Аригато

      Дым паровых труб кораблей наполнил чёрной дымкой небо над бескрайним волнистым морем. Эскадры простирались по всей линии горизонта, и металлические корпусы судов русского флота прорезали тёмно-синие воды. Царская морская армия готова была дать бой, и залп орудий ознаменовал начало сражения в водах Корейского пролива.       Противостоявший им японский флот с бело-красным знаменем восходящего солнца не стоял на месте, и вскоре стало понятно, что противник имел немалый боевой опыт. Хорошо маневрирующие корабли наносили ответный удар неторопливым балтийским судам, и в пылу сражения некоторые судна начали тонуть, пока остальные старались вести бой во что бы то ни стало. — Капитан! — крикнул молодой матрос, висящий на высокой мачте броненосца «Орёл», — Эскадренный броненосец «Бородино» потоплен! По правому флангу угроза! — Принято, вперёдсмотрящий Сахаров! — ответил капитан, всматриваясь в трубу. Положение казалось безвыходным. Пока их корабли добирались сюда вокруг Африки, японский флот успел хорошо подготовиться, чтобы принять бой возле острова Цусимы на их собственной территории. — По левому флангу, два корабля! — крикнул Сахаров. — Они окружают нас! — отметил капитан. — Слезай оттуда! — крикнул кто-то из матросов, но Сахаров не послушал.       Внезапно в корабль прилетело два снаряда с обеих сторон. Бронированный корабль остался цел, но удар покачнул его настолько, что в следующую же секунду Сахаров почувствовал, как выпадает из «вороньего гнезда». Он попытался зацепиться за верёвки, но было слишком поздно, и матрос полетел с огромной высоты в воду, разбиваясь об неё, словно об бетон.       Последнее, что Сахаров помнил, прежде чем потерять сознание, это тонущие корабли, запах гари и длинную доску, на которую он залез, чтобы продержаться хоть немного дольше в тёплой воде японского моря.

***

      Проснулся матрос Сахаров совсем в другой месте. Почувствовал под собой жёсткую подстилку, сделанную, скорее всего, из сена. Тело его было абсолютно сухое, и находился он не на доске среди тонущих кораблей и союзников, а в небольшой комнатке, где посередине стояла миниатюрная газовая лампа.       Вскоре он заметил, что в тёмной комнате он был не один — в противоположной части на стуле сидел пожилой японец, загадочно смотрящий на него. Завидев его, матрос тут же отпрянул на другой конец сенной кровати, уставившись на незнакомца. «Скорее всего, меня взяли в плен. И его назначили за мной присматривать. Значит, сейчас выставит требования.»       Пожилой японец, сказав что-то невнятное, поставил перед матросом небольшую миску с супом. Посмотрев на тарелку с недоверием, Сахаров сначала хотел отказаться, но голод взял верх, и суп был выпит без ложки в считанные минуты.       Японец что-то крикнул, и вслед за ним в комнату вошли ещё несколько человек — жена старика, два молодых парня и девушка. Простота их одежды дала понять Сахарову, что перед ним не военные, а, скорее всего, простые крестьяне. «Ну, раз это гражданские, — задумался матрос, — Надо бы их как-то отблагодарить. Чему нас там учили, когда предупреждали, что будем воевать с японцами… Артиллерия — хохэй, ружьё — дзю, стоять — томарэ… А как же будет спасибо? Что мне им сказать?»       Сахаров попытался встать, но тут же почувствовал резкую боль в колене. В свете газовой горелки он увидел, что нога его была плотно забинтована. Пробормотав что-то, японец уложил его обратно, после чего он и его семья ушли. «Какой толк им помогать мне? — задумался Сахаров, — Я же для них враг. Значит, тут какой-то подвох. Лучше быть начеку.»       Следующие несколько дней он провёл преимущественно во сне. Периодически кто-то из крестьян приносил ему еды или воды, смотрел, как обстоят дела с ранением. Пока он отдыхал, через окно его маленькой комнаты виднелось, как крестьяне слаженно работали в своём рисовом поле.       Трудящиеся всей семьёй напомнили Сахарову его жизнь до службы. Будучи из крестьянской семьи, Сахаров с детства знал, насколько важна командная работа, когда на поле урожай. В точности также как двое парней, сыновей старика-японца, он с детства таскал тяжёлую пшеницу огромными пучками, точно также, как они таскали рис, и то, как отец Сахарова и мать эти самые пучки собирали, словно те пожилые супруги.       Через пару дней пожилой японец снова проверил его ранение, после чего протянул Сахарову руку. Матрос встал ногой на пол, и почувствовал, что рана уже практически прошла. Сахаров обрадовался, что спустя столько утомительных дней после сражения он всё-таки смог восстановиться, и что нога не потеряна навсегда.       Не зная, что ответить японцу, он сказал ему по-русски: «спасибо», и стал показывать что-то руками, активно жестикулируя. На это старик прекратил его движения, сказав всего два слова: «Аригато годзаймас.» — Аригато… Годза… — запутанно попытался повторить Сахаров, — Аригато годзаймас. То есть, это значит — большое спасибо?       Старик, улыбнувшись, слегка поклонился и вышел из комнаты, возвращаясь к работе в поле. Сахаров оделся в свою форму, аккуратно высушенную и сложенную, и забрал свои вещи — стопку рублей, крестик и сигнальный револьвер. «Надо же… Даже патроны оставили», — задумался матрос. «И что мне делать дальше?»       Выйдя на улицу, он увидел семью крестьян, что всё ещё собирают урожай риса, закатав штаны, чтобы не намочить их в воде. Сахаров предложил свою помощь, поднимая тяжёлые пучки риса и перенося их на своей спине. Сначала крестьяне забеспокоились, что он может снова повредить свою ногу, но вскоре поняли, что благодаря помощи матроса они справятся гораздо быстрее, и принялись за работу с ещё большим энтузиазмом.       В конце концов, когда работа была закончена, Сахаров, присев возле океана, принял решение, что настало время искать своих. Попрощавшись с каждым, кто его приютил и помог вылечить рану, он поблагодарил всех по-японски новым словом, которое он выучил: — Аригато годзаймас.       Пройдя несколько километров по влажной, палящей жаре Дальневосточных островов, он вскоре увидел вдалеке корабль, который он смог узнать с первого взгляда. Это был один из малых броненосцев, участвовавших в битве при Цусиме. Снарядив револьвер, матрос Сахаров выстрелил в небо красным сигнальным огнём, и корабль, увидев его издалека, прогудел в знак принятия сигнала.       Несколько русских матросов прибыли на лодке, чтобы подобрать своего потерянного товарища. — Ребята, я свой! Что стало с боем? Мы победили? — спросил Сахаров, сев в лодку. — Трудно сказать, — вздохнул один из гребущих, — Но похоже, что прошло всё не очень. Потопили «Суворова», потопили «Бородино», много в плен сдалось… Проклятые японцы никого не пощадили. Говорят, что погибло 206 офицеров, а низших чинов… Ещё считаем. — А с «Орлом» что? Я же оттуда, — сообщил Сахаров, — Вперёдсмотрящий, Сахаров. Я. — А, броненосец «Орёл»… — вздохнул гребец, — «Орла» изрядно потрепали. Точно не знаю, но говорят, что японцы взяли его в плен. Переделают под свой. — Вот незадача…       Сахаров задумался. «Ещё полчаса назад я говорил с теми, кто, возможно, знает кого-то, кто убивал моих товарищей. Но ведь с их точки зрения, это мы убиваем их товарищей. То есть выходит, что мы, по сути, убиваем друга. А ведь с ними так похожи, у них — Император, и у нас — Император, у них поля, и у нас поля, у них своя жизнь, и у нас — своя жизнь. Зачем они это начали? И зачем мы это продолжаем?» — Не вешай нос, вперёдсмотрящий, — подбодрил его один из матросов, — Куда этим японцам до нас? Они только вчера мечами сражались, а сегодня — Империя морская? Ишь чего захотели! Ну ничего, мы им ещё покажем, за каждого нашего отомстим. Я вот, когда мы вблизи оказались, убил штук десять. А ты сколько? Сахаров ничего не ответил матросу.