For the rest of out lives

Ему плохо. Больно, откровенно, до скрипа ребер, его (чужое) сердце пытается выбраться из грудной клетки наживую, ломая кости, вырывая душу с корнем — и сжимая легкие в кулак. Дышать нечем. Весь воздух украли вместе с сознанием — и кажется, будто стены медленно сдвигаются. Это не первая паническая атака — жаль, но даже и не последняя. После всего, что им пришлось пройти на войне, это — самая гуманная пытка, что ожидала израненных детей. Это — было привычкой с самого детства, это — было чем-то знакомым, с чем можно успеть подружиться. Это — до трещин в ребрах. Кацуки знает, что делать — он собирается, вдыхает столько, сколько может — чтобы на секунду дать организму иллюзию спокойствия, распертые легкие переключат внимание мозга на себя. Этой секунды хватит, чтобы дотянуться до тумбочки, где лежат спасительные наушники. И еще одна мучительная секунда на то, чтобы вставить их в уши и два раза тыкнуть по наушнику. Что включится — не важно. Важно только, чтоб на полную громкость, чтобы отгородиться от такой враждебной реальности, где темнота, кажется, просто хочет поглотить тебя с головой — и вытащить на свет все твои грязные секреты. И испачкать всех вокруг, кого зацепит, как грязевая бомба. Кацуки не любит музыку — он любит лишь омут, в которых ныряешь, когда перестаешь слышать, как что-то такое чужеродное бьется в груди, что по ночам выбирается из твоего тела и пытается утащить с собой в ад. Бакуго осторожно садится на кровати, все еще не размыкая глаз, надеется, что его действия не разбудят Киришиму за стенкой — тот все равно ничего не поймет и будет только лишним триггером, позовет учителей, начнет успокаивать, разговаривать, вторгаться. Сейчас можно только одно — ткнуться лицом в колени, выкрутив неизвестную песню на максимум. В полной темноте не забывать делать вдох и выдох (и забывать играть в любимых). Просто забыть все то, что заставляет чувствовать себя так паршиво. Забыть об израненных руках. Он знает, почему все так — он не так давно говорил (честно, просто ныл) с той девочкой-психологом, к которому его насильно отправили после войны. Не стесняясь в выражениях, рассказывал ей все от самого детства до взорванного сердца. Он знает, что все его подавленные чувства в итоге настигнут его ночью — и он не будет спрашивать, почему демоны снова вылезают с наступлением темноты. Он будет только надеяться, что когда-нибудь научится не любить его. Научится забывать, что сотворил с ними своими собственными руками. Чего лишил его. И чего лишился сам. Потому что нельзя. Потому что он не имеет права. Изуку Мидория не виноват, что его друг детства — такой. Неправильный. С самого детства сломанный. Сколько бы там ни говорили, что это — норма, сам Кацуки так не считал, он знал, что отвратительный — и если хоть кто-то узнает, ему придется пройти через этот ад. Снова. Сколько бы он ни извинялся, сколько бы не видел от Деку улыбок, не слышал слов поддержки (и прощения), Бакуго знал — ему нет прощения, ему нет оправдания. Ни за прошлое, ни за то, какой Он уже совершал эту ошибку однажды — и никогда, вообще никогда не позволит себе снова почувствовать это еще раз. Никогда, никогда, никогда. Темные объятия демонов сомкнулись на груди. Он даже не замечал, что плачет — слезы просто обжигающими дорожками текли по щекам, но он снова был в таких вязких воспоминаниях о школьных временах, о той дружбе, в которой он надеялся, что его примут. О той дружбе, что он до сих пор сожалеет. На память о которой у него остался шрам на правом бедре — и не призрачный. А от циркуля, в которой в него воткнули, раз и навсегда заставляя усвоить урок. Никогда и никому не говори, что чувствуешь на самом деле. После войны этот шрам уже не выделялся на фоне других (которыми Кацуки дорожил больше, чем своей жизнью). Особенно тем, под сердцем, где его проткнуло — и тем, что на месте сердца. Они оба были доказательством того, что он — человек, он — герой, не злодей, как все думали после спортивного фестиваля, он тоже может сделать что-то для человека, которого… Кацуки справлялся. Он был сильным, он никому не верил, никого не подпускал, а потом встретил Деку снова. На это даже получилось позволить себе тихо усмехнуться —столько лет позволять себе гнить внутри, забывать и ненавидеть себя (и всех вокруг), знать, что дальше будет лучше, ведь Изуку точно не поступит в UA, ведь не было ни намека на то, что этот человек уничтожит его душу. Пока они не встретились снова в академии, будучи одноклассниками — и уже после пары недель Кацуки понял, что это — его конец — руки дрожали, дыхание перехватывало, хотелось быть рядом. Больше, дольше, еще — и Деку, сука, позволял. Поощрял. Сам приходил, сам заводил разговор, сам звал на поединки, сам был рад нарушать правила, сам лез, как будто от этого зависела его маленькая зеленая жизнь. Сколько бы его не отталкивали — этот чертов Ботан воспринимал все, как вызов. И только пытался стать еще ближе. И Кацуки потерялся. На секунду снова позволил себе подумать, что тут может быть взаимно, но… Никогда и никого не любить, никогда и никому не доверять, никогда и никому не позволять узнать, забыл? Но все равно видел только Деку. Никого другого — но его. Хотел дотянуться до него, догнать, доказать — что лучший. Только посмотри на меня в ответ, Изуку, просто полюби меня в ответ, Изуку. Просто не переставать быть моим соперником, Изуку. Просто будь со мной до конца моей чертовой жизни, Изуку, я всегда хотел только этого. Даже если это ложь — просто скажи мне, что любишь меня, хотя бы раз. Завтра, слава богу, был выходной — иначе, Всемогущий не простил бы за попытки спрятаться от мира вместо сна, не простил бы за темные круги под глазами и не простил бы дерьмовый характер. В конце концов, учитель знал их слишком хорошо, и… Что. Если. Всемогущий. Узнает? Вопрос ударил по сознанию как кувалдой по металлу, вызывая звон в ушах, заставляя сжаться еще сильнее. Эта мысль была невыносимо пугающей — никогда, нет, нет, пожалуйста, только не сейчас. Силы воли всего мира не хватило бы, чтобы Кацуки сейчас взял себя в руки. С каждой секундой он падал все глубже и глубже в ледяную пучину своего личного ада. Пока его личный ангел не коснулся своими горячими пальцами холодного запястья, от чего Кацуки дернулся, как ошпаренный, не успевая поднять выпавший наушник. На краю кровати сидел Изуку. Настоящий — не галлюцинация. С теплыми руками, с горячим сердцем и такой невыносимой заботой в глазах. От нее хотелось бежать — она слишком пахла цветущей надеждой. Почемупочемупочему он тут? Слишком шумно? Что-то нужно? Он видел все, теперь, вероятно, он все поймет, нет нет нет нет нет нет. В этом был весь Деку. Сжал его запястье, как метку оставляя — солнечный браслет, который покажет дорогу к свету, перехватил внимание на себя, заставляя смотреть в глаза, сейчас он здесь и это единственное, что имеет значение. Может, маленькие девочки и мечтают, чтобы их спас прекрасный принц, Кацуки никогда об этом не думал, но сейчас это ощущалось только так — и никак иначе. И причины у этого не было. К черту, сегодня, только сегодня ночью он позволит себе поверить. — Я знаю, что тебе плохо. — Деку чуть наклонил голову, нахмуриваясь, как будто сканируя, читая абзац за абзацем все поэмы его глазам в чужой сердечной библиотеке, ах, если бы он мог найти там ответы… Дышать все еще не получалось — возможно, это все было лишь предсмертными галлюцинациями, а к ним уж было не привыкать, Бакуго достаточно раз умирал на войне, он помнил каждый раз слишком хорошо — и в каждый там был он. Каждая последняя мысль была о том, как бы хотелось побыть с ним еще немного, как бы хотелось прожить еще хоть пару дней и увидеть Изуку, как бы хотелось всю жизнь быть с ним, а не гнить в холодной земле. Конечно, Изуку знает. Не может не знать. Он же мистер Умник со всеми своими причудами (пусть даже, теперь и совсем без нее). И даже посреди ночи может без предупреждения ворваться в чужую комнату (и в чужое сердце) — Позволь мне помочь. Легко было сказать такое, когда не оказываешься на самом дне. Сейчас Кацуки как никогда ощущал на своей шее веревку и привязанный к ней камень, который тянул его на дно. Его не спасет русалочка, ему не стать частью морской пучины, он останется задыхаться. Мидория двинулся еще ближе, осторожно приподнимая одеяло и усаживаясь рядом, плечом к плечу. Горячо. — Почему? — Бакуго все еще ничего не понимал. Или не хотел? Глупый, такой глупый Бакуго… — Давай сюда руки, тебе же холодно. — Изуку намеренно игнорировал ненужные вопросы. Тепло чужих ладоней казалось чем-то таким успокаивающим, словно яркий свет залил такую темную комнату внутри сознания, выгоняя всех демонов по их затхлым углам. И это было страшнее всего. Стать зависимым — это равносильно признать поражение, — Пожалуйста. Пожалуйста что? Пожалуйста, позволь себе быть собой? Позволь себе чувствовать хоть что-то? Пожалуйста, люби меня хотя бы только сегодня? Если бы Кацуки мог попросить любой приз за все победы на соревнованиях, он попросил бы только этого — хотя бы один день знать, что Деку любит его в ответ. Если бы Кацуки был чуть смышленее и ментально более стабильным — он бы знал, что свой главный приз он выиграл еще в младшей школе. Кацуки сдался. Сдался, потому что пошел дальше простого «дай сюда руки», он просто сполз по стене на матрас и потянул Мидорию на себя, обнимая его и утыкаясь лицом ему куда-то в плечо. Спокойно, как дома, которого у Бакуго никогда не было. Или, для него домом никогда не было место — и всегда был человек. Тревога медленно отступала, ей на место пришел стыд и грусть, от которых он снова начал плакать, как бы ни пытался остановиться — чужая футболка все же останется мокрой. Изуку просто прижимал его к себе так сильно, как мог, поглаживая по голове и спине — Бакуго, по сути, просто лежал на нем. — Засыпай, я останусь здесь. Кацуки тяжело выдохнул. Если его с утра ждет казнь, если все узнают, если все увидят, если Мидория пырнет его ножом во сне — пусть так оно и будет. Он проведет первую в своей жизни ночь так, как всегда хотел — в объятьях человека, которого он позволил себе любить. Когда дыхание его выровнялось, Деку улыбнулся, одной рукой подтянул под голову подушку. аккуратно лег, чтобы не потревожить чужой сон и закрыл глаза. Это все было так глупо, но- — Пусть сегодня я и не скажу, что люблю тебя, я сделаю все, чтобы ты увидел это и без слов, глупый Каччан. For the rest of out lives.