Бесконечное лето

      Из чего состоит романтика лагеря? Из укусов вездесущих комаров, из запаха хвойного леса, из жарких ночей и купания в реке? Может, из краснеющей от солнца кожи или галстука в цвет Октябрьской революции?       Конечно, не без этого. Но Годжо Сатору мог с точностью сказать, что лагерная романтика состоит из песен у костра, выпивки и случайного перепихона с очередной вожатой-красоткой.       Девочки менялись часто. Каждый год находилась такая, которая была на все готова, лишь бы Сатору обратил на нее внимание. Одна только Сёко не влюблялась в него, да это ему было и не нужно. С Сёко они давно поделили территорию и хорошо дружили. Наверное, она была единственной красивой совершеннолетней девчонкой, которую он еще не трахнул. И не собирался.       Сначала ему льстило, нравилось, что девушки легко оказываются в его постели. Потом это перешло в чисто спортивный интерес. На третий год он уже и не думал кого-то добиваться. Стало невыносимо скучно. Как будто бы гормоны выключили.       Нет, член вставал как по часам, когда приходило время, но вот насыщения, удовольствия это почти никогда не приносило. Что толку, если чувств к очередной девушке — ноль.       Сатору старался быть хорошим мальчиком, пытался строить какие-то отношения, но все не то. Девчонки уезжали из лагеря, и только он неизменно оставался и на вторую, и на третью, и на сколько еще там нужно будет, смены.       Общение быстро сходило на нет, и появлялась новая девушка, перетягивающая на себя остатки интереса. Но все было не то.       Сатору все пытался понять, что же идет не так, что случилось с его желанием? Ответ на этот вопрос он уже заранее хорошо знал, но признавать это ему совсем не хотелось.       Вечерело. Ребята отмахивались от приставучих комаров и мотыльков, летящих прямо в огонь, шутили и смеялись. Банка пива переходила из рук в руки, сменяясь чем покрепче. Разговоры становились все более шумными и все менее приличными. Кое-кто уже спал, у кого-то начинал заплетаться язык.       Сатору нравилась такая атмосфера. Вокруг на многие километры ни души. Не считая лагерных детей, конечно. Но те уже давно спали в своих кроватках, и ни один маленький шкет не был допущен к священному распитию спиртного у костра. Лес тихо шумел в ночной черноте, поленья потрескивали, пламя облизывало ветки, выпускало в звездное небо сотни маленьких искорок.       Но Сатору не интересовал огонь.       Он уже изрядно напился и поглядывал на Сугуру.       Он ловко перебирал пальцами по струнам дребезжащей старой гитары. Гитара, отрытая в подсобке, была едва живой, при настройке лопнула пара струн, но у Гето с собой чуть ли не всегда лежал комплект запасных.       Свою гитару он любил и оберегал, не давал играть кому попало, и к костру шел осторожно, бережно держа гитару в руках.       Со старой было проще.       Сатору смотрел на то, как Сугуру, не жалея ни пальцев, ни струн, выбивал из старой гитары чарующие звуки.       Песни были обычными. Точно такими же, какие всегда горланят у костра. Но голоса уже сильно поутихли. Кто-то уснул прямо здесь, кто-то побрел обратно в лагерь, отсыпаться, и Сугуру сидел здесь почти один. Костер отбрасывал на его лицо желтые всполохи, обнимал его фигуру в мешковатой одежде, подсвечивал утонченное лицо. Тоннели в ушах, татуировка на шее, уходящая под худи — Сатору знал, как это выглядит. Изучил вдоль и поперек, засматривался на Сугуру до боли. Знал, какой он под одеждой, но не смел и думать о том, чтобы признаться хотя бы себе.       Последней ушла Сёко. Не выдержала натиска комаров и, чертыхнувшись, поднялась и на шатающихся ногах поплелась к лагерю.       Сугуру вызвался ее проводить.       Внутри взыграла непонятная, неизведанная доселе ревность. В пьяном сознании пролетали картинки того, как пьяная Сёко валится на кровать, как следом летит Сугуру, сжимает ее грудь, тяжело дышит у самой шеи, оставляя алые следы после поцелуев.       Сатору злился. Он не хотел даже думать о том, что ему нравится его лучший друг. Не хотел представлять себя на месте Сёко, не хотел признаваться, что бесконечно влюблен. Сатору поспешил за ними, залив костер из пятилитровой баклажки. Вокруг костра оставались сонные полупьяные подростки, но греть им задницы Сатору не собирался. Еще сгорит что-нибудь, тогда они все получат и за костры, и за выпивку, и за то, что ночами горланили попсовые песни.       В коридорах темно, только жидкий лунный свет просачивался сквозь деревья. Черные пятнистые тени расчерчивали пол, голова кружилась, пришлось идти по стеночке, чтобы не упасть.       Пройдя мимо вожатской девчонок, Сатору краем глаза заметил развалившуюся на постели Сёко.       Сугуру видно не было. Куда он подевался?       Сатору добрался до своей комнаты, заваливаясь на постель. Он перевернулся на спину и уперся взглядом в окно.       Здесь было совсем темно. Теневая сторона, что б ее. Сквозь заляпанное стекло едва можно было рассмотреть чернеющий лес. В голове Сатору плыли пьяные мысли. Он пытался отбросить их, отмахнуться, как от надоедливых мух, но все никак не выходило. Он думал о Сугуру. Где он? Чем занят сейчас? Куда подевался? Вопросы мучительно роились в голове, и Сатору не мог остановить их поток.       Сугуру вошел неожиданно резко. Сатору привстал, глаза постепенно привыкали к темноте, и в ночной мгле проступила знакомая фигура. Полуобнаженный, с подтянутыми мышцами груди, рук, пресса, Сугуру протирал полотенцем влажные волосы. В душевой, значит, был. Отмывался от очередной девчонки?       Сатору часто шутил, что они вдвоем соревнуются за право называться главным покорителем женских юбок, но Сатору хорошо знал, что у Сугуру аппетиты гораздо меньше.       Легче от этого все равно не становилось. Ревность заклокотала в груди, пьяный мозг не успел остановить развязавшийся язык.       — Вали к Сёко, — пьяно пробормотал Сатору, отворачиваясь. Образ Сугуру, жарко обнимающего девушку, напрочь застыл у него в голове.       — Чего? — Сугуру непонятливо и полусонно протянул это так, словно и правда не понял, о чем Сатору говорит.       — С кем трахался, к той и вали, — выпалил он, откидываясь на спину.       — Тебе пиво мозги вышибло?       — Нет.       В комнате повисла напряженная тишина. И правда, может, это все алкоголь? С чего он решил, что может указывать Сугуру, куда идти и что делать? Но замолчать уже не получалось.       — Знаешь, я ведь только о тебе и думаю. Никого не хочу. Только тебя. А ты скачешь по койкам от одной к другой.       Сатору тут же замолчал. Что он такое говорил? Своими словами он точно все испортил. Сугуру не такой, и храня тайну, Сатору мог бы еще долго наслаждаться его обществом, жить в одной комнате, бывать на лагерных сменах, купаться в реке, орать нестройным хором песни у костра. Своими словами он мгновенно разрушил все.       — Ты ни одной юбки с начала смены не пропустил. Перетрахал все, что движется. — Шепот Сугуру оказался неожиданно близко. Сатору повернулся на него и тут же уперся взглядом в темные, странные глаза Сугуру. — Я тоже не железный, знаешь ли, — шепнул он снова, и горячие губы накрыли губы Сатору.       Воздух на мгновение застрял в легких. У Сугуру мятный привкус, от него совсем немного тянуло сигаретами, запах алкоголя уже выветрился, и только вкус его губ все еще был тем, во что было невозможно поверить.       Сатору не стал слишком много думать о происходящем. Наверняка все это ему снилось. Не может такого быть, чтобы его целовал Сугуру. Целовал так напористо и горячо, что живот сводило от предвкушения чего-то гораздо большего.       Поцелуи спускались ниже, его рука оказалась у паха, и Сатору вздохнул отрывисто, когда его пальцы пробежали по моментально среагировавшему члену.       Слова были излишни. Сатору стянул с себя такую ненужную футболку, обхватил руками влажное тело Сугуру, вжимаясь в него все крепче. Руки скользили по его телу, наткнулись на курчавые темные волоски у кромки брюк. Рука Сатору скользнула под резинку, отыскивая приятную бархатистость члена.       Сугуру выдохнул ему прямо в губы, оттолкнул от себя, заставив Сатору снова опрокинуться на кровать, стянул с него джинсы, приспуская собственные домашние брюки.       Он входил медленно, не торопясь, постепенно наращивая темп. Сатору морщился, но терпел. Пальцы Сугуру скользили по его члену так же ловко, как по грифу гитары, отвлекали от распирающего чувства внизу.       Несколько резких толчков, движение руки, горячее дыхание и грубое «черт» оборвали зарождающееся в низу живота пламя. Сатору будто взорвался, выплескивая на живот свое семя. Оргазм накрыл его с головой, он давно не получал таких ощущений.       Сугуру свалился рядом, запыхавшийся и горячий. Он всего мгновение лежал на постели, затем резко поднялся, натягивая брюки, и вышел из комнаты.       Сатору накрыл тонким тканевым одеялом обнаженное тело, свернулся под ним, словно это поможет успокоить разрывающую душу боль в груди.       Это лето казалось бесконечным.