Когда плачешь, все равно красивый

      Сегодня липой пахло сильнее, чем обычно. Повсюду пух летал даже не крупинками, а полноценными хлопьями, словно снег забыл, что пора бы отступить и превратиться в жидкий холод. Но, несмотря на подобный «снегопад», остро ощущался вступивший в свои права июнь. Лето всегда пахло каким-то особым ожиданием, не правда ли? Казалось, цифры на часах сменятся на нули, календарь перелистнется на новый месяц, и с июнем в жизнь придут какие-то невообразимые изменения — что-то обязательно новое, свежее и потрясающее всё привычные устои, так долго сохраняющиеся в аккуратном архиве отношения к жизни.       Но прошло уже несколько дней, прошла целая неделя июня, а в жизни Чонвона ничего свежего не появлялось. Повсюду его по пятам преследовала липкая, обезоруживающая духота, впивающаяся своими иголками в нежную кожу, да так, что все щеки, шея и даже грудь краснели до пунцовых пятен. Вместе с духотой приходило тяжелое дыхание. Теплый воздух словно нарочно приносил с собой десятки острых запахов, с весельем забивал их в самую глубину гланд несчастного парня и заставлял того натурально плакать. Аллергия — ад. Аллергия на все существующие на белом свете цветения — приговор.       Потому Ян старался так часто убежать от деревни, от этого извечного кашля и непрекращающихся слез из глаз, старался убежать к воде — лишь она помогала ему хоть немного спасаться в условиях, непригодных для его жизни. Казалось бы, что он мог такого сделать самой Судьбе? Той, что ведёт вперёд бойцов, формирует стержень в актерах и с распростертыми объятиями встречает настоящих самородков. Ян Чонвон был обычным мальчишкой с самой замызганной улочки — таких в д городе было полно, и их частенько звали «гетто». Недорогой дом, в котором все двери и окна «ехали», стоило наступить холодам, малюсенький двор, усеянный тут и там ненужным хламом, который родителям некуда больше было девать: доски, которые так и не дождались ремонта второго этажа, выкорчеванный пень, бытовой мусор, отцовские галоши и всякая мелочь. А среди всего этого кое-как дышащий велосипед, державшийся на последнем винтике. У Чонвона не было денег, славы, не было ни исключительных способностей, ни привлекающей взгляды красоты. Казалось, да что с такого оборванца взять? Косенькие глаза, нос картошкой и непропорционально широкие плечи: Ян весь из себя выглядел, как последний, на кого Судьба должна была бы обратить внимание. Может, потому ему и досталась эта кошмарная аллергия на цветение всех растений на Земле? Может, он просто проходил рядом, а Судьба через плечо, словно окурок, бросила эту ужасную болезнь, попав прямо в лоб несчастному мальчишке. Чонвон со временем смирился. В самом деле, не пойдет же он изничтожать все деревья и цветы, лишь бы дышалось полной грудью и на глазах не стояли слезы? Шикарного выбора у него не было: либо терпи, либо пропали пропадом, обычный мальчишка Ян Чонвон. И он терпел. Так же, как и все те издевательства, что сыпались на него со всех сторон, мол парень не должен так много рыдать на глазах у общества. А как же ему не рыдать то? Чонвон не знал, а потому молча сносил все и, в сердцах подхватывая велосипед, мчался к реке за чертой населенного пункта.       Тут дышалось легче. Вода приносила хоть какой-то покой: не было ни людей, ни стоящего и горчащего на языке запаха цветов. Легкий ветерок обволакивал, очищал легкие и хоть немного, но охлаждал вечные размышления Яна о его невезении. Чонвон каждый раз знакомился с этим ветерком заново, аккуратно подпускал его к своим влажным от пота ладоням, позволял зарыться в кудрявые волосы и побежать дальше по своим делам. Парень откинулся на спину, прекрасно зная, что уже вечером мать вновь будет ругать его за следы травы на только-только постиранной футболке, но ему всегда так хотелось этого нещадного, столь редкого чувства в груди: спокойствия. И Ян хотя бы в такие крохотные, совсем не играющие роли в масштабах целой жизни секунды старался сделать то, чего хотел именно он сам. Жизнь не дала ему свободы и беззаботности. Чонвон выкраивал их, выцарапывал ногтями крохотными крупинками, которые были ему позволены.       Липа пахла сильнее, ударяя в ноздри медовым, едва ли не горчащим от излишней сладости ароматом. — Привет? То был солнечный удар, так беспощадно треснувший парня, забывшего панаму, по макушке? Чонвон аккуратно приподнялся. Он выглядел… солидно? Чонвон не был одарен особым словарным запасом и не проводил много времени, уткнувшись носом в книги, у него не появлялось в голове слов, которые могли бы описать взявшегося из ниоткуда парня. Такое проще увидеть, разглядеть, но никак не объяснить. Да и кому нужны описания, если никто никогда не сможет увидеть незнакомца глазами, которыми его увидел Чонвон? — Привет, — глухо отозвался он, уже собираясь вернуться в свое привычное положение. Может, его кожа сгорит от нещадного палящего солнца, и завтра он уже не сможет прийти, но у воды ему дышалось так гладко. — Ты не против, если я здесь порыбачу? Старики говорят, на этом склоне отличное местечко. Не против? Ян пощурился, пробуя эти слова на вкус, перекатывая их языком по деснам. А его вообще когда-либо кто-то спрашивал, будет ли он не против? Казалось, жизнь дала Яну все, чему он бы воспротивился, будь у него хоть какое-то право выбора. Так что порыбачит кто-то тут рядом или отыграет целую пьесу — парню не было особого дела. Выловить чужой взгляд, хлопающие ресницы и… интерес? Чонвон лишь активно покачал головой, мол, конечно же, не против, у меня нет ничего в этой жизни, ничто мне не принадлежит, как и этот несчастный бережок. — Отлично. Ты только не шуми, — отчего-то хохотнул незнакомец, — а то рыба расплывется.       Чонвон цокнул, немного перекатываясь по траве, чтобы палящее солнце не ослепляло его и без того прищуренные глаза. Этот парень чувствовался чем-то новым, необъяснимым, тем, что совсем не должно было быть в этот самый момент в этом самом месте. Словно он не вписывался в реалии мира, в котором жил сейчас Ян. — Меня Джей зовут, — окликнул вновь тот. Будто бы Чонвон спрашивал. — Чонвон. — Ты из деревни? Живешь тут неподалеку? — Ага, — вот так вот без взаимных расспросов, без подробностей. Зачем они нужны, когда человек ведёт беседу, лишь бы не стояла эта неловкая тишина? Чонвон привык к неловкостям, а потому ему было совершенно наплевать. — Сегодня как-то особенно душно на улице. Дождь что ли собирается. Ян повел бровью: ясно всё с ним, городской до мозга костей. Дождь пах по-другому, надвигающаяся стихия приносила с собой не духоту, а застой, внезапно напавшую на природу тишину в ожидании чего-то особенного, витающее в воздухе напряжение. Духота летом была само собой разумеющимся, дождь же переворачивал все с ног на голову и заставлял все живое прижимать ушки в страхе. — Не будет дождя, — все же пробубнил он. — Нет? Ладно, может, у вас тут другие порядки природа установила. В городе за духотой всегда ливень. Город, ну конечно. — В городе нет природы. — А как же я тогда там живу? — ярко улыбнулся Джей. — Конечно, у нас есть природа. — Не такая. — Да, может быть, ты прав. И отчего-то вопрос сам по себе возник в голове, по собственному желанию вырвался на свободу. — А цветы у вас там есть? — Цветы? Да, очень много. Администрация города часто собирает бригады для ухода за палисадниками и клумбами. Ты любишь цветы? — Терпеть не могу. — Вот как?..       Джей, казалось, был обескуражен. Какой деревенский парень такого мягкого типа мог не любить цветы? Чонвон мог. Чонвон мог их ненавидеть всей душой, мечтать освободиться от их оков и зажить полной жизнью, как все парни его возраста. — А ты сам похож на цветок. Липовый мед распространялся по всему окружающему пространству, тонкими струйками окутывал парня, не позволяя высвободиться из этих оков. — Какой ещё цветок? — Не знаю, наверно, какой-то особенный. Я, честно говоря, совсем в цветах не разбираюсь. В людях, очевидно, тоже. Ведь зачем-то же он заговорил с таким непримечательным парнем, как Чонвон? У него в городе, наверно, таких «цветов» полным-полно, у него каждый второй прохожий друг и каждый четвертый — знакомый. А тут какой-то цветок? То скорее обычная трава, выросшая всего на один сезон, чтобы с наступлением осени вновь окочуриться и забыться в бессмысленном сне. Так и Ян проживал свою жизнь: весной и летом страдал, осенью и зимой просто… был. — Никакой я не цветок. Они отвратительные и не дают спокойно жить. — Да? Я всегда считал цветы особенно красивым проявлением природы. Знаешь, такие, вроде бы, хаотично сложенные лепесточки, разных размеров, оттенка даже, где-то загнутые, где-то подсохшие — а в целом настоящее искусство в одном хрупком бутончике. Вот так вот просто вырастают из обычного стебелька, раскрывают свою суть с каждым новым днём. Но нужно их по-настоящему рассматривать, чтобы полюбить, а не просто увидеть обычную красоту цветка. — Я никогда не полюблю ни один цветок. — А если бы кто-то вроде меня был цветком? Если бы кто-то?.. — Нет. Хоть будь ты самым прекрасным цветком. — Почему они тебе так не нравятся? — Потому что они портят мою жизнь. — Эти нежные и невинные бутоны? Чонвон знал точный ответ: да. Но отчего-то этот самый Джей смотрел так глубоко, так чисто, словно ребёнок, которому ты вот-вот скажешь, что зубная фея и дед мороз — лишь твои родители, поддерживающие детские фантазии.       — Не просто же так я плачу каждый день. — Плачешь? — Джей даже слегка отпустил удочку, так резко повернулся. То ли от удивления, то ли действительно старался рассмотреть прямо сейчас на бледной коже парня сияющие на солнце капли. — Нет, не плачешь. — У меня аллергия на всё, что цветет и пахнет, дурень. Вот и плачу. Джей неожиданно положил удочку на импровизированную рогатку из ветки и подошёл ближе, прищурился, вглядываясь в чужое лицо. — Тогда, наверно, тяжело тебе, будучи цветком, жить с такой аллергией. — Да не цветок я! — Мне кажется, ты даже прекраснее, чем бутоны пиона в начале июня. Чонвон осоловело захлопал ресницами. — Что ты такое говоришь? — пробубнил он, отворачиваясь в сторону. Поля травы, выжигающей глаза яркостью своей зелени, простиралась вокруг них на много километров вдаль. —       Джей осмотрелся и плюхнулся рядом, прямо в джинсах, которые выглядели дороже даже велосипеда Яна. Парень расслабленно улыбнулся и подставил лицо, прикрывая глаза, под ласкающие его кожу лучи. Было видно — вот его жизнь любила. Трава будто по-другому опутывала его голени, солнце словно иначе обнеживало его смуглое тело, все вокруг благоволило этому парню. А Чонвона отторгало. — Мне нравятся твои глаза, — вдруг выпалил Джей, уже повернувшись к Яну лицом. Его глаза никому не нравились, это факт. Слишком раскосые, с приподнятым уголком, достаточно узкие — Чонвон со всех сторон слышал эти слова, и ни одно из них не сквозило добрым отношением. Такие глаза понравиться не могли, однако какая-то мышца в районе грудной клетки неожиданно оживилась, привела в движение застойные шестеренки, и в висках послышался первый стук. От непривычки Чонвон зажмурился, отворачиваясь. Мало ли, от перенапряжения снова слезы пройдут по щекам. — Это неправда, и ты шутишь. — Нет, я абсолютно серьезно. Ты словно смотришь на все со смешинкой, маленькой задуманной хитростью. Этот свет дорогого стоит, у многих сейчас глаза пустые. Я бы хотел почаще смотреть в твои. Липы вокруг было слишком много, но… отчего-то хотелось узнать, сколько ещё она может продержаться внутри легких и не вызвать приступ. Может, даже смертельный. — У тебя тоже, — пробубнил Чонвон. — М? Чонвону о таком громче говорить не хотелось. Словно это то, о чем должны понимать, когда ты просто открываешь рот. Не слышать и внимать, а чувствовать в покалываниях по коже, в отбиваемом сердцебиении, в тяжелом выдохе. — Глаза… — Как давно у тебя эта аллергия? — спас Джей его от неловкости. Хотя, конечно, говорить о своих «особенностях» было не менее сложно. — Настолько давно, что я не помню, «как». — А таблетки? Как змеиный яд, с которым можно свыкнуться, сжиться. — Не помогают. — Я бы хотел тебе помочь больше никогда не плакать.       Чонвон резко обернулся, сталкиваясь с глубоким взглядом. Он смотрел уже не на лицо Яна, не в его «смешливые» глаза. Это был взгляд куда-то глубже, туда, где кроется эта вредная болезнь, где застоялась причина всех пролитых слез. Чонвону отчего-то совсем дурно стало, словно липа одной секундой вместо заигрывающего ветерка стала схватившим за горло ураганом. По щеке протекла первая дорожка. Эти дорожки уже давно отрисовались на его коже, словно татуировки, сохранили очертания. Одни и те же маршруты для солоноватости, разъедающей до болючих прыщей, появляющихся каждое утро как по календарю, с первого июня и до тридцать первого августа.       Чонвон уже готов был к насмешкам, стоило ему увидеть, как Джей придвинулся ближе, готов и к привычным грубостям, что для него уже стали каким-то нейтральными словами. Будто «привет» или «небо». Но Джей вдруг протянул руку и самыми подушечками провел по маршруту первой слезинки, очертил её маршрут и, позволив себе наглость, стер её с лица земли. — Когда плачешь, все равно красивый. Как разрядом дефибриллятора по сердцу. Как сокращение всех мышц в теле сразу. Вот так вот просто: когда плачет, то красивый? Чонвон всю жизнь слыл уродцем как раз за то, что он плакал. О какой ещё красоте говорил этот сумасшедший? — Ты что-то чувствуешь сейчас? Цветы где-то рядом? — совсем серьезно спрашивал тот, продолжая поглаживать пальцами впалые щеки. — Твой парфюм.       Джей растянул губы в безмолвном выдохе на «О» и заметно поник, немного скользя по траве в сторону. Что-то в его чертах изменилось, вместо статности пришел тяжелый груз, склонивший плечи молодого парня к земле. Отчего-то Чонвону стало до жути совестно, незнакомец ведь не обязан был выбирать духи подстать его прихотям. Но Джей уже отвернулся, а липовые нотки, казалось, загорчили до мерзкого. Это был не парфюм. Слова Джея вдруг обрели смысл в глазах Чонвона. Они все — как цветы жизни, едва раскрывающиеся бутоны, требующие заботы, ласки и особенного внимания. И этот запах, эта липовая настойка была не парфюмом, и даже не каким-нибудь дорогущим, но химозным гелем для душа. То пахла душа.       Чонвон сам перебрался ближе, пересаживаясь на колени. Медовые нотки дурманили, как-то по-особенному невероятно действовали на нейроны, или что там у него в черепушке. И вот — Ян уже сам положил ладони на чужие щеки, ощущая под фалангами островатость скул, тут же напрягшихся от нарушенного личного пространства. Чонвон впервые без страха вдыхал воздух вокруг себя, наполняя легкие до краев. Так, чтобы перелилось, и до безумно отстукивающей мышцы добралось. Поникший Джей, который до этого сидел себе на уме, размышляя о чем-то напряженном, теперь старался не упустить ни одного движения немного шершавых от сухости пальцев по его коже.       Внезапно чужой взгляд осел на его собственных губах. Чонвон смущенно вздрогнул, а Джею подумалось, что тот хочет убрать руки. Он быстрым движением взял их в свои ладони, как бы умоляя оставить, касаться так… незнакомо. — Ты тоже цветок. Только от тебя я не хочу сбегать. — Ты же их терпеть не можешь. — Ты особенный.       Джей аккуратно потянулся ближе, оставляя между ними пару сантиметров. Казалось, стоило Яну втянуть воздух сейчас, и он погибнет, сляжет прямо в этой траве от анафилактического шока. Но липовая нега забиралась сама, овладевала его легкими, всей дыхательной системой, оседала на стенках горла. Теперь хотелось, чтобы этот момент, их знакомство, не кончалось никогда. Ян никогда ещё не видел столько жизни в глазах одного лишь человека. За желанием пришел страх: неужели это тот самый грузик, который сначала подвешивается на человеческое сердце, терзает сомнениями и догадками, новыми ощущениями, а потом и вовсе забирается в нутро? Неужели уже пути нет, и этот городской парень окажется его причиной кричать и просить помощи? А может, спасаться было уже поздно.       Чонвон, словно со стороны, видел, как близко оказались к нему губы совсем незнакомого парня. Каждая трещинка, каждая ранка откладывались в памяти. В ту же полочку, где «когда плачешь, красивый». Впервые за все свое «был» Чонвон хотел, чтобы это стало «жил». Полноценно, так, чтобы до боли под ребрами от количества ощущений, чтобы все мышцы сводило от активности его тела. Чтобы внутри оставалась и расцветала в тысячный раз липа. Сухие губы коснулись его, как-то совсем по-детски и невинно. Чонвон был уверен — это то, что должно было случиться летом. То свежее, совершенно новое и… невообразимо прекрасное. То, что на его губах оставило привкус мятной жевачки и чужого дыхания. И это так сильно хотелось повторить, впитать глубже, что Ян просто не мог упустить свою новую ценность, внезапно обработанную из обычного уголька. Он сам потянулся за отдаляющимися губами, обхватывая их так, как умел.       Сегодня липой пахло сильнее, чем обычно. И сегодня по счастливой случайности Чонвон от этого запаха не плакал.