Инна Гаргульевна

В лагерь после шестого класса, честно говоря, мы поехали по моей вине. И сначала даже не в лагерь, а вообще на Кипр, за год до тех событий. И что-то я так там вдохновился общением на иностранных языках, что по возвращении убедил родителей впихнуть в мое и без того невпихуемое расписание дополнительные занятия по английскому, а следующим летом не пренебрег предложением провести смену в языковом лагере. Динка, конечно, поехала со мной, куда ж я без нее, да и она без меня бы за три недели со скуки умерла. Ей-то английский был без надобности, ей нужен был я. Конфликт начался уже при посадке в автобус. Когда мы прибыли, оказалось, что все места впереди и даже в середине заняты более предприимчивыми товарищами. Или более опытными. Мы-то ехали в лагерь впервые и не предполагали, что отправление в 10.00 означает посадку в автобусы на два часа раньше. Родителей с нами не было, они не захотели отпрашиваться с работ, справедливо рассудив, что почти тринадцатилетний я уже достаточно взрослый, чтобы справиться с такой несложной задачей. А без родителей Динка не смогла внятно объяснить, что ее в автобусах укачивает и сидеть сзади — вообще не вариант, даже спереди придется пару раз останавливаться, чтобы выйти и поблевать, а сзади она и не докричится, и добежать не успеет. Никого это не волновало. То есть при посадке не волновало, конечно. Потом-то очень даже взволновало, когда полавтобуса оказалось заблевано, а Динка еще и мстительно прицелилась в начальницу смены, которая не захотела ее выслушать. Начальницу звали Инна Григорьевна. Или Георгиевна. Некоторые даже вольнодумно утверждали, что Геннадьевна. Она невнятно представилась один раз, и в предотъездной суматохе все прослушали, не обратили внимания, а потом еще и забыли. Поэтому, поспорив некоторое время, как ее называть, все согласились на предложенный Динкой вариант «Гаргульевна». Еще в городе нас с Динкой распределили в разные группы. И Инна Гаргульевна была тут даже ни при чем, я ведь в самом деле знал язык гораздо лучше, Динка не ходила со мной на курсы. И поделать с этой объективной реальностью было ничего невозможно, даже Динка это понимала. Но мы не предполагали, что разные группы — это ВООБЩЕ РАЗНЫЕ группы. Разные уроки, разные развлечения, завтраки и прочее — в разное время. Мы даже жили в разных корпусах далеко друг от друга, и режим был составлен так, что все наше время было чем-то занято, это позиционировалось как преимущество лагеря — дети не предоставлены сами себе, у них постоянные активити. Мы почти не встречались, не говоря уже о том, чтобы как-то общаться. Естественно, ни меня, ни Динку это не устраивало. И, конечно, мы честно пытались решить вопрос цивилизованными методами — путем переговоров. И надо ли говорить, что это ни к чему не привело, взрослых наши проблемы не волновали, это мы выяснили еще в предыдущих сериях. — Тебе же там будет просто неинтересно, эта группа очень сильная, ты ничего не поймешь! — восклицала Инна Гаргульевна с фальшивой заботой, пряча за ней лень и нежелание совершать какие-либо телодвижения сверх оплачиваемых. Можно подумать, при существующем раскладе Динке было сильно интересно! Она и в лагерь-то поехала, чтобы со мной надолго не расставаться, а тут такая подстава. В подробности своего плана Динка меня не посвятила, потому что этот план возник внезапно, меня рядом не было. На полдник в тот день нам давали пирог, посыпанный арахисовой крошкой, а у Динки сильная аллергия на арахис. Естественно, она постаралась сожрать этого арахиса по максимуму, собрав его везде, где он осыпался. В результате к вечеру мы имели похожую на китайца Динку, корчащуюся от боли в животе и с жуткими хрипами втягивающую в себя живительный воздух. Я еще никогда не видел ее в таком состоянии, обычно ее аллергия проявлялась сильной крапивницей или небольшим отеком на лице, но никогда она так не распухала и не задыхалась на моих глазах. Я был в таком ужасе, что даже почти не помню, что происходило вокруг, я просто держал ее на коленях, гладил и уговаривал успокоиться и дышать. Потом появился лагерный врач с какими-то спасительными шприцами, приезжала скорая — без шприцов, какие там шприцы в ближайшем райцентре, только йод и бинт не растащили из всего оборудования, Инна Гаргульевна кудахтала рядом и пыталась отобрать у меня Динку, но мы так вцепились друг в друга, что нас так вместе и оставили в изоляторе на ночь. Я не знаю, была бы Динка сейчас в живых, если бы не тот врач. Я не помню теперь его имени, но безмерно благодарен ему за профессионализм и такую грамотную подготовку к смене, ведь если бы он так же халатно отнесся к своей работе, как скорая, Динки, возможно, уже не было бы на свете. На следующий день приехала мама Динки Ольга Евгеньевна и устроила всем разнос. Оказалось, что родители заполняли перед сменой какие-то анкеты, и там было все указано про аллергии и прочие заболевания, требующие особого внимания. И что? Думаете, кто-то потом эти анкеты читал? Хотя доктор, судя по всему, читал. А в остальном как обычно — подготовкой к лагерю занимались одни люди, а работать туда поехали другие. Бумажки им, конечно, передали, а вот то, что их нужно изучить, передать забыли. В общем, Ольга Евгеньевна натравила на них какую-то комиссию из министерства то ли образования, то ли здравоохранения, то ли обе сразу, и всем как-то резко стало не до английского. Переселять Динку в мою группу тоже никто не спешил, хотя и обещали поначалу, пока она отходила от своего анафилактического шока. Но потом было «подожди, когда комиссии уедут» и «ну перестань ерундой заниматься, неделя всего осталась, потерпишь». А Динка терпеть не любит. Поэтому следующим ее ходом стал пожар в корпусе. Да-да, самый настоящий. Там у них в конце коридора была такая… типа кладовка, почему-то гордо называемая «хозблок», хотя блока того было пара метров квадратных от силы. Там всякие швабры хранились, ведра, тряпки и даже метлы для улицы, то есть все, что прекрасно горит. Ну и эта экстремистка пошла ночью «в туалет», а по пути зашла к швабрам и оставила там маленький огонек. Потом из искры возгорелось пламя, весь просвещенный народ из корпуса спешно в ночи эвакуировали, пожарные приехали уже к концу этого пламени свободы, в общем, никто не пострадал, народы радостно вздыхали по этому поводу, но вещи все сгорели, в спешке почти никто не догадался хоть что-то с собой взять. Тут уже даже без разговоров лагерь закрыли полностью и завели уголовное дело. Кажется, кончилось оно тем, что «загорелась проводка», потому что докопаться до реальной причины было практически невозможно, кто же мог подумать на двенадцатилетнюю девочку? Версия неосторожного обращения с огнем тоже рассматривалась, но дети в один голос утверждали, что все спали и ничего не видели. В общем, не повезло тому лагерю, его так и забросили потом, отстраивать оказалось дороже, чем возможная прибыль, поскольку многочисленные комиссии нашли в работе хренлион нарушений, которые обычно проходят невидимыми из-за всеобщего пофигизма или взяток. Но в данном случае дело имело такой резонанс на всю область, что о взятках даже речи не шло. А всего-то изначально надо было Динку в мою группу перевести! Когда я думаю о причинах и следствиях разных происшествий или поступков в этом мире, каждый раз поражаюсь — насколько просто было предотвратить какую-нибудь катастрофу. Иногда всего лишь достаточно не доводить человека до крайности. Только эта крайность у всех людей в разном месте, у Динки она так близко, что большинство людей даже не предполагает, что она вот уже сейчас наступит и все огребут. Таких историй за всю нашу жизнь накопились десятки, а то и сотни, Динка никогда не уставала сражаться с миром, а я был ее надежным щитом, верным оруженосцем, экстренным спасателем и плакательной жилеткой (нужное подчеркнуть). Но почему из всех наших диких выходок я вспомнил сейчас именно тот лагерь? Там началась наша с Динкой любовная история. Я все не мог выпустить ее из объятий после того как чуть не потерял. Мы лежали на одной кровати в изоляторе, обнимались, целовались, в чем-то признавались, о чем-то договаривались, что-то обещали. И я тогда со всей обреченностью понял, что она и есть моя судьба, что, какая бы она ни была сумасшедшая, я буду рядом и разделю с ней все. P. S. Инна Григорьевна, простите нас, если сможете. Простите, что в погоне за своим и Динкиным комфортом я совсем не думал ни о ком другом.