Дачный вопрос

      Душным июньским утром, когда воздух нагретый и мерзкий, солнце раскаляет любую поверхность, а ветерок исчезает, Антон ехал в забитой людьми электричке. Он, как прилежный мальчик, уступил старушке место, остался стоять на ногах, стиснутый с двух сторон потными телами крупной женщины и грязного мужчины. Все окна были открыты, но воздух, казалось, отказывался пробираться в вагон. Антон поправил рубашку с коротким рукавом, хоть она итак отлично сидела. Возле выхода шумели подростки, громко напевая «Невесту» какого-то Крида. Антон никогда не понимал молодёжь и детей, хотя у самого уже было двое: старшему — восемь, младшему — шесть.       Тридцать лет подкрались к нему совсем неожиданно, а с ними и многие переосмысления. Он вспоминал, как жена принесла ему самодельный торт со свечками, улыбалась и делала фото, снимала видео. Позже, когда Антон их пересматривал, то замечал, как его лицо застывает, словно восковая маска, безжизненное и пустое. Он задует свечи, натянуто улыбнётся, возьмёт на руки младшего, пока жена будет настраивать таймер на фотике для семейного портрета. Старший прижмётся к его боку, ласковые руки обнимут за шею. Образцовая семья. Жена поставила фото на экран блокировки, чтобы её любимый муж всегда помнил, что у него есть те, кому он нужен, кто всегда ждёт с работы. Вот только сейчас пальцы Антона наконец нашли нужную настройку и фото исчезает, вместо него — чёрный экран, в котором Петров увидел своё отражение.       Только вчера сбрил усы и щетину, очки перестали быть частью образа лет семь назад — жена (ещё тогда девушка) настояла, что ему не идёт. Тогда из Антона-студента девушки верёвки вили, он менялся и подстраивался под каждую, сменяя маски как перчатки. Сегодня он заботливый и прилежный, завтра — флиртующий и обаятельный, на следующей неделе — тусовщик. Ведь глубоко внутри Антон так и оставался мальчиком-ботаником, обиженным на весь мир. Это годы потом расставили всё по местам, IT-сфера взлетела, и он на руководящей должности получает огромные деньги — сразу появилась уверенность, властность. Шкура невинного зайчика сброшена, облачая волчью натуру.       Нарушила планы только внезапная беременность подружки ещё в университетское время, но и тут Антон поступил как полагается — свадьба, квартира. Уверял самого себя, что вот оно — счастье, которого он так сильно хотел. Не будет у него всё так, как было у родителей. Семья в деньгах не нуждается, дети ходят в лучшую частную школу. Своя квартира, машина, отдых на Мальдивах — жизнь по ярким обложкам всех соц.сетей. Но идеальная картина дала трещину, когда в «Вконтакте» пришло уведомление:       Ты ещё помнишь про свой старый дом? Продавал его кому? Тут какие-то идиоты пытались выломать дверь средь бела дня. Я этих подонков быстро осадил. Но ты хоть замки повесь получше.       Рома. Тот самый, Рома Пятифанов. Конечно, никаких тебе «Привет» или «Как дела?». Сразу по делу. Антон помнит, как в тот вечер пять лет назад, всю ночь листал его страницу: смотрел фотографии, друзей, аудио, посты на стене, на какие паблики подписан. Но не отвечал. Ладони потели, телефон выскальзывал из рук. А что писать? Как поговорить и о чём? Они не виделись с тринадцати лет, Рома уже отслужил, закончил техникум. Судя по странице паблика, что он вёл, стал подрядчиком небольшой бригады — занимались отделкой квартир под ключ. Ни жены, ни детей.       А: Ты долго ещё будешь в посёлке?       Всё, на что хватило Антона. Вопрос, который будто и напечатался сам собой, пока разум выдумывал целые листы сочинений в линеечку.       Р: До 15 августа. А чё?       Действительно. А чё? Антон, ты что вообще делаешь? Зачем тебе это?       А: Поможешь прикрепить новый замок? Я десятого приеду.       Чего? Какое приеду? У тебя даже отпуска нет. Ты что жене скажешь? Оставишь её одну с двумя детьми?       Р: Так бы и сказал. Жду тогда. Почистим твою заросшую дачу.       Тут же родилась отговорка для жены. Тем же вечером он сообщил руководителю фирмы, что ему нужно проветрить мозги где-то на неделю за свой счёт. Тот без каких-либо вопросов отпустил Петрова, так как Антон за годы работы уже заработал себе приличную репутацию. Жене начал рассказывать, что сосед в посёлке заметил, как на дачу ломятся, крадут вещи. Нужно срочно ехать разбираться, ведь этот дом ему дорог как память. Она конечно покрутила пальцем у виска, мол, тот за всю их совместную жизнь ни разу о даче не вспомнил, но Антона уже было не остановить.       Голос с помехами сообщил, что следующая станция — остановка Антона. Он начал пробираться через тела, раздвигая людей локтями. Кому-то отдавил ногу, зацепил чьё-то платье, собака в переноске недовольно его облаяла. Наконец, он пробрался к дверям, на стекле красной краской выведено «Не прислоняться». Подростки, которые теперь были совсем близко, переключили песню, и слух резанул трек Окси, который пробудил новые воспоминания.       Всего год назад, когда Антон приехал «проверить дачу» летом, они с Ромой сидели на берегу небольшой речушки, ловили рыбу на удочку. Дикий пляж, ни единой души. Пятифанов ставил песни, заменяя радио. Когда заиграл Окси, Антон с усмешкой посмотрел на Рому, пока он, пунцовый, как помидор, ждал ядовитой насмешки.       — А кто же говорил мне, что рэп — для говноедов?       — Окси — это другое, — бурчание под нос, но Антон услышал.       — Ага, конечно! Уж признай, что тебе нравится этот идиотский жанр.       — Я же сказал, что это другое.       — Ага, «это не то, это другое», — Антон показательно сделал кавычки пальцами, фыркая. — Так и поверил.       — Я же верю в твоё «то, что у нас — это другое» — вырвалось у Ромы обиженное. Сердце Антона ухнуло вниз. Тон тут же сменился на ласковый, нежный:       — Ромка, ты же знаешь, что…       — Нихера я не знаю, Петров! Хватит вести себя так, будто знаешь всё на свете! Нихуя ты не знаешь!       Они ещё долго выясняли отношения, перекрикивая речитатив песни, где будто сам музыкант насмехался над их ссорой. Что Антон мог сказать в своё оправдание? Из правильного и образцового мальчика, мужчины, он превратился в изменщика, лжеца и мужеложца. Каждый раз он клялся себе, что это последний раз, что он оставит Рому позади, не будет больше приезжать и отвечать на сообщения. Но каждый раз он в ту же секунду брал в руки телефон, строчил ответ, превращался в искусного манипулятора и лжеца, навешивал жене лапши про «мужской отдых» и «самцовость», «кто кроме меня там траву покосит да присмотрит». Показательно собирал удочку, палатку, инструменты. На работе сочинял болезни, обстоятельства, а как стал с боссом на короткой ноге — оправдания и вовсе не понадобились, отпускали просто так. Целовал детей на прощание, запрыгивал в электричку и мчался. Зимой «нужно снег разгрести, да печь потопить», весной «подвал проверить, вдруг заплесневеет», летом «трава высокая, дом зарастёт», осенью «листья, грибы, грызунов потравить».       Приезжал в дом или заходил с Ромой, что встречал его с вокзала. Кольцо снято, заставка телефона пустует. Вещи падают у порога, дверь захлопывается на три засова. Поцелуй, ещё один. Кто-то из них идёт вперёд спиной, другой толкает к лестнице. Пролёт, другой — чердак. Где шторы завешаны, люк закрывается на петлю. Раздевают друг друга, царапая кожу, стучит пряжка ремня. Громкий стон, ещё один, прижаться сильнее, даже если не до конца разделись, руки запутались в майке. Упасть на диван, протяжный скрип старых пружин и облако пыли. Шершавые руки Ромы на рёбрах, ныряют под резинку, сминая бока. Стыдный развратный вздох в его открытые губы, полное обнажение, только носки на ногах остаются. Иногда Рому уносит в их первую после разлуки встречу, и он ремнём фиксирует руки, заставляя подчиниться.       И ведь подчиняется. Антон вновь надевает маску зайчика, вот только маска ли это теперь? Приятно чувствовать чужую власть и силу над собой, отдать контроль в сильные руки. Рома ведь, в отличие от Антона, сохранил тело с армейских времён — накаченное стройное, но без фанатизма. Антон же как был дрыщём, так дрыщём и остался, как бы жена ни пыталась его откормить. Единственный плюс — все синяки заживали как на собаке. Поэтому Рома мог не сдерживаться, но по договорённости ещё с их первого раза никаких укусов или засосов не оставлял. Только Антон мог себе это позволить — Рома никому не принадлежал и ни перед кем не отчитывался. Злая ирония судьбы — Пятифанов сейчас был честнее, как перед другими, так и перед самим собой. Хулиган, который мог пнуть собаку, теперь ласково гладил каждую дворняжку, не играл на чувствах, а говорил о них прямо.       Так проходил каждый приезд Антона. Сначала не вылезали из постели пару дней. Затем выбирались куда-то или действительно занимались домом (Антона или Ромы). В такие моменты Антон создавал себе алиби: скидывал жене фотки удочек, отремонтированного забора, расчищенной от снега дорожки, бутылки водки и шашлыков. Получалось идеально: Антон якобы проводил мужские «каникулы» без сторонних женщин. Жену всё устраивало, хотя сначала было много подозрений и ревности. Даже без её признания, Антон знал, что она проверила все переписки, телефон, но так ничего и не нашла. Со временем она просто смирилась, просила передавать привет его другу детства и отправляла в дорогу с искренней улыбкой на лице.       «Друг детства» же сохранял секрет и соблюдал осторожность. Поэтому секс только на чердаке за замком, там же звучали самые сладкие и нежные слова любви, обволакивающие как смола бедное нерасторопное насекомое. Таким считал себя Рома. Он, как самый наивный идиот, верил каждому слову. И что нет никого дороже, и что любить будет всю жизнь, и что только с ним чувствует счастье и покой. Бывало, Антона настолько переполняли чувства до краёв, что он рыдал, обнимая любовника холодными ночами и клялся, божился, что уйдёт от жены. Только в это обещание Рома никогда не верил, как бы сильно ему ни хотелось. Самому было бы больно за детей, которые останутся без отца. Пятифанов, к сожалению, был из тех людей, что ставили семью превыше всего. У него осталась одна семья: Антон и Игорь. Бяшу Рома навещал тоже раз в сезон. Психологическая лечебница всё ещё казалась ему сомнительной и пугающей, но Игорю нравилось там находиться. Поэтому он дорожил каждым из них: хранил секрет Антона и давал Бяше денег на лечение. Прошло пять лет, а Рома как верный пёс ждал Антона, предвкушая встречу за встречей, но проводя долгие ночи в полном одиночестве.       Рома признавался сам себе, что доволен этим их маленьким обманом. Время, проведённое с Антоном, он хранил глубоко в своём сердце, без единой фотографии или подарка, подтверждающего их связь. Они не дарили друг другу ничего ни на дни рождения, ни на новый год, потому что эти праздники проходили за пределами их общего «мирка». Рома со всей ответственностью понимал, что сам рискнул начать эти отношения — первым поцеловал женатого мужчину, первым пренебрежительно сказал на утро «все изменяют своим жёнам, не парься», первым предложил увидеться снова. Он сам построил этот зыбкий замок из песка, который может размыть любая прибрежная волна.       Поэтому сейчас, стоя на перроне, он с воодушевлением готовился к летнему отдыху, ожидал Антона. Ему льстило, что вот уже столько лет их связь крепла, негласный уговор продолжал действовать. Дома он уже застелил свежие простыни на диван, прибрал чердак, закупил еды и закинул в холодильник. Как последний влюблённый дебил нарвал полевых цветов и поставил в вазу на кухне. Отписался всем своим работягам в чатах, что пропадёт на неделю и его нельзя трогать, только звонить в самых экстренных случаях. Выкупил на Авито сатренькую Сегу с картриджами, чтобы вспомнить их детство, благо телевизор с доисторических времён всё ещё работал.       Электричка подъехала, медленно притормаживая. Рома не мог сдержать широкой улыбки, когда завидел Антона среди сгорбившихся старух с тяжёлыми сумками. Мужчины помогли каждой выгрузить всё своё барахло и электричка тронулась. Вместо объятий — скромное рукопожатие. Ромка тут же начал болтать без умолку: о сюрпризе, уборке в доме, еде, что купил (всё, как любит Антошка, конечно), работе. Антон улыбался и слушал, кивая, с замиранием сердца ловя чужой взгляд, полный обожания и щенячьего восторга.       Всё по их обычному сценарию: дверь на три затвора, скинули вещи, лестница и чердак. В этот раз Рома заметил, что Антон казался чувствительнее, оголённым проводом из чувств. Их штормило от желания, животного рычания, сменяющегося на ласку и нежные покусывания. Без следов. Глубокой ночью спустились на кухню, Антону понравились цветы. Сделали чай, заели бутербродами с колбасой, сыром и маслом. Сидели на табуретках в семейниках и растянутых майках, как мальчишки пинали друг друга ногами под столом. Поспорили на цуефа кто моет посуду. Ромка проиграл, выбрав камень. Решили, что завтра же замаринуют мясо на шашлыки. Уснули обнявшись, укрытые только тонкой простынкой с открытым окном — летом на чердаке было слишком душно.       Рома проснулся с улыбкой, открыл сначала один глаз, потом второй. Антона не было, значит, тот пошёл ставить чайник или мыться. Стоило постирать постельное, но было лень даже рукой пошевелить. Духота чердака его в конец достала и Рома всё же решился встать, передвинулся на другой край дивана, да так и застыл. На второй подушке лежало письмо в конверте. Ромка долго смотрел на него, не решаясь взять в руки. Как только сонный мозг понял окончательно, что перед ним, Рома взвыл, сминая конверт в руках. Его сломало пополам, он свернулся в комок, прижимая колени к груди, тело затрясло от рыданий. Ему не нужно было знать, что в конверте, чтобы понять содержимое. Позже, когда истерика отступила, он всё же прочёл письмо Антона. Конечно же «я так больше не могу», «ты был самым лучшим», «я любил тебя» и конечно… «прощай». Вот так просто. К своему стыду Рома не порвёт конверт, а будет хранить его дома, тщательно спрятав. Он покинет дом Антона, согласно просьбе в письме оставит ключ от него в почтовом ящике на заборе и уйдёт, никогда больше не возвращаясь в посёлок. Как и Антон, который заблокирует все его контакты, обрадует жену новостью о продаже дачи и ссоре с другом детства. С тех пор его жизнь навсегда потеряет всякие краски, потускнеет и выцветет как старый чек. Порой Антон задумывался, что знай он, что всё равно разведётся с женой, что дети отдалятся от него каким бы хорошим отцом он ни был, поступил бы он так с человеком, которого любил?