Пожилая молодёжь

— Музыченко, а ну стоять! Руки покажи! Парень, втянув голову в плечи, медленно поворачивается, с ужасом запихивая в себя вафлю. Арсений удивлённо чешет затылок. — А где сигареты? — приблизившись к Музыченко в два шага, он нависает над ним и грозно (как ему кажется) щурит глаза. Он вытирает пальцы о плюшевые пижамные штаны и усиленно жуёт, закрыв рот одной рукой, чтобы ничего не выпало. — Кфакие фига’еты? — Музыченко давится вафлей и складывается пополам, кашляя в себя. Арсений испуганно стучит ему по спине, пока парень пытается не выхаркать свой поздний ужин. — Которые ты курил такой поздней ночью! — Я не курил, — хрипит он, полуживой, зато сытый, — я ел. Запрещенку ж нельзя в корпусе. — Он мне ещё и хамит, ну вы посмотрите, — Арсений даёт ему лёгкий подзатыльник и помогает опереться на стену, чтобы не упасть от кашля. Несколько раз подышав на пробу, Музыченко распрямляется и вздыхает, облизывая губы. — А-ну спать! Подумать только, даже часа от отбоя не прошло, а он уже мимо меня шмыгает. — Так вы ж спите, Арсений Сергеевич, — то ли ноет, то ли укоряет Музыченко, но ближе, чем на два шага не подходит. Трусливо шмыгает в комнату, откуда уже доносятся хихиканья. Арсений растирает лицо руками, тяжело вздыхая. В отрядке темно и пусто, только горит лампочка микроволновки и шуршит «Читос» Серёжа на своем неустанном посту ответственного вожатого. Ответственный вожатый глупо хихикает и кидает в угрожающе приближающегося Арсения читосину и, на удивление, попадает прямо в лоб. В полной темноте. — Серёжа, блять, ты собираешься помогать воспитательному процессу? — Арсений злобно шипит на второго вожатого, опускаясь на диванчик рядом. Серёжа закинул ноги на вожатский стол, расчистив пространство от бумажек, клеев и ленточек. Ебаные творческие конкурсы под конец смены. — Бля, Арс, да успокойся ты. Как будто мамка сумасшедшая, — Серёжа тихо смеётся. — Ребятам по шестнадцать, у них королевка, дай отдохнуть людям. Залетят — не наши проблемы. Завтра уже смену сдаём. — Ты думаешь, кто-то может залететь? — сипит Арсений низким от ужаса голоса и дергается в сторону комнаты девочек, но Сережа предупредительно хватает его за карман и роняет обратно. — Да успокойся ты, истеричка. Полчаса посидим и пойдем к второму отряду. Оставь детей в покое. Арсений злобно молчит. Серёжа тихо хихикает. Летняя темнота шепчет что-то из окна, расползаясь по гранитному полу, как сквозняк. Мигает микроволновка. С каждым разом всё более устрашающе, как будто вот-вот или взорвется, согласно преданиям отрядов постарше, или превратится в страшное чудовище, если верить младшим. Арсений не знает, какая версия ему больше импонирует, но он бы предпочел оказаться подальше от микроволновки в любом случае. В третьей комнате умеренно пьянствуют, даже не слышно, если не прислушиваться. Олимпиадники из первой играют в карты на грани внезапного вожатского штурма, но черту пока не переходят. Девочки подозрительно замолчали. Ну зато не залетят. Четвертая комната ещё два часа назад свалила к первому отряду, подкупив всех, кого нужно, можно и кого подкупать было не обязательно. Арсений последний раз обходит все комнаты, проследив за скоростью реакции, даёт нагоняй тем, кто не успел спрятать бутылки, забирает почти законченный виски, ашку и карты, кладет всё на вожатский стол и вздыхает. — Я сказал Варе, где мы. Она малышей своих на Котельникову скинула и посидит здесь часик. Надо потом ей принести что-нибудь. Пойдем уже. Серёжа потирает руки, утаскивает пачку с собой и, умело ориентируясь в полной темноте, линяет через черный вход из корпуса. На улице кожу лижет мокрая прохлада. Арсений ежится и растирает голые руки, ускоряя шаг. Быстрее и удобнее идти через здание, но там всякие руки и строгие вожатые бегают, и попадаться им на глаза сильно не хочется. Под козырьком стоит Дима и хмуро курит. Серёжа лезет обниматься, предлагая «Читос», на что Дима его, конечно же, смиряет убийственным взглядом и понимающе кивает Арсению. Тяжело работать с весёлыми похуистами. Хотя Дима скорее просто похуист, а Сережа просто весёлый. — А где Антон? — шмыгает носом Арсений, растирая пальцы. По правилам этикета надо дождаться, пока Дима докурит, но, если честно, хочется все бросить и упасть на кожаный синий диванчик, чтобы слушать усталые жалобы на детей из отряда и такие же усталые радости от детей из отряда. — Да с мелкими сидит. Я обещал пойти покурить и наорать на них всех, если спать не лягут, но ты ж знаешь, — Дима поджимает губы и стряхивает пепел. — Я? И орать? Да ещё и на тринадцатилеток? Мне нервы дороже. Шаст у нас добренький, вот он пускай и разбирается. — Да ладно тебе. Дети ж и без ора понимают, — Серёжа толкает его в плечо и задирает голову к небу, рассматривая звёзды. А жаль, потому что и Арсений, и Дима смиряют его убийственным взглядом. — Пошли уже. Столкнувшись плечами в дверях, они втроём вваливаются в темный коридор, ведущий к аппендиксу отрядки, где горит свет и слышится тихая игра гитары в аккомпанемент высоким голосам-шепотам. Арсений тревожно прибавляет шага, а Дима только вздыхает и заводит ленивый диалог с ленивым Матвиенко, на двоих хрустя нескончаемую пачку «Читос». Дети не слышат приближающихся шагов, как и их безответный вожатый, поэтому Арсению предоставляется исключительная возможность увидеть картину «Антон слишком мягкотел, чтобы отказывать своим детям на королевскую ночь». Нелепо подстриженный вожатый, в джинсах с дырками и странно висящем на нем свитере, как глистоватая версия Дудя, играет на старой гитаре «Батарейки», а вокруг него сидят пятнадцать русых и прыщавых подростков, шепотом подпевая и улыбаясь. Ну не божий ли посланник? — Ой, Арсений Сергеевич. А мы тут… это… Становится смешно и странно с того, что эту фразу произносит именно вожатый Антон Шастун, а его подчинённые даже не поворачиваются, упрашивая сыграть ещё что-то. Арсению кажется, что Шаст вот-вот ебнется окончательно и предложит присоединиться (самое страшное, что Арсений Сергеевич не готов утверждать, что он откажется), но он суматошно прячет гитару в угол и разгоняет детей, как птиц на базаре. Дети, на удивление, послушно разгоняются. Не без шума, птицы всё-таки: ноют, хватаются за рукава, обнимают за талию, просят ещё сыграть что-нибудь, ругают злым шепотом вожатого из другого отряда, хихикают о вожатом из другого отряда и о вожатом из своего отряда, обсуждают, кто куда едет, на ходу обмениваются телегой по памяти, договариваются сбежать из окна, воют о том, что душ занят и много, много, много, много всего другого, что делают дети и птицы. — Ну и что это такое, Антон Андреевич? — Арсений даёт ему подзатыльник и ерошит волосы. Для этого приходится встать немного на цыпочки. Антон пользуется неудобным положением и перехватывает его за талию, прижимая к себе. — Я скучал, — выдыхает Антон в макушку, грея своим огромным шерстяным свитером. Зачем ему летом? Жарко же. А Арсению в его объятьях почему-то не жарко, но разве что немного неловко. — Ну ясно, пойдем к вам, Серёж. Хотя бы несчастную Аранову вернёте к ее карапузам. А то мы тут мешать будем, — Дима цокает и на каблуках разворачивается, утаскивая с собой лыбящегося Матвиенко. — Ага, к карапузам. К Верочке. Арсений хихикает в чужой воротник и отстраняется. Антон сконфуженно смотрит им вслед и шмыгает носом. — Дураки. — Ага. Антон смеётся и тормошит волосы Арсения, пропуская их через пальцы. – Ты не будешь меня ругать даже? Неужели выключил старшего товарища, – удивлённо шутит Антон, целуя его в нос. Арсений морщится и царапает его по шее. – Растворяюсь, когда вижу твою милую улыбку. Как тебя такого ругать. Антон улыбается, клюет его в щеку и ставит чайник. Арсений греется на кожаном диване с потрескавшимися сгибами, пока Антон заваривает чай и устало молотит языком. Первая смена, первые дети, да ещё и в таком возрасте — каждый день новый перелом, побег, лампочка во рту и засос на шее. Он хихикает над жалобами о том, как Антон доставал ребенка с крыши театра, и молчаливо кивает на все претензии к оргам и рукам, который ставят невозможные задачи в невозможные сроки. Антон рассказывает что-то про то, что в Австралии все вверх ногами, что фак возник не при битве на Азенкуре, и это миф, что кошки трёхцветные это кошки, а не коты, что термин «пожилая молодежь» появился задолго до «Дайте Танк», но дети ему, конечно, не верят (кстати, довольно ёмкое словосочетание, что думаешь?) что надо оплатить коммуналку, что после смерти он хочет стать вишней, что «Реал Мадрид» вчера всухую вынес. Арсений слушает, и разве что не записывает, положив голову на прижатые к груди колени. Следит глазами за шагающим по коридору туда-сюда Антону, за тем, как гремят его кольца, когда он размахивает руками. Чайник кипит. Сосны стучатся вдалеке ветвями. То ли ветер поднимается, то ли проснулись старые призраки из страшилок. Самое время, потому что смех и визги из комнаты в конце коридора наконец переходят черту дозволенного звука и Арсений со вздохом поднимается с дивана, роняя туда Антона. — Я сам схожу. Ты давай, чай пей и придумывай, куда мы после смены поедем. В комнате оказываются девочки. И это, признаться честно, просто ужасно. Арсений стучится пару раз, но они даже не думают замолкать, только кричат «войдите» и смеются. — Девчат, пожалуйста, если не спите, то хотя бы тише, — Арсений не включает свет, потому что не хочет видеть, как двадцать лишних девиц расползутся, как тараканы, по шкафам и кроватям. — Арсений Сергеевич, а что у вас с Антоном? — самая наглая тараканиха подаёт голос из темноты и ей подхихикивает целая комната. Нет, пожалуй, надо было включить свет, потому что разговаривать с невидимым коллективным разумом ещё страшнее. — Во-первых, с Антоном Андреевичем, а во-вторых, ничего. Мы не в ссоре, у меня к нему никаких претензий, — вздыхает Арсений, молясь всем богам, чтобы девочки не зацепились за это и отстали. Слава богу Антон не пошел, а то застрял бы с ними ещё на четверть часа, сплетничая и перемывая кости. — Арсений Сергеевич, мы не об этом, — хихикает коллективный разум и хочет добавить что-то ещё такое вопиющее, но Арсений включает свет и строгим взглядом обводит комнату. Пять девочек поспешно трамбуются в шкаф, ещё две лезут под кровать, и восемь прячутся под одеялом. — Я сейчас каждого выгоню отсюда, пройдусь по всем комнатам с вами, вытащу у них всю запрещенку, всех детей и буду говорить, что это вы виноваты. Сейчас же замолчали и легли спать. Арсений вздыхает, выключает свет и захлопывает дверь. Вот щас как разберётся с детьми. Как придет к Антону. Как утонет в его запахе. Как пощекочет его под ребрами. А потом… снова разбираться с разгулявшимися визжащими тринадцатилеткам. Антон, выглядывая из дверного проема, гадко хихикает. Ему весело, у него первые дети, хоть и проблемные, зато интересные. Ну да, ему в шестнадцать лет не приходилось свой авторитет лосям постарше себя доказывать. Арсений (прямо как в шестнадцать лет) показывает Антону язык. Утягивает его в мягкие объятья, ущипнув за бок. – Ай, бля, мне что прикажешь с этим делать?! – ноет Антон ему в волосы, прижимая к себе. Арсений мычит. Он точно не знает, что Антон должен с этим делать, но пускай сделает хоть что-нибудь, а то он его сейчас в объятьях задушит. – Эй, кот, ну ты чего? – Я устал, – вздыхает Арсений. – Меня дети заебали. – Цветы жизни. Хихиканье Антона прерывается ещё одним «ай», когда Арсений кусает его за шею. Туда его. Стоят они в дверном проёме непонятно сколько времени. Затекают ноги и руки, свитер Антона царапает щеку, становится жарко и душно. Дети шумят, как еловые ветви. Арсений прижимает его к себе так крепко, что начинают ныть ребра. Это их не последнее лето.