Без сожаления и без возврата

Он почти не мог спать. Каждая ночь была как глоток чёрной, обжигающей жижи, в которую он погружался, чтобы через неопределённое (очень короткое) время проснуться, хватая воздух ртом, и ощутить под собой сбитые в ком мокрые простыни. Каждый вечер он оттягивал момент, чтобы лечь в кровать — знал, как оно будет — но время тикало, часы показывали полночь, потом час, а утром были занятия, и каждый вечер Драко Малфой надеялся, что сегодня кошмары не повторятся. И каждую ночь они приходили снова, так что он даже начал забывать, о чем был сон, когда вскакивал на кровати, держась за грудь и тяжело дыша открытым ртом. Он не помнил. Он просто знал. Это всегда было одно и то же. После смерти Волан-де-Морта прошло несколько месяцев, разрушенный замок был мгновенно восстановлен, а потом наступило лето. Ученики разъехались по домам, чтобы успокоиться и зализать раны, профессора взялись за отлов сбежавших Пожирателей Смерти и мелких приспешников зла, а Драко Малфой вместе со своей семьёй провел это лето в ожидании суда. Министерство долго решало, что с ними делать. Драко, по большому счету, было все равно. Им с матерью разрешили остаться в поместье, а Люциуса, конечно, отправили в Азкабан. Драко было уверен, что и его заточат туда вместе с отцом, но ввиду несовершеннолетия ему сделали поблажку. »…до особого распоряжения суда…» — дочитала Нарцисса, получив письмо из министерства тем утром, когда Драко окончательно понял, что ему плевать на будущее. Она стояла у окна, на подоконнике которого все ещё сидел суровый министерский филин, и вчитывалась в суровые строчки, в то время как Драко полулежал на софе, лениво теребя в руке конец слизеринского зелёного галстука. Он все ещё не снял форму, хотя давно мог это сделать. Почему? Форма всегда придавала ему уверенности, но сейчас Драко был уверен только в одном. Ему все равно. Он проиграл, потому что оказался просто никчемным мальчишкой, игрушкой в руках отца, Снейпа и Волан-де-Морта, и теперь ему некуда идти. Будущее рассыпалось в прах, и осталась только пустота. — Ты меня слышишь? — голос матери донесся до него будто во сне. Он поднял на нее глаза. Нарцисса уже отпустила филина и теперь стояла на фоне окна, в которое били прямые солнечные лучи. Она не была похожа на женщину, у которой отняли мужа. Она была собрана, уверена в себе и строга. Как всегда. — Слышу, — ровно отозвался он. — Отец узник, а мы с тобой подсудимые. Его скорее всего казнят в Азкабане, а нас… ну, в лучшем случае мы всю жизнь проведём здесь, заключённые за каким-нибудь магическим щитом. Нарцисса прищурила глаза, словно хотела сказать что-то резкое, но потом передумала. — Ты устал, — величественно сказала она. — Иди к себе, эльфы приготовят тебе ванну. Мне нужно подумать. Иди, Драко, я должна поработать в саду. Не приставай к матери, Драко, или пожалеешь. Мне нужно подумать, Драко. — Конечно, мама, — сказал он, вставая, и развернулся на каблуках, уходя из гостиной. Он знал, что, по крайней мере, раз отец в Азкабане, его запасы виски не будут никем охраняться. С тех пор прошло две недели. Драко особо не считал. Потом, позже, он даже подумал, что эти две недели были самыми спокойными в его жизни. Не было цели, не было давления, не было угроз Волан-де-Морта, не было удушающих мыслей о том, что он, Драко, должен, должен, должен. Теперь он ни черта никому не должен. Можно пить, не просыхая, гулять в саду, читать отцовские (запрещённые для обычных волшебников) книги, можно спать до обеда, а иногда и до ужина, можно сидеть на скамейке рядом с прудом и смотреть, как дождь выстукивает мелодию на зеленоватой воде. Можно ничего не ждать, никем не быть, а просто сделать вид, что так и надо. Что так было всегда. Что теперь это его жизнь. Спустя две недели им было объявлено, что они должны явиться в суд. Палочки у обоих, конечно, отняли, поэтому все приходилось делать руками, и Драко, примеряя перед зеркалом костюм, отглаженный эльфами, пожалел, что не может придать своему бледному осунувшемуся лицу хотя бы немного красок. Он довольно сильно похудел, хотя за две недели ни разу не тренировался, белоснежные волосы выглядели тусклыми, а под глазами красовались мешки от нездорового сна. Жаль будет показаться перед этим сбродом в таком виде, отстраненно подумал он, проводя руками по пиджаку. Жаль, что он не может надеть форму Слизерина. Он теперь не ученик Хогвартса. В назначенный срок явилась целая делегация из Министерства, и под надзором Драко с Нарциссой аппарировали в Лондон. В суде все было просто. Драко не смотрел ни на кого, хотя народу было очень много. Он просто сидел, положив руку на бортик, отгораживающий преступников от публики и суда, и молча слушал высокопарный голос, перечисляющий преступления его семьи. Их было так много, что, кажется, это заняло весь день. Он просто слушал. О многих из них он узнал впервые, но показывать это было бы ниже его достоинства. Он же Малфой, а значит, часть семьи. И он не просто Малфой, а мужчина-Малфой, и это его ответственность. Пусть видят, что он все знал, и он будет отвечать так же, как его отец. Глупо, но ему хотелось, чтобы отец гордился. Люциус же сидел рядом с Нарциссой с таким видом, будто бы то, о чем говорили, не имело к нему никакого отношения. Он тоже довольно сильно похудел в Азкабане, и Драко, взглянув на отца, уловил в его глазах что-то необычное. Что-то, похожее на безумие. Не то чтобы раньше этого не было, но теперь это безумие больше не скрывалось за величием и властью. Осталось только врождённое высокомерие и оно, приобретенное. Безумие. Драко спросил себя, что делают с узниками в Азкабане. Ему было интересно. Примерно секунд десять. Потом мысль ушла, и снова появилось это безразличие, к которому он так привык за две недели в Мэноре. Отец не узнает, но он только делал вид, что осведомлён обо всех преступлениях Малфоев. Каждое слово, которое произнёс напыщенный судья, Драко тщательно задокументировал и сложил на невидимые полочки в своём разуме. Каждое имя. Каждую дату. Он подумает об этом позже. Будет ночь в камере Азкабана, закончится пытка, и он закроет внешние переборки, он спустится вниз, туда, где глубоко и сыро, он откроет каждую папку, развернёт каждый пергамент и вспомнит каждый случай. Назовёт каждое имя. Осталось недолго. Приговор прозвучал ближе к вечеру и был таков. Люциус Малфой, Пожиратель Смерти, ввиду немыслимых преступлений и бесчисленных жертв, приговаривался к пожизненному заключению в Азкабан. Все его имущество и активы, кроме Малфой-Мэнора, конфискуются в пользу Министерства и пойдут на нужды семей волшебников и магглов, пострадавших от действий Пожирателей Смерти. Нарцисса Малфой, ввиду пособничеству мужа и бездействию, приговаривается к пожизненному заключению в Малфой-Мэноре с минимальным месячным пособием, лишением права колдовать и когда-либо покидать пределы поместья. Когда дошла очередь до него, Драко почувствовал что-то вроде волнения. Его не упомянули вместе с матерью, хотя он был уверен, что заключение в Малфой-Мэноре ждёт их обоих. Но и в судьбе с отцом его тоже не уровняли. Что же может быть хуже Азкабана и пожизненной тюрьмы в стенах родного поместья? Судья Литвик, высокий худой человек в мантии, остановился напротив Драко, и тот ощутил на себе его пронзительный взгляд. Только тут он заметил, как много глаз устремлено в его сторону. Ни в одном взгляде не было даже намёка на сочувствие. Презрение, страх и отвращение — вот что увидел Драко. Он поднял подбородок выше, надеясь, что отец видит, и презирая себя за эту надежду. — Младший Малфой. Признаюсь, решение относительно вас далось нам с самым большим трудом. Драко молчал. — Вы настоящий сын своего отца — высокомерный, жестокий, холодный человек, который готов был служить самому большому злу на земле, и вас следовало бы наказать тем же, чем и всю вашу семью. Вы недостойны звания волшебника, и лучше было бы навсегда устранить вас из нашего общества, как и вашего отца, но… Последовала пауза. Драко физически чувствовал напряжение, повисшее в зале. Судья явно хотел увидеть страх в его глазах, но он не поддался. Ещё выше вскинув подбородок, Драко расправил плечи. Пошёл ты. Пошли вы все. Я Малфой. — Ввиду того, что вам ещё нет восемнадцати, а также если учесть явно сильное влияние на вас отца, суд не может судить вас как взрослого. Возможно, в вашей темной запутавшейся душе осталось место для чего-то хорошего. Возможно, то, что вы делали, было лишь следствием юности, горячности и негативного влияния Тёмных Сил. Он снова сделал паузу, вглядываясь в Драко. Пошёл ты, скользкий ублюдок. Я Малфой. — Поэтому милостивый суд предоставляет вам возможность принять решение и самостоятельно выбрать свою судьбу. Что? — У вас есть два выхода. Вы сейчас же публично при всех отказываетесь от своего отца и всех его деяний, а также от деяний Волан-де-Морта, признаете, что ваши действия были жестокими и необдуманными… Драко похолодел. Он чувствовал, как рядом с ним дрожит плечо Нарциссы. На отца он даже не мог посмотреть. — И тогда магическое сообщество разрешит вам попробовать искупить свои грехи и снова стать его частью. Судя по уверениям ваших профессоров, вы один из талантливейших волшебников в своей возрастной группе, и жаль было бы потратить такой потенциал впустую. Вам позволят вернуться в Хогвартс и закончить обучение. Что? Драко едва дышал. Только многолетняя выучка помогала ему сидеть спокойно, все так же держа руку на бортике. Отец же смотрит. Ты плохо себя вёл, Драко? Ты позоришь наш род? — Если же вы изъявите желание и дальше продолжать упорно защищать чудовищные деяния вашей семьи, то будете отправлены вместе с отцом в Азкабан. Все это было три месяца назад, а теперь он сидел на своей кровати в Хогвартсе, держась за грудь, на мокрых от пота простынях и пытался вздохнуть полной грудью. В открытое окно тянуло запахом осенних листьев. Стояла темнота, и Драко потянулся к коробке спичек, чтобы зажечь свечу, стоящую возле кровати. Кошмар все ещё не отпускал его, и в глазах рябило. Он потёр ладонью грудь, будто пытаясь заставить сердце биться ровнее, но оно все равно трепыхалось — то ударит сильно, то вдруг пропустит толчок. Они даже выделили ему отдельную комнату в Слизерине. Не потому, что он какой-то особенный, конечно, нет. Он теперь никто. Буквально. Он из принца-чистокровки превратился в поверженного Пожирателя Смерти с тусклой татуировкой на руке, и, хотя на его обучение Министерство выделило нужную сумму денег со счетов Малфоя-старшего, но все знали, что Драко больше не наследник состояния, не представитель высшего магического света, а просто парень, которому милостиво разрешили искупить свои грехи. Трус. Ничтожество. Предатель. Он все ещё слышал крик своего отца, когда его утаскивали в Азкабан. Предатель. Трус. Тряпка. Слизеринский слизняк. Так, кажется, называла его Золотая Троица Гриффиндора? Чудо-мальчик Поттер, Рыжий неудачник и грязнокровка Грейнджер. Правильно называли. Он и есть слизняк. Отдельная комната нужна была, чтобы указать ему его место. Ты все ещё слизеринец, ты все ещё ученик Хогвартса, но ты отверженный. Тебе лучше держаться подальше от всех, Малфой, так-то. Мало ли что… И хотя, конечно, никто из его давних друзей не боялся Драко, все знали, что он теперь «на испытательном сроке». Они все так же болтали с ним, сидели за одним столом, ссорились с гриффиндорцами, играли в квиддич, но Малфой уже не мог чувствовать как раньше. Он буквально потерял все. А ещё он потерял сон, и это было чуть ли не самым страшным. Хотя бы во сне они могли оставить его в покое? Нет, конечно, нет. Ему запретили пользоваться палочкой. Вы же понимаете, мистер Малфой, что палочка — это оружие, а ввиду вашего прошлого мы не можем подвергать других учеников опасности. Вам нужно заслужить привилегию иметь палочку. Вот тогда он впервые взорвался. Как, черт возьми, я буду учиться магии без палочки? Невозмутимые глаза судьи обожгли его ледяным холодом. Очень просто, мистер Малфой, вы будете учиться теории, а когда заслужите доверие и получите палочку, тогда… Тогда… Мерлин, хорошо, что он уже учился на седьмом курсе и владел магией достаточно, чтобы обходиться без чертовой палочки, но иногда её так не хватало. Вот, например, сейчас, когда его колотило, хотя в комнате было тепло, он мог бы наложить заклинание тепла, но пришлось укутаться в мокрое одеяло, и, конечно, это нисколько не помогло. Встать и одеться не было сил, и Драко лежал, глядя на пламя свечи, которую он зажег маггловским способом. Ему пришлось научиться многим маггловским штукам, чтобы обходиться без магии. Все лето он посылал сов в Министерство, чтобы ему разрешали пользоваться специальными учебниками по маггловедению, и он прочитал их все. Теперь он знал, что такое телевизор, мобильный телефон и даже посудомоечная машина, черт побери. И ничего этого в Хогвартсе не было. Ему позволили взять с собой только спички, чтобы разжигать свет, фонарь, заменяющий Люмос в темноте, и ручку, специальный маггловский предмет для письма. Волшебные перья Драко не слушались. Впрочем, ручка как раз была очень кстати, потому что теперь он в два раза быстрее всех писал. Пэнси очень заинтересовалась этими штуками, особенно ей понравились спички. Пару раз она обожгла себе пальцы, играясь, как ребёнок, никогда не видевший огня. Пэнси. Лёжа под влажным одеялом и дрожа, Драко поморщился, подумав о бывшей подружке. Ну как бывшей. Они встречались весь шестой курс, и Пэнси явно была нацелена на нечто большее, нежели юношеский роман, а Драко тогда просто набирал очки. Он переспал с доброй половиной девушек из Слизерина и Когтеврана, пока Пэнси властно и уверенно не забрала все его внимание себе. Она была красива, раскованна и бесконечно хотела секса. Драко, который тогда только открыл для себя радость общения между полами, с энтузиазмом взялся помочь девушке в её постельных экспериментах. С Пэнси было легко и просто, она не доставала его, не устраивала сцен и всегда была готова потрахаться. В общем, до того, как Драко стал Пожирателем Смерти, все шло очень неплохо, но он, конечно, знал, что Пэнси — не любовь всей его жизни. И она тоже это знала, как он думал. Теперь все было иначе. Когда он в сентябре вернулся в Хогвартс, то думал, что Пэнси уже нашла себе кого-то другого и переключила свое внимание, но не тут-то было. Маленькая хищная слизеринка по-прежнему была уверена, что они встречаются, и, хотя Драко и думать не мог о сексе после всего того кошмара, через который прошёл, Паркинсон с завидным упорством продолжала виснуть на нем, будто ничего и не произошло. Она даже имела наглость сказать что-то вроде «ой, мне так жаль твоего отца и маму, малыш…». И хорошо, что за время, проведённое в заточении рядом с Нарциссой, Драко научился многому, потому что старый Драко вышвырнул бы её вон. Этот Драко был другим. Он буркнул «спасибо, не будем об этом» в ответ Пэнси. Он учился до хруста костей и боли в глазах, в выходные пил вместе со слизеринцами, играл в квиддич и тренировался как сумасшедший, снова учился, пил, играл, вставал каждый день и делал что положено. И каждую ночь просыпался от кошмара, затягивающего его, словно палочка Волан-де-Морта. Каждую. Проклятую. Ночь. В школе почти ничего не изменилось. Точнее, изменилось, конечно, но было такое ощущение, что война, жертвы, Волан-де-Морт — все это было миллион лет назад и произошло в другой галактике. Конечно, теперь не было Дамблдора, не было Снейпа, но в целом отстроенная заново школа все также функционировала, мелькали красно-золотые и серебристо-зеленые галстуки, студенты спешили на занятия, а осень тем временем окрашивала стоящие вокруг Хогвартса деревья. Все, кто участвовал в войне и выжил, вернулись, чтобы доучиться, и Драко приходилось каждый день сидеть в одном и том же зале рядом с теми, против кого он сражался в этой войне. Почему они не набросились на него еще там, на платформе 9 ¾? Почему не пытались убить потом, на общем собрании, когда профессор Макгонагалл произносила свою напыщенную речь о примирении и покое? Почему Гарри Поттер и его ненавистная свита все также спокойно завтракали за столом Гриффиндора и не швыряли в безоружного теперь Драко непростительные заклятия? Он не знал, и, честно говоря, ему было все равно. За две недели, проведённые в школе, он привык к взглядам и шепоту. Привык везде появляться в рубашке с наглухо застегнутыми на запястьях рукавами. Привык не слушать шепот млашекурсников, которых пугали его именем. Привык презрительно улыбаться, когда кто-то обзывал его Пожирателем Смерти, впрочем, делая это на расстоянии и обязательно при свидетелях. Его боялись. Это хорошо. Значит, он ещё не совсем тряпка. Пэнси хочет его? Тоже хорошо, хотя пока с этим они повременят. Друзья не отвернулись от него — тоже хорошо, потому что остаться совсем одному было бы паршиво. Все хорошо. Все как раньше. Утром после очередной бессонной ночи Драко сидел за их столом и, лениво катая по столу яблоко, вполуха слушал болтовню Блейза и Гойла, которые обсуждали достоинства новеньких когтевранок. Он почти ничего не съел, а только потягивал кофе из большой кружки и скользил взглядом по опущенным над тарелками головами младшеклассников. Внезапно в шуме голосов и стука вилок о тарелки его ухо уловило стук быстрых каблучков, приближающийся откуда-то сбоку. Драко сидел со стороны прохода, и ему не составило труда повернуть голову, чтобы увидеть, кто спешит вперёд, прижав к груди свежий номер "Пророка" и громко стуча по каменным плитам своими туфлями. Конечно, это была Грейнджер. Копна каштаново-золотистых волос, которых, кажется, ещё прибавилось с прошлого учебного года, решительный вид, развевающаяся мантия… Лицо как всегда сосредоточенное и хмурое, только тонкие брови сдвинуты, будто она чем-то озабочена. Пролетев мимо Драко, грязнокровка подошла к столу Гриффиндора, бесцеремонно раздвинула сидящих там Поттера и Уизли, села между ними и принялась что-то им рассказывать. Как всегда — страстно и увлечённо. Она все делала именно так. Драко вдруг стало интересно, что же там увлекло эту троицу. В его ноздрях остался запах Грейнджер, которая прошла совсем рядом — что-то свежее, неуловимое, как запах сада Нарциссы после дождя. Это был приятный запах, и Драко жалел, что не запомнил его, когда спустя пару секунд аромат улетучился. Драко нахмурился. С тех пор, как все они вернулись в школу, Золотое Трио не сказало ему ни одного слова. Ни одной реплики не последовало в его сторону, даже когда Забини дразнил Рона на уроках Зельеварения, или Пэнси по обыкновению издевалась над волосами Грейнджер, называя их вороньим гнездом. Слизеринцы были верны себе, а Гриффиндор не уступал, хотя чаще всего эти трое просто молчали и уходили от конфликта. Молчал и Драко. Он не задирал Поттера и Уизли, не ржал над неудачами Долгопупса, не поддерживал ехидные замечания Забини. Он язвительно улыбался, обнимал Пэнси правой рукой, хлопал по плечу Забини, растягивал губы в улыбке. Все как всегда. Все так, как и было раньше. Он ничего не сказал и тогда, когда однажды на уроке Травологии, который сегодня проходил не в теплицах, его ручка упала в проход и закатилась под парту Грейнджер, сидевшей в соседнем ряду, прямо к ее ногам, и он застыл вдруг, потому что не знал, что ему делать и как попросить её достать эту чёртову ручку, ведь это было бы… Это было просто невозможно. Прежний Малфой сделал бы так: шипя и плюясь ядом, он бы повернулся к ней и сказал громким шёпотом, чтобы услышали все его друзья: — Эй, грязнокровка, не видишь, там моё перо у тебя под столом? Быстро отдала его мне. И она бы вздрогнула от ненавистного слова, а потом повернулась бы к нему и прошипела в ответ что-то вроде «надо следить за своими вещами, слизняк», а потом раздавила бы перо ногой. Так было бы раньше, но теперешний Драко просто сидел, вцепившись в парту, и не знал, что ему делать. Все его тело словно оцепенело. Профессор Стебль вещала все громче и все быстрее, и не было уже никакого шанса, что Драко успеет записать то, что он пропустил, и тогда он повернулся к Грейнджер, скользнул взглядом вниз, к ее ногам, прикрытым юбкой только до колен, а потом ниже, туда, где валялась ручка… маггловская ручка… прямо рядом с носком её правой ноги. Чертова дешёвая маггловская ручка. Рядом с ногой Грейнджер, обутой в простую туфельку без каблука. Текли секунды, а Драко сидел, словно оцепенев, и не мог даже попросить другое перо у Забини, который строчил рядом с ним тезисы профессора Стебль, потому что он не мог писать ничем другим, кроме как этой блядской ручкой. Сделав над собой усилие, он повернул голову к Грейнджер, которая все ещё писала, хотя не было никакого шанса, чтобы она не заметила подкатившуюся к её ноге ручку. Он смотрел, смотрел, но не мог выдавить ни слова, не мог заставить себя попросить её, не мог с ней разговаривать… И тут Грейнджер сделала немыслимое. Онемев от удивления, Драко наблюдал, как она отложила перо, которым писала, гибко наклонилась и быстрым движением подобрала валяющуюся на полу ручку. Он видел на её лице изумление, когда она поняла, что именно держит в руке, её губы приоткрылись, а глаза расширились, но это длилось лишь мгновение. Потом она повернулась к Драко и, слегка наклонившись в его сторону, протянула через проход чёртову ручку. Обычно. Это было так, словно все обычно. Просто старшекурсник уронил ручку, а девушка с соседней парты её подняла. Ничего особенного. Но Драко смотрел на эту ручку, будто она могла его укусить. На тонкие пальцы Грейнджер, обхватившие эту ручку. Тонкие пальцы, запачканные чернилами, и никакого маникюра. Он чувствовал, что не в силах даже поднять руку, не то что взять в нее что-то. Будто если он возьмёт любой предмет, то тут же уронит его, потому что пальцы противно дрожали, а колено нервно дергалось под столом. Грейнджер сделала нетерпеливое движение рукой, словно говорила «да бери же». И он взял. Взял, чувствуя шум крови в ушах и прилипший намертво к небу язык. Он должен был сказать «спасибо», но не смог. Не в ситуации, когда он роняет ручку, а девушка, которую его тётка пытала на его же глазах, протягивает эту ручку ему. Просто так, будто ничего и не было в прошлом. Словно он не слышал, как она кричала, лёжа на ледяном полу. Как долго она кричала, как громко. И он слушал её крики и ничего не делал. А она помогает ему сейчас. А он даже не сказал «спасибо». Это мучило Драко до конца урока, пока он сидел с деревянной головой, пытаясь осознать то, что произошло. Он пытался писать, но руки словно не слушались. Пару раз он скосил глаза, пытаясь уловить выражение лица Грейнджер, но увидел только копну волнистых волос, закрывавших почти все её лицо, кроме кончика носа. Она прилежно строчила в своём пергаменте и, казалось, что ничего не было и она ничего не делала, и тишина стояла между ними, будто стена, которую не нужно было разрушать. Когда урок закончился, Драко рванул к выходу. У него было ещё два урока (слава богу, не с Гриффиндором), но ему нужно было остудить голову. Он намотал на шею слизеринский шарф и, сунув кулаки в карманы, продрался сквозь толпу учеников к выходу. Там, справа, был небольшой балкон, на котором обычно курили старшекурсники, если поблизости не ошивался никто из профессоров. Сейчас там было пусто. Драко, дрожа, всем телом, оперся вытянутыми руками о перила балкона и опустил голову. Почему она сделала это? Золотая девочка, принцесса Гриффиндора, героиня войны, которая теперь была звездой школы… Которая должна была ненавидеть его так же, как он когда-то ненавидел её, просто взяла и помогла ему, проклятому слизняку, чья семья чуть не помогла уничтожить весь мир. Да она должна была с хрустом раздавить эту ручку, или сделать вид, что не заметила, или… В общем, что угодно, кроме того, что она сделала. Он видел, какой популярной стала Грейнджер после смерти Волан-де-Морта. Младшие курсы провожали её восхищенными взглядами, а половина парней со старших курсов обхаживали её, словно долбаную вейлу. И она по-прежнему была высокомерной заучкой, которая знала все ответы и училась лучше всех, только теперь Драко не стремился с ней соперничать. Он вообще не тянул руку, хотя знал ответы, но ему как-то внезапно стало наплевать на очки Слизерина и «кто кого круче». Ему надо продержаться год, всего год, а потом, возможно, ему вернут палочку и он сможет… Что он сможет? Он бывший Пожиратель Смерти, сын приговоренного к самой жестокой участи узника Азкабана, что он сможет? Но ему дали шанс, и ради этого шанса он отказался от отца, и, видит Мерлин, этот шанс, купленный слишком дорогой ценой, он не упустит. Всего год. Почему же она это сделала? Он думал об этом и позже, когда ложился в кровать, надеясь, что сможет заснуть. И почему он не сказал «спасибо»? Ведь это такое простое слово, такое правильное, такое… Говорить «спасибо» грязнокровке? Да она даже не человек! Для неё должно быть честью подать ручку тебе, Малфою! Голос отца загремел в голове Драко, и он зажмурился. Нет, нет, нет. Я не буду снова это слушать. Предатель, трус, тряпка, позор рода! Будь ты проклят! Драко почувствовал, что дрожит всем телом. Нет, сегодня без кошмаров не обойдётся. Он вытянулся во весь рост и закрыл глаза. Почему она все-таки это сделала?