Альма-матер

      Мегуми носит короткие юбки с чёрными велосипедками под. Носит расстёгнутую на две пуговицы рубашку, жёлтый пиджак, наушники на шее, белые гольфы и белые ботинки. Носит школьную форму, как положено прилежной ученице школы, но сама она ни черта не прилежная.       Сама она — ураган в чистом поле, огромная волна цунами, прорехи в земле, разверзнутой от землетрясения. Безбашенная, прямолинейная, драчливая. Держит школу в страхе даже тогда, когда не находится в ней. Хулиганов складывает штабелями. Рассекает их лица сухими кулаками, ничуть не чураясь заляпать форму кровью.       Вес — дай бог пятьдесят пять килограмм, но ногами дубасит так, что кости ломаются. Прописывает знатно: знает, куда бить и как бить. Подтянутая, точёная. Обученная.       Рука двоечку прописать не дрогнет. Взгляд она не отведёт. Её не загасишь и под себя не прогнёшь. Мегуми искрами из глаз поджигает не хуже спички, брошенной в бензиновую лужу. Зубами глотки может выгрызть, пальцы откусить. Бёдрами шею свернуть, острым коленом в пах заехать и лбом нос пробить.       У Мегуми короткие волосы, она завязывает их в маленький хвостик каждый раз, когда разносит всех в классе; когда идёт на стрелу на задний двор школы; когда, окружённая толпой, смеётся им в косые рожи; когда холодной подошвой вдавливает эти рожи в землю.       В этой пищевой цепочке она сжирает всех сильных, защищая всех слабых. Иначе, кто если не она.       За спиной крысы шепчут: «Такая хабалка»; «всё потому, что отца нет»; «ей явно не хватает мужского внимания»; «а что за красавчик всегда за ней приезжает?»; « ну почему он всё время возится с ней?».       Да, всё верно. Мегуми за словом в карман не полезет. Папаши у неё правда нет: он свалил, когда ей было шесть. Исчез со всеми концами, забрав и деньги, и любовь, и уважение.       А Годжо возится с ней, потому что она — особенная. Избранная избранным. Вот так. Годжо возится с Мегуми, потому что она — первая в его списке нужных ему людей. И этого достаточно. Впрочем, Мегуми так никогда не говорит. Она ни перед кем не оправдывается — её отношения с Годжо никого не касаются. А с крысами у неё разговор короткий — она их сразу дубасит без разбора. Иногда боль говорит ярче слов. Уж Мегуми-то это знает.       Мегуми — девчонка бедовая, проблемная, резкая. Но так учителя, конечно же, не говорят. Они говорят:       — Годжо-сан, я надеюсь, вы окажите должное влияние на Фушигуро Мегуми и поможете ей стать лучше… — мягко тянет невзрачная учительница. Она часто пыталась вразумить Мегуми, пока не решила воздействовать через её опекуна. — Понимаете, она ведь не глупая девочка.       — Вот как? — Годжо дёргает бровями и ухмыляется. Он всё время ухмыляется, будто не замечания слушает, а комедию по телеку смотрит.       — Да, у неё хорошие оценки, но вот поведение, — учительница качает головой, поджимая губы. — На ближайшем собрании будет рассмотрен вопрос об исключении Фушигуро Мегуми из школы.       — Даже так? — повторяет Годжо, не меняясь в лице.       — Поймите, я понимаю, что её провоцируют, но родители тех школьников требуют разобраться с ситуацией… Я не могу им больше отказывать.       — Подождите, — нахмуривает брови. — То есть, вопрос об исключении Мегуми будете выдвигать вы, а не директор?       — Да, Годжо-сан, — кивает та. — Но вы поймите меня, я ведь тоже под давлением, я столько раз пыталась поговорить с Мегуми…       — Я понял, — перебивает он и переводит взгляд на сидящую рядом бушующую язву.       Она смотрит на свои сложенные в замок ладони. Даже бровью не ведёт, лицо абсолютно каменное, как будто её даже нет в комнате.       — Тебе есть что сказать, Мегуми? — в его голосе нет и намёка на упрёк или недовольство. Наоборот — Мегуми слышит игривость и понимает: он что-то задумал.       — Нет, — отсекает она.       Учительница хочет возмутиться, но давится словами, когда Годжо встаёт из-за парты и, всматриваясь в ту мягким взглядом, произносит:       — Мегуми, подожди меня в машине.       Он протягивает ей ключи от машины. Та смотрит на них, затем на Годжо, затем снова на ключи, пытаясь проследить за цепочкой мыслей. А потом до неё доходит и краска прожигает её щёки. Годжо кидает на неё меткий взгляд. Нет, всё-таки есть человек, способный её прогнуть. Но это плата за то, что другие этого не могут.       Мегуми выхватывает ключ из рук и быстрым шагом выходит из кабинета, смачно хлопнув дверью.       Настроение из апатично-флегматичного переходит в боевое, припорошенное раздражением. Рациональная часть говорит успокоиться, ведь Годжо сейчас за неё впрягается и ему нужно её содействие, а не ухудшение ситуации. Но другая её часть — вспыльчивая, раздражительная, спрятанная под толстым слоем наращенного безразличия — сжимает кулаки в остром желании разбить их о чьи-нибудь лица.       Поэтому Мегуми тяжёлой поступью идёт к выдраенной дочиста тачке и, садясь на переднее сидение, снова смачно хлопает дверью. Будто надеется, что Годжо услышит этот хлопок.       Мегуми достаёт из бардачка ментоловую жвачку, тянет в рот, попутно листая ленту в смартфоне. Ничего интересного, сплошные обзоры на шмотки, кухонную утварь, уход за телом. У неё всё это есть, Годжо позаботился об этом по всем фронтам. Но чего у Мегуми уж точно нет, — так это понимания чрезмерно игривого характера своего «опекуна».       Он прилично старше неё, но он не годится ни в опекуны, ни в старшие братья, ни в отцы. Он вообще в «семью» не годится. Годжо скорее тот, кому нравится ухаживать и заботиться, как нравится мужчинам ухаживать и заботиться за женщинами. Такая вот ирония.       Мегуми интересно, надолго ли это.       Статная фигура маячит в окне и собирает все томные взгляды прохожих. Она видит его краем глаза, лопает надутый пузырь жвачки и кладёт смартфон в карман пиджака.       Молчит. Молчит и смотрит вперёд даже тогда, когда Годжо тяжело плюхается за руль. Молчит и давит этим молчанием, побуждая того начать разговор первым. Но он не начинает. Смотрит прямо на дорогу, заводит машину и выезжает со школьной парковки.       Они едут молча, и по иронии выходит так, что молчание давит на Мегуми. Она сдаётся под этим давлением, выходя на своё классическое раздражение.       — От тебя несёт её духами, — между делом, как бы вскользь.       — О, правда? — он следит за дорогой, хоть и может вести вслепую. Просто выводит из себя.       — Да, — сжимает челюсти. — Ну и каков итог?       — Тебя не отчислят, — хмыкает. — Но я пообещал ей, что ты больше не будешь драться, так что будь любезна…       — Не буду драться? Ещё вчера ты говорил мне, чтобы я держала удар.       — И сейчас говорю: удар держи, но в драку не лезь. Это пятая школа. По мне хоть десяток смени, но верхушка старпёров будет мне вставлять палки в колёса.       — Сильнейший испугался за себя?       — За тебя, — говорит твёрдо, без шуток. Мегуми понимает: не врёт. В такие моменты ему веришь просто потому, что Годжо редко бывает серьёзным. А если и бывает, то ему лучше верить. Он из той породы людей, которые редкие, но меткие. — Я хочу, чтобы ты стала шаманом. Потерпи немного, а потом можешь хоть всех хулиганов мира положить штабелями. Хотя, когда ты основательно будешь браться за миссии, гонор на первое время у тебя поубавится. Уж поверь мне.       — Да я только и делаю, что постоянно верю тебе, — фыркает.       — Вот и правильно, — кивает. — Хорошая девочка.       Дразнит. Тычет иголкой под рёбра и проверяет выдержку. У Мегуми странная реакция на «хорошую девочку». С одной стороны хочется зубами вскрыть горло, а с другой — прикусить чужие губы. Такая вот ирония.       — Как ты договорился? — спрашивает она. Почему-то хочет это услышать, чтобы лишний рад убедиться. И лишний раз впустую себя позлить.       — Я очень старался, — Годжо тянет губы в довольной улыбке. Ему не нужно смотреть на Мегуми, чтобы видеть её яркое раздражение на хмуром лице.       — И что? Понравилось? — старается звучать хладнокровно, но напускная отстранённость рядом с Годжо всегда трещит по швам.       — Ей? Очень.       — А тебе?       — Ты — лучше.       — Придурок. — Цедит, чуть не подавившись жвачкой. Годжо протягивает ей свою ладонь.       — Давай выкину.       Мегуми не сопротивляется: сплёвывает жвачку аккурат слюну. Смачно, громко. Годжо кладёт жвачку в салфетку, сворачивает и опускает в пепельницу рядом с коробкой передач. Он не курит. Мегуми — тоже. Просто эта тачка по умолчанию такая. Понтовая, под стать хозяину. Хотя хозяину не надо себя делать, он и без тачки каждую и тут, и там может. Была бы охота.       Мегуми качает головой от липких мыслей. Говорит:       — Ты воняешь.       — Не знал, что у тебя настолько острый нюх, — хмыкает. — Ты бы была хорошей ищейкой среди шаманов. Может, прокачаем и нюх, помимо техники Десяти теней?       — Прокачай себе мозги, чтоб не спать с кем попало, — выпаливает Мегуми, наконец дойдя до ручки.       — Вот оно как, — снова лыбится. Довольный, аж лоснится. — Так малышка Мегуми ревнует?       — Я не ревную, — сквозь зубы.       — Ох, как грозно. Мне аж страшно становится, — Годжо не сдерживает смех и поворачивается.       Сталкивается с ней взглядами, как машины в лобовую. Мегуми видит, как игривость смешивается с наслаждением и неподдельным интересном. Они знают друг друга столько лет, но всё равно каждый раз прощупывает почву. Знают друг друга от кончиков до кончиков пальцев, но всё равно продолжают изучать.       Мегуми ни за что не признается себе, что ей в какой-то степени это нравится.       — Спроси прямо, Мегуми, — вкрадчиво. Подталкивает, потому что хочет услышать. А Мегуми до зуда под кожей хочет знать.       — Ты спал с ней?       Улыбается, но на этот раз не хитро, не игриво, а мягко. Понимающе.       — Нет, не спал. Просто заплатил.       — Тогда почему пахнешь ею?       — Вошёл в личное пространство, — пожимает плечами. — Но я не спал и не целовал. Даже пальцем её не тронул.       Мегуми нахмуривает брови и поджимает губы. Кивает: верит. Годжо никогда не будет лгать о близости с кем-то. Эта — та черта, которую никто из них не перейдёт. Его игривость и напускное безразличие вшито в повседневное поведение, но Мегуми знает — он будет кокетничать, но он никогда не будет делить свою постель с тем, с кем не делит своё сердце.       — Сожги эту рубашку, — заключает она.       — Хорошо, — в то же мгновение.       — И пиджак.       — И пиджак, — кивает. — Хочешь, костюм весь сожгу?       — Сожжёшь три тысячи евро?       — Сожгу, — снова кивает. — Всё сделаю.       — Тогда перестань бесить меня.       — Что ещё? — снова кивает и снова смотрит вперёд.       — Не… — Мегуми на секунду потупляется. — Ты можешь не быть игривым со всеми девушками?       — И после этого ты будешь говорить, что не ревнуешь?       Туше.       Он пробирает её каждым словом, каждым взглядом, как будто пальцами стирает чешуйки с хрупких крыльев бабочки. И теперь Мегуми на его ладони, абсолютно прозрачная и понятная.       Она фыркает и отворачивается к окну. Годжо говорил, что рано или поздно она научится всему, но контролировать свои чувства она не научится никогда. Ревность, пустая и глупая, продиктованная собственными демонами, будет маленькой каплей дёгти в её огромном океане. Это — обратная сторона любви, о которой Мегуми ещё мало что известно.       Годжо может сколько угодно выводить из себя, и она никогда к этому не привыкнет, никогда не перестанет реагировать. С самого первого его появления на пороге её дома Мегуми поняла: он проблемный. Даже больше, чем она. Он хулиганов не избивает, но характер такой, что застрелиться можно. Игривый, шутливый, вечно на своей позитивной волне, легкомысленный. За словом в карман не полезет, но улыбнётся так широко и тепло, что ноги подкашиваются.       А в тренировках жёсткий. Порой, до ужаса жёсткий. Взгляд хлёсткий, хватка цепкая. Одной рукой валит Мегуми на лопатки, прижимает весом своего тела. Тяжело дышит в её лицо и смотрит, как краснеют её щёки.       Всё началось именно тогда. В тот злосчастный день, когда Мегуми перешла едва начертанную полосу, подпитываемая вечной нотацией Годжо — «будь эгоистичнее, жаднее, отчаяние».       Он так-то говорил про бой, но Мегуми восприняла это во всех смыслах слова. Она была отчаянной, жадной, эгоистичной, поэтому не дала Годжо и шанса отступить. Взяла то, что хотела — быстро, резко, сполна.       Вкус его мягких губ она будет прогонять в памяти до глубокой старости. И даже если деменция поразит её мозг, она будет помнить, как будто это была вчера. Она выжгла на подкорке этот момент; проглотила его слюну, урчащую в её желудке, проникающую в кипящие вены.       Годжо собирался с неё встать, напоследок ошпарив горячим дыханием, но Мегуми вцепилась в него мёртвой хваткой и притянула к себе. Жёсткая поверхность пола обжигала лопатки тупой болью; в голове стоял гул, пока сердце бесилось за рёбрами.       Она целовала его как в последний раз. Как на долгое, мучительное прощание. Будто следующего мгновения не будет, будто жизнь вот-вот оборвётся. Она целовала его отчаянно, пылко, как она сама. Кончиком языка выводила своё имя по его нёбу, точно клеймила. В каждом движении губ немое «ты — мой, я тебя никому не отдам».       Ей впору покрутить пальцем у виска и понять, что любовь к Годжо — вина её горе папаши, что кинул и её, и Цумики. А Годжо просто оказался рядом. Годжо просто спас её от фатальной ошибки. Просто поставил её счастье на первое место и послал клан Зенин к чёртовой матери. Расторгнул вековую сделку, помешав прогнившему клану прибрать к рукам одарённую шаманку.       Годжо сказал: «не для вас ягодка цветёт» — и был таков.       Мегуми ему благодарна. Правда, благодарна. За все оплаченные счета, за все купленные продукты, за все ночи, которые он проводил в доме, готовил вместе с Цумики и смотрел фильмы с Мегуми в гостиной. Цумики рано ложилась спать, а Годжо и Мегуми были совами чистой воды. Но Мегуми всегда засыпала раньше: положив голову на чужое плечо, а после, забывшись во сне, сползала полностью на колени. Так и спала, просыпаясь лишь к утру.       Годжо её не будил, нет. Берёг её сон. Говорил, мол, она должна высыпаться, хорошо кушать и перестать пытаться запереться от него в комнате, когда он хочет поболтать о жизни.       Мегуми не любит болтать с Годжо о жизни, потому что он и так знает её жизнь, а в свою не посвящает. Отмахивается, мол, да всё как у всех. Ну, как у сильнейших, а как там у сильнейших Мегуми не знает, потому что никогда таких раньше не встречала.       Но Мегуми и тогда знала: Годжо рядом. Он всегда улыбался и трепал лохматые волосы, прощаясь до следующих выходных. И так неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом.       И когда Цумики оказалась в полнейшем отрубе на больничной койке — Годжо был рядом. Он был рядом столько, сколько Мегуми требовалось. Заполнял собой пустоту, учил, тренировал. Со стороны он казался классическим опекуном, но в этом было больше, чем простая забота. Годжо смотрел на Мегуми, как на редкий цветок, на который нужно пролить пот и кровь, чтобы он вырос.       Годжо смотрел на неё так, как будто весь мир концентрировался на ней одной — и больше никого не было. Он смотрел в самое нутро, в самое сердце. Смотрел, как на единственную. Мегуми не смогла не поддаться. Ей это нравилось.       Нравилось целовать, обнимать, спать в одной кровати, вместе завтракать, обедать, ужинать. Вместе тренироваться и вместе проводить выходные. Вместе беситься на бездарных актёров тупого фильма ужасов. Ей нравилось всё делать вместе. И постепенно сближаться, переходить черту дозволенного, окунаясь в неправильное, порочное, яро осуждаемое, но так ей нужное. Ей нравилось балансировать на этой тонкой грани и понимать, что ещё один шаг — и она сорвётся.       И то, что Годжо, кажущийся всем вокруг заботливой «альма-матер» для Мегуми, стал тем, с кем она впервые разделила постель. Человек, которого она никогда не видела в роли опекуна или старшего брата. Он был больше, чем «семья». Он был всем. Солнцем, вокруг которого вращались планеты.       Огромная мощь текла в его жилах. Большие ладони могли с лёгкостью переломать шею, но вместо этого Годжо осторожно обхватывал ими лицо Мегуми и целовал в мокрые губы. Любить Годжо — это дорога в один конец без возможности вернуться. Если влюбляешься, то на всю жизнь, пока смерть не обнимет тебя за плечи и не шепнёт на ухо: «Пора».       Мегуми рискнула полюбить его, поставив всё на кон, потому что его присутствие в её жизни убило в душе зиму.       На выжженном болью поле яркие цветы распустилась пышными бутонами. Заблестели глаза и в груди что-то тяжёлое, щемящее бухнуло в самый низ, словно сброшенная ноша.       Мегуми почувствовала себя по-настоящему живой.       Но ирония в том, что это всё было за закрытыми дверьми их дома. А снаружи — альма-матер, воспитывающая себе преемницу. Кому ни скажи — покрутит пальцем у виска и мигом наберёт номер полицайки. А Мегуми думает, что она разобьёт нос и тем, кто крутит у виска, и полицайке. Она делала это миллионы раз, она знает в этом толк. Альма-матер научила.       Альма-матер… Кто вообще спит с альма-матер? Бедная, бедная девочка, это он её совратил, это он её соблазнил. А Мегуми думает, что все бы точно двинулись кукухой, если бы узнали, с каким отчаянным остервенением она впервые его поцеловала. Они бы точно все разом охуели, если бы узнали, что она чуть язык себе не оторвала — настолько сильно долбилась им в его рот.       Годжо сидел на покорёженном диване с расставленными ногами, улыбался ей в рот и мял задницу. По-собственнически цепко. И надо было, конечно, столько раз игнорировать её намёки. Делать вид, что не видит её взгляды, не слышит её стоны, когда она ласкала себя пальцами до исступления, нашёптывая его имя себе в кулак. А он лежал в гостиной на том самом покорёженном диване и думал, этично ли будет мастурбировать здесь, пока Мегуми мастурбирует там. Мегуми это знает, потому что тот ей сам в этом признался. И она покраснела, как варёный рак. До самых кончиков ушей — от стыда, а потом — от злости, потому что Годжо залился громким смехом.       Мегуми тогда захотелось его придушить. Впрочем, она это частенько делала, когда скакала на нём. Сжимала ладони на его шее и задыхалась от стонов, пока Годжо яро закатывал глаза.       Альма-матер так не делает, нет. Она в своих учеников не кончает, поэтому Годжо кто угодно, но не альма-матер.       Он как-то сказал, что хочет жизнь, как в кино. Видимо, в кино для взрослых, потому что в простом Мегуми такое не видела. А фильмов они поначалу смотрели много. Годжо без устали комментировал все действия. Мегуми отчаянно хотела его заткнуть. Сначала кулаком. Потом губами. Потом — своей щелью.       Поэтому Годжо ей кто-угодно, но не альма-матер. Вот так оно бывает. Он научил её основам, которые сам же узнал в её возрасте. Он расторг сделку с кланом Зенин, поставил её на ноги, научил драться, держать взгляд, быть сильной. Выбил ей место в шаманском техникуме, поставив старейшин раком перед фактом. Мол, скоро сюда придёт моя девочка и моя девочка будет учиться здесь, пока я жив. Старейшины скрежетнули зубами, но ничего не возразили. С тяжестью проглотили его выпад.       Годжо тогда прыснул, мол, они, наверное, подумали, что ты — моя внебрачная дочь. Мегуми тогда чуть не стошнило. Шуточки у Годжо, конечно, снос башки. Впрочем, как и он сам.       Сначала даёт зелёный на все выпады, а потом ставит Мегуми условие. Переворачивает карты, мол, окончи школу, а то старейшины мозги ложкой выедят. И не врёт ведь. Мегуми аж зубами скрипит. Ему за ложь не предъявить — оттого она и бесится. Старейшины проглотить-то проглотили, но выполоскать Годжо мозг они всегда рады. Тут даже никакая «моя девочка» не поможет.       — Ты помрачнела, — хмыкает он. — Моя девочка не в настроении?       — А чего мне веселиться? Ты заставляешь меня терпеть этих идиотов, — Мегуми резко поворачивается и зло прожигает взглядом.       — Каюсь, виноват, — пожимает плечами, не снимая ухмылки. — Чем мне загладить свою вину? Хочешь, сходим в ресторан? В наш любимый с самыми вкусными сладостями.       — И дорогими, — тянет Мегуми, резким тоном напоминая, что она терпеть не может транжир.       — Потому самыми вкусными, — подмигивает Годжо. — Хочешь?       — Нет.       — А если я закажу еду на дом и мы посмотрим твой любимый фильм?       — Мы сто раз его уже смотрели.       — Посмотрим в сто первый.       — Нет.       — Хочешь, в парк аттракционов?       — Ага, — фыркает Мегуми. — Ты в прошлый раз выкупил весь парк. И зачем?       — Чтобы запечатлеть самые яркие моменты.       — Я уже не маленькая, чтобы восторгаться колесом обозрения.       — Колесом обозрения — нет. А вот оргазмом оттуда с видом на ночной Токио — вполне.       Мегуми давится возмущением.       — А хочешь, я тебя поцелую в губы?       — Обойдусь.       — Нет, ты не поняла, — Годжо на секунду сжимает руль, и Мегуми слышит, как скрепит кожаное покрытие под его ладонями. — Не в эти губы, — он тычет пальцем ей в рот, а затем кладёт ладонь на её острое колено. — Я про те, что под твоей прелестной юбкой.       Мегуми резко поджимает губы и отворачивается к окну. Чужую ладонь от своего колена не отдёргивает, точно взвешивает предложение. Не первое и не последнее, но от него щемит в груди, как в первый раз.       — Дома, — тихо тянет она, не поворачиваясь.       — Что «дома»? — оглаживает большим пальцем покрытую мурашками кожу. Мегуми чувствует его довольную ухмылку.       — «Всё» — дома.       — Как пожелает моя девочка, — почти что мурлычет с глубоким упоением, заставляя ту густо покраснеть и фыркнуть.       Как будто в первый раз. С Годжо всегда всё — как в первый раз.

***

      Мегуми заталкивает его домой со всей силой, которая только течёт в её жилах. Жадно впивается плотным поцелуем в его губы, скользит языком. Шипит, когда чувствует большие ладони на своих ягодицах. Годжо пальцами сминает её задницу, прижимая к себе. Мегуми вынуждена подняться на мыски, спотыкаясь о собственные ноги.       Она тянет их в сторону дивана, потому что до спальни слишком далеко, а у неё горит между ног так сильно, что фляга свистит и крыша едет. Злость, бегущая в её кипящих венах, подливает масло в огонь, делая возбуждение не просто сильным, а будоражащим. Жадным, эгоистичным.       Годжо плюхается вместе с ней на хлипкий диван, жалобно скрипящий под их весом. Мегуми седлает его бёдра, потирается промежностью о крепкую эрекцию. Годжо кладёт одну ладонь ей на щеку, а второй обхватывает талию, прижимает к себе и целует. Целует, целует, целует. В лоб, в щёки, в подбородок. Сминает мягкие губы, толкается языком, водит им по нёбу, по зубам. Осторожно прикусывает губы, оттягивает, снова сминает. Вскидывает бёдра, слизывая с девичьего языка сдавленные стоны.       — Хорошо, что ты носишь шорты под юбкой, — жарко выдыхает он, скользя одной рукой по эластичной ткани. — А то я бы сгорел от злости, если бы узнал, что кто-то невзначай мог увидеть твоё нижнее бельё.       — Точнее, сгорал бы от ревности, — шепчет она, посмеиваясь.       — Точно так же, как и ты, стоит какой девушке посмотреть на меня, — тут же парирует, отнимая руку от шорт.       — Потому что ты со всеми флиртуешь, — шипит Мегуми, подставляя шею под поцелуи и снимая с себя пиджак.       — Больше не буду, — Годжо втягивает её нежную кожу, лижет языком, ловко расстёгивая белую рубашку. — Как мне загладить свою вину? — ткань скользит по чуть взмокшей коже и падает на пол. Мегуми вздрагивает, когда Годжо большими ладонями осторожно касается её груди под чашечками бюстгальтера. Приподнимает их, точно взвешивая. Гладит большими пальцами по бокам.       — Хватит медлить, — цедит Мегуми, мазнув взглядом. — Я тебе не сахарная, не растаю.       — Ошибаешься, — довольно ухмыляется, расстёгивает бюстгальтер, отправляя его на пол, к рубашке. — Ты очень сладкая, Мегуми, — он прижимает большие пальцы к затвердевшим соскам, оглаживая их круговыми движениями. — Очень.       Мегуми не сдерживает громкого всхлипа, когда Годжо с остервенелой жадностью припадает к её груди. Томительно втягивает соски в рот, ласкает их языком. В его цепких касаниях иронично сквозит забота. Мегуми чувствует её в том, как Годжо старается сдерживать острое желание прикусить кожу.       — Где я сладкая? — вдруг спрашивает она, в наслаждении запрокинув кружащуюся голову. Запускает ладони в чужие мягкие волосы, сжимает пряди меж пальцев, но не тянет. Просто держится, как за спасательный круг. Держится, как будто без этого утонет в густоте ощущений.       — Здесь, — шепчет Годжо, оставляя робкий поцелуй на груди. — И здесь, — кладёт ладонь на её промежность, пальцами нащупывая клитор. — Ты позволишь?       — Да, — тут же выдыхает она. — Да, да, да!       Он опрокидывает её на диван в одно мгновение. Наваливается сверху, подминая её, дрожащую и взмокшую, под себя. Годжо осыпает поцелуями тонкую шею, скользит языком по ключицам, осторожно прикусывает их, пока Мегуми захлёбывается в стонах. Она зажмуривается и до белизны поджимает губы, когда Годжо мнёт в больших ладонях её грудь, крутит меж пальцев соски, ласкает их языком, втягивает, щекочет, а затем всё заново, по кругу.       Между ног становится невыносимо влажно, впалый живот покрывается жаркой испариной. Годжо цепко целует в солнечное сплетение, скользит губами, юркает языком в ямку пупка. Спускается ниже, застывая меж разведённых девичьих ног. Цепляет пальцами ткань шорт вместе с нижним бельём и тянет вниз.       Мегуми тяжело сглатывает. Она перед ним раскрытая, мокрая, взъерошенная от возбуждения. Он видел её такой множество раз, но каждый для неё был, как первый. То же стеснение, те же пунцовые щёки и мутный взгляд с дрожащей радужкой.       Годжо скользит горячими губами по внутренней стороне бедра, целует в паре сантиметров от щели. Дразнит, выводит из себя. Мегуми выгибается, цепляясь за обивку дивана. Вскидывает бёдра, призывая.       — Жаждешь, — он не спрашивает. Констатирует. Бесит своим довольством.       Она раскрывает губы для ответной колкости, но тут же захлёбывается в протяжном стоне, когда Годжо широко проводит языком по всей промежности, а затем, не дав и секунды прийти в себя, жадно припадает ртом к пульсирующему клитору.       Мегуми лихорадочно подбрасывает. Пальцы сильнее цепляются за обивку, царапают её ногтями, пока дрожат ноги, пока она выгибается всем телом. Годжо кладёт ладонь на её живот и давит, пригвождая обратно. Мегуми мечется по дивану, не зная, куда себя деть. Наслаждение бежит по её венам смертельным вирусом, поражает мозг, делая его ватным.       Годжо вылизывает её, точно измученный жаждой, не пивший целую вечность. Ласкает клитор, посасывает половые губы, скользит ниже, толкаясь языком в узкую щель. Мегуми хнычет, прикусывает губы, то сводя ноги, то разводя. Диван слишком маленький для них двоих, но ей слишком жарко, слишком тягостно, слишком слишком, чтобы перейти в спальню. Ноги дрожат так сильно, что на них просто невозможно стоять.       Мегуми опускает взгляд и едва сдерживает громкий стон, когда сталкивается взглядом с Годжо. Он смотрит на неё так, будто душу из тела вынимает. Распарывает грудную клетку, тянется рукой, чтоб покрепче сжать девичье, пылко бьющееся сердце.       Мегуми хочет запустить ладони в его волосы и сжать покрепче, но не успевает даже вздохнуть, как Годжо резко переворачивает её на живот и смачно шлёпает по ягодице. Мегуми громко вскрикивает, утыкаясь взмокшим, покрасневшим лицом в обивку.       Он не спрашивает, нравится ли ей, комфортно ли, хорошо ли, — ему это не нужно. Он всё понимает, когда видит, слышит, чувствует на языке.       — У тебя такая красивая юбка, Мегуми, — упоенно шепчет он, подхватывая под бёдра и заставляя её отклячить задницу. — И почему я раньше не додумался взять тебя в ней? Ты такая хорошенькая…       — Замолчи, — задушено шепчет она, цепляясь пальцами за обивку и пряча лицо.       — Почему? Тебе не нравится, когда я зову тебя хорошенькой? — Годжо по-хозяйски мнёт её ягодицы, разводит в стороны, звонко шлёпает: сначала по одной, затем по другой. — Я задал вопрос.       — Не… нравится… — врёт всё так же хреново, как в детстве. За столько лет Мегуми так и не научилась уверено лгать. Палится на первом же слове.       — Ну и кто у нас тут маленькая лгунья? — Годжо шлёпает ещё раз. До громкого вскрика, до красноты, до жжения. — Чёрт, надо было под тебя полотенце подложить.       Мегуми захлёбывается возмущением вперемешку со стоном. Узкую глотку режет от острой жажды и хриплых стонов, пока по ногам течёт смазка.       — Это ты… — судорожный вздох, — виноват…       — Конечно, — шепчет. — Но тебе нравится, когда я заглаживаю свою вину, да же?       Мегуми тяжело сглатывает, когда слышит, как Годжо расстёгивает молнию; как шуршит ткань сползающих брюк, как шуршит упаковка презерватива. Мегуми слышит всё, потому что её слух обостряется до предела.       — Тебе нравится, когда я тебя целую в губы, да? — Годжо кладёт ладонь на её поясницу. — Нравится, когда целую и в эти губы, да? — второй ладонью он накрывает её промежность, пальцами скользя меж мокрых складок. — Нравится течь мне на пальцы? А на язык? — надавливает ладонью на клитор, заставляя дёрнуться. — А на член?       — Замолчи…       — А кончать от моего члена нравится?       Мегуми крепко зажмуривается и стискивает зубы, когда Годжо прижимает тяжёлый член меж складок. Холодный латекс прошивает мурашками, работая на контрасте с горячей кожей.       — Что бы подумали люди, узнай, как громко ты кончаешь подо мной? — дразнит, шлёпая головкой по клитору. — Что бы подумала твоя учительница, узнай, как я заглаживаю перед тобой свою вину?       — Заткнись… — тянет почти что с отчаянием. Между ног адски горит, тело требует наполненности; влагалище болезненно сокращается. По виску текут капли пота, а из глаз слёзы.       — Что бы подумала твоя учительница, узнай, как глубоко ты у меня берёшь? — Годжо прижимает головку к щели, чуть надавливая. — Узнай она, как мило ты плачешь, пока пытаешься взять в рот полностью…       — Годжо…       — Узнай она, что… — жаркий выдох. Мегуми замирает, чувствуя напор, — ты способна кончить просто от ощущения моего члена в своём горле.       Мегуми судорожно цепляется за обивку и надрывно стонет. Годжо входит в неё в одно движение. Заполняет до упора, тут же утыкаясь головкой в шейку матки. Мегуми всю трясёт, колени больно разъезжаются. Если бы Годжо её не придерживал её за бёдра, она бы точно рухнула.       Он не разгоняется: сразу берёт быстрый темп, не давая и шанса опомниться. Засаживает размашисто, глубоко. Одной рукой придерживает за бедро, второй сжимает юбку.       — Хорошая девочка, — довольно шепчет он, сталкивая их бёдра с мокрым звуком.       Мегуми протяжно стонет, смаргивает льющиеся слёзы.       Хорошо. Просто невыносимо хорошо.       Всё тело горит; между ног будто лава разливается, сжигая все нервы. Мегуми сжимается на его крупном члене и подмахивает бёдрами, сама того не замечая.       Её лихорадит. Сносит крышу от бешеного ритма, от мокрых звуков, от того, как хрипло стонет Годжо, загоняя в неё член до самого основания. Ей сносит крышу от того, насколько ей хорошо. Сносит крышу от того, как безразлична она к культу секса, но секс с Годжо…       Секс с Годжо — это как героин по вене. Зависимость с первого раза. От неё не избавиться — сдохнешь от ломки. У Мегуми, чёрт возьми, свистит фляга, когда она понимает, насколько тот ей нужен. Везде, во всём. Дома, на учёбе, в шаманском техникуме.       Нужен вездевездевездевезде. Снаружи и внутри, целиком и полностью. Только он. Она пустила его в свою жизнь, пустила его мысли в свою голову, его душу в своё сердце, его слюну в свой желудок, его член в свою щель. И так и погорела.       Бедовая девчонка — бедовая во всём. Мегуми именно такая — боевая, своенравная, безбашенная. Со стороны кажется отстранённой, но стоит кому пошатнуть её принципы — кровь и зубы полетят во все стороны.       Мегуми задушено стонет, сдирая тонкие стенки глотки, когда Годжо наваливается на неё всем телом, проникая так глубоко, что ей хочется орать навзрыд.       — Моя девочка, — губительно нежно шепчет он, скользя языком в ушную раковину. — Кончай.       Мегуми не сдерживается в громком крике. Глушит его обивкой дивана, плотно утыкаясь в неё лицом, и вся трясётся, судорожно сокращаясь на члене. Оргазм выходит настолько острым, что ещё чуть-чуть — и она бы отключилась.       Годжо втягивает её мочку уха в рот, ласкает языком, затем целует в место за ухом, спускается ниже, к мокрой шее. Прижимает всем своим весом трясущееся тело, пока Мегуми сладко кончает под ним. Он не останавливается даже тогда, когда она всеми силами пытается спихнуть его с себя. Засаживает раз за разом, наслаждаясь её всхлипами, а затем, осторожно прикусив загривок, кончает.       Он замирает, плотно прижавшись бёдрами к её заднице, и Мегуми вновь надсадно стонет, чувствуя дрожь его тела. Годжо кончает с протяжным стоном, впиваясь зубами. Оргазм выжимает его тело, заставляя разомкнуть зубы и жарко выдохнуть.       Мегуми поворачивает голову набок, тяжело дыша и промаргиваясь. Слёзы всё так же текут из её глаз по пунцовым щекам. Мокрая чёлка прилипает ко лбу. Годжо приподнимается на локтях, убирает волосы со лба и дует на него.       — Прости… — шепчет он. — Увлёкся…       — Ты придурок, — сипло шепчет она, надламывая брови и прикрывая уставшие глаза.       — Знаю, — тихо хмыкает, поднимаясь.       Мегуми чувствует долгожданную возможность сделать вдох полной грудью.       — Отнести в душ?       — Да, — не размыкая глаз, говорит она и слышит его тёплую улыбку.

***

      Горячая вода распаривает и без того обмякшее тело, еле-еле отходящее от послеоргазменной неги. Мегуми стоит, прижавшись щекой к широкой груди Годжо, пока тот намыливает её волосы, осторожно массируя кожу головы. Мегуми сладко мычит, обнимая того за талию.       Она ни за что не признается вслух, что эта забота после секса нравится ей гораздо больше, чем сам секс. Нравится, когда Годжо расчёсывает её волосы; когда сминает затёкшие от усталости плечи; когда спит с ней в одной кровати, обнимая и защищая от ночных кошмаров; когда приносит ей стакан прохладной воды после жаркого секса. Ей нравится его забота. Мегуми тянет губы в слабой улыбке, надеясь, что Годжо её не заметит.       А он целует её в мокрую макушку и шепчет:       — Моя девочка довольна?       — Если ещё раз назовёшь меня «моей девочкой» — я тебя ударю, — выдыхает Мегуми.       — Пару минут назад ты была в восторге от этого…       Она ничего не отвечает, берёт дуршлаг и направляет грубый поток воды прямо ему в лицо.       — Больно вообще-то, — фыркает Годжо, выплёвывая залившуюся в рот воду.       — Ничего, зато ты больше не пахнешь её духами, — парирует Мегуми, обратно закрепляя дуршлаг.       — И кем же я пахну тогда? — шепчет он, вновь притягивая к себе.       Мегуми тяжело сглатывает, чувствуя, как затвердевшие соски трутся о его грудь.       — Можешь не отвечать. Я знаю, кем пахну. А ты знаешь, кем пахнешь ты? — он мажет губами по её мокрой щеке, оставляет поцелуй на виске, руками оглаживая её спину.       Мегуми жарко выдыхает, тянется руками к его шее, обвивает, вскидывает голову, сталкиваясь горящими взглядами.       Синева с лазурью. Глубина океана с чистым небом.       — Знаю, — выдыхает она. — И я не боюсь, если другие об этом узнают.       Мегуми смиряет его пронзительным взглядом, полным абсолютной уверенности. Смотрит прямо, в самое ядро, как Годжо научил. Держит взгляд, не отнимая. И видит в чужом взгляде ярко горящую гордость.       — Моя девочка.       Годжо накрывает её губы своими и увлекает в такой чувственный, полный экстаза поцелуй, что ноги подкашиваются и голова кружится. В нём всё нужное, всё так остро необходимое.       Мегуми умоляет всех богов мира, чтобы это было навсегда.