с запредельной нежностью, боясь потревожить чужой сон. Чимин сказал, что не смог бы пережить самого страшного исхода, Юнги — тоже. Телефон на тумбочке загорается уведомлениями из общего чата с друзьями. Наверное, они рассказывают какие-нибудь дурацкие истории, или скидывают мемы, или вообще обсуждают поездку за город на выходных. Юнги не знает, как с легкостью влиться в привычный ритм жизни после всего, что он пережил за этот день, поэтому он не обращает внимания на то и дело загорающийся экран телефона. — Юнги, — мычит Чимин, приоткрывая глаза. — Давай поспим. Обними меня. — Конечно. И Юнги обнимает его. Прячет за своими плечами, окутывает теплом и безопасностью, без слов обещает, что сделает всё возможное, чтобы подобного никогда больше не произошло.

♡

Опасения за последствия событий с фестиваля на эмоциональное здоровье напрягают Юнги даже по прошествии нескольких месяцев после их возвращения домой. Он замечает, как и он сам, и Чимин часто вздрагивают от неожиданного грохота на улице, а первые дни и вовсе слишком пристально всматриваются во всех подозрительных вокруг людей. Кажется, что каждый из них в любой момент может достать пистолет из-под рубашки и начать стрелять без разбора. Юнги постоянно боится оставлять Чимина одного вне стен их дома. Младший говорит, что он не маленький, фырчит, недовольствует, но Юнги не слушается и спокойно идет с ним и в туалет кинотеатра, и в магазин около дома, и в аптеку за лекарствами, хотя раньше всегда спокойно ждал в машине. Но теперь не получается. Теперь кажется, что каждое расставание может стать последним. И, возможно, этого становится слишком много, когда в один из вечеров, ужиная прямо на диване в небольшой гостиной, Юнги срывается на строгое «Нет!» после рассказа Чимина о том, что ему удалось найти небольшую подработку от центра, в котором он проходит длительную реабилитацию. Говорит, что нужно всего лишь участвовать в разных мероприятиях в качестве встречающего, раздавать подарки, проверять билеты. Юнги не хочет этого. — Тебе не хватает денег? — срывается с его губ, перемазанных коричневым соусом от лапши. — При чем здесь это? — Чимин надувается, морща нос. — Тогда зачем? Ты быстро устаёшь. — Я устаю целыми днями сидеть дома. Юнги не принимает этот аргумент от слова совсем. — Ты ходишь на тренировки почти каждый день, и мы часто собираемся с ребятами. Можем в эти выходные поехать за город, погода уже хорошая. Хочешь? — Юнги, ты не можешь запереть меня дома. И знаешь, я тоже волнуюсь, когда ты куда-то уходишь, но мы не можем постоянно быть друг у друга на глазах. Не понимаю, почему я должен тебе это объяснять. У Юнги пропадает аппетит. Он убирает недоеденную лапшу на стол и опускает глаза в пол. Он действительно ошибается? Делает что-то не так? Хочется бросить вредное «нет», сжать родное тело в своих руках и никуда-никуда больше не отпускать, но разум побеждает над эмоциями. — Я просто боюсь, — Юнги сложно скрыть недовольство. Он не глупый. Он знает, как Чимину сложно. Как тяжело, будучи энергичным танцором, одним из лидеров набирающей популярность танцевальной группы, имеющим сотню планов на день, перебегающим с одного место на другое, вдруг получить крупную травму ноги. Понимать, что, возможно, он больше никогда не вернется в танцы, потерять половину старых друзей и ежедневно видеть только стены их маленькой квартиры и тренировочный зал реабилитационного центра. Юнги знает всё, потому и оберегает. — Я тоже иногда боюсь, Юнги, — в противовес говорит Чимин, приближаясь и со спины обнимая широкие плечи своими хрупкими руками. — Я переживаю, когда ты задерживаешься на работе. Или когда долго не отвечаешь на сообщения. Но это не должно становиться помешательством. Иначе всё закончится тем, что мы купим хижину в лесу и просидим там взаперти до конца жизни. Юнги усмехается сумасшедшей мысли о том, что он бы, наверное, принял и такой итог, только бы больше никогда не ощущать тот дикий страх. Но тут же отбрасывает эту мысль. Он хорошо понимает, что до него пытается донести Чимин. Понимает, но принять, кажется, сложнее. — Хорошо, — он коротко кивает и откидывается на спинку дивана, позволяя Чимину забраться к себе на колени. — Я постараюсь. — Попробуем еще раз, да? — Чимин окольцовывает своими руками его шею и растягивает губы в нежной улыбке. — Во вторник я выйду на первое мероприятие. Это будет акция, посвященная детям с проблемами со слухом. — И что же ты будешь там делать? — Юнги с трудом поддерживает разговор. Представляет своего милого, хрупкого Чимина в этой толпе людей. Нуждающегося в поддержке, в человеке, который всегда знает, что ему пора отдохнуть. Думает, что вряд ли кто-то ему поможет, если у него вдруг сведет ногу или еще чего случится. Ему нужно обрубить эту гиперопеку над взрослым человеком, но вот Чимин тихонько поглаживает своими мягкими пальцами его скулы и чувствительные мочки ушей, и Юнги снова не может найти компромисс со своими же собственными мыслями. — Я буду встречать родителей с их детьми на входе, выдавать специально подготовленные книжки-раскраски и заполнять список присутствующих. — Сидя? — Сидя, — Чимин закатывает глаза, и Юнги хочет ущипнуть его за мягкое бедро. — Я буду скидывать тебе свои кривые селфи. — Самые милые селфи. — Не подлизывайся! Чимин наклоняется к нему и прижимается к его губам в коротком поцелуе, а после кладет свою голову на его плечо. Юнги на автомате окольцовывает его талию, прижимая ближе к себе. — Знаешь, я понимаю причины твоего контроля, — тише прежнего говорит Чимин. — Правда. Но недавно я подумал, что, занимаясь танцами, я тоже пытался всё контролировать. Каждое занятие, каждое выступление, каждую тренировку, каждый сценический образ и каждое движение кончиков пальцев. Так и было, вспоминает Юнги. Их холодильник на кухне был завешен десятками стикеров с тонной напоминаний о делах, про которые Чимин не должен забывать. Он выдыхает тихое: — Да. — После травмы я понял, что контроль очень страшен. Всегда есть риск полностью его потерять. Юнги не видит его выражения лица, но слышит по голосу, что Чимин говорит об этом спокойно. Без волнения и прежней печали. Может быть, Юнги действительно зря волнуется. — Если ты устанешь или тебе нужна будет помощь, ты позвонишь мне и я приеду за тобой, — он слабо гнет свою линию хотя бы в том, что ему дозволено. — Именно так я и сделаю, — смеется Чимин. В итоге он действительно звонит, но только после того, как проводит на акции добрые четыре часа, а Юнги изводится от волнения, пересматривая милейшие селфи, сидя за рабочим столом. Он быстро выходит из офиса, по пути прощаясь с несколькими коллегами. Добирается до машины, решает по пути заехать за холодным лимонадом, не уверенный, было ли то место оборудовано кондиционерами или Чимину пришлось париться в нарастающей апрельской жаре. И только после паркуется у крупного шатра, растянутого на площади перед реабилитационным центром. Чимин уже ждет его на улице, он сидит на лавочке неподалеку, ест протеиновый батончик и ярко смеется в лицо какого-то парня. Юнги не чувствует и толики ревности. С доверием у него, к счастью, всё в порядке. Но он всё же выходит навстречу, чтобы помочь добраться до машины. Чимин издалека машет ему своей ладошкой, заставляя и второго парня обернуться и осмотреть Юнги с ног до головы. — Привет! Это Кихён, — Чимин широко улыбается и выглядит до ужаса счастливым. Юнги сложно понять, как работа может так сильно его радовать, но он может это принять; главное, чтобы всё было хорошо. — Мы будем работать вместе. Парень доброжелательно протягивает Юнги раскрытую для рукопожатия ладонь. — Приятно познакомиться. Юнги. — И мне приятно, — Кихён улыбается. Они быстро прощаются, и Юнги берет ладошку Чимина в свою. Ему нравится лимонад. Улыбка не сходит с его губ даже в те моменты, когда он делает крупные глотки, захватывая в широкую трубочку желейные шарики, которыми забито дно пластикового стакана. На одном из особо длинных светофоров Юнги убирает руки с руля и поворачивается к Чимину. — Понравилось? — спрашивает он. Прежде чем ответить, Чимин обхватывает стакан обеими руками и зажимает его между своих ног. Его пальцы нежно закапываются в отросшие длинные пряди Юнги на затылке. — Безумно, — выдыхает он. — Дети были такими милыми, а их родители пытались поддерживать их на каждом шагу. Спасибо. Юнги хмурится. — За что? — За то, что согласился принять мои желания. Мне правда было сложновато, но всё прошло хорошо. Кихён позволил мне отдохнуть, беря работу за двоих. Юнги, в принципе, и не удивлен, что Чимину было сложно, но он решает не заострять на этом внимание. Они едут в одной машине, солнце палит в лобовое стекло, клубничный запах лимонада заполняет собой салон, а Чимин улыбается. Этого достаточно, чтобы Юнги был спокоен. — О, ты преувеличиваешь, — всё же игриво возмущается он. — Делаешь из меня сторожевую собаку, милый. Я рад, если ты рад. — Правда? — с надеждой спрашивает Чимин. — Мне свойственно дышать твоим воздухом, — спокойно говорит Юнги, прокатываясь пальцами по твердой обивке руля. — Ты снова подлизываешься, — цокает Чимин. Светофор загорается зеленым, и Юнги переводит всё внимание на дорогу. — Я бы не смог выдумать такое, если бы это не было правдой. Чимин сохраняет молчание до того самого момента, пока Юнги не паркуется неподалеку от их дома. Он глушит двигатель, ставит машину на ручник и по привычке торопится подойти к пассажирской двери, чтобы помочь Чимину подняться. И он делает всё это по порядку, пока Чимин не мешкается в его руках прямо у раскрытой дверки машины. Он пристально смотрит на Юнги, улыбается как-то совсем уж мягко и спокойно. И Юнги, честно, не знает, что от него ждут. — Ты лучший человек из всех, кого я знаю. Юнги подвисает на его переливающихся искренностью глазах. Чимин честен как никогда. Это подбивает больше всего. Где-то позади раздается странный городской грохот, но ни один из них больше не дергается. Они пристально смотрят друг на друга, и Юнги не сдерживается, прижимаясь к родным губам своими. Чимин теплый, мягкий, отвечающий на поцелуй так стремительно и отчаянно. — Я предпочел бы не знать никого, кроме тебя, — Юнги выдыхает ему в губы очередную до боли романтичную дурь, и Чимин смеется.

Хорошее и плохое смазывается в одно разноцветное пятно. Оно не подвластно их действиям и решениям. Оно просто происходит. И Юнги готов первым подставляться под это всё, чтобы прочистить дорогу Чимину. И готов давать волю смелости Чимина и отпускать его в это в одиночку. Он готов на всё, пока в окончании они будут дышать одним воздухом.