Медовый запах

      Проснуться почти под вечер было не самым лучшим решением Такемичи в этой жизни. Теперь он в спешке собирался на собрание, на котором просто обязан был быть. Радовало только то, что было не настолько темно, и он мог не тратить время на включение света по всему дому.       Стоя перед зеркалом, Такемичи заклеивал соски, что в последнее время сильно опухали и были крайне чувствительными. Случайно задев сосок ногтём, он шикнул от резко прокатившейся боли. Было очень больно, хотелось взять и разрыдаться, но, стерев не выступившие слёзы, он в спешке застегнул томановскую куртку, натянув на себя такие же, как куртка, штаны. Не став делать какую-либо причёску, Такемичи просто провёл по волосам рукой и надел обувь, выбегая из дома.       Каждую секунду он посматривал на часы, убеждаясь каждый раз, что успевает придти вовремя.       Поднимаясь по лестнице к заброшенному храму, ему с каждым шагом казалось, что для такого места здесь слишком тихо. Предчувствие его не обмануло. На территории храма действитетельно было всего несколько человек. Увидев Мицую и братьев Кавата, он им помахал, постепенно начиная приближаться к маленькой компании, состоящей из его друзей.       Тихо переговариваясь между собой, Такемичи почувствовал, что что-то начинает течь по его рёбрам, создавая неприятные ощущения. Уходя из разросшейся компании, он быстрым шагом направился за храм. Ситуация выходила мерзкой и неприятной. Кажется, куртка, что всё ещё не начала пропитываться, не сильно спасала ситуацию, немного натирая сосок. Похоже, пластырь начал отклеиваться, если уже не отклеялся.       Заходя всё же за храм, Такемичи расстегнул первые несколько пуговиц, отодвигая ворот куртки в сторону. Его опасения не подтвердились, пластырь остался на месте, но намок, немного спасая его шаткое положение. Из-под него вытекала чуть бежевая жидкость и стекала по его груди вниз и ещё ниже.       Цыкнув, он пошарил по карманам своей формы в поисках платка или хотя бы салфетки бумажной. Ничего такого не найдя, Такемичи поднял взгляд и прикрыл глаза, успокаиваясь. Течка то закончилась, но бушевавшие гормоны, что ставили ему вот такие палки в колёса, похоже, нет.       — Ухуху, какой вид, — послышался больно знакомый голос сбоку. — А ты ничего такой, Ханагаки.       На этом предложении Такемичи всё же открыл свои глаза, поворачивая голову в сторону говорившего. Там был никто иной, как вечно раздражающий и мельтешащий Ханма Шуджи. Поджав губы от досады, что это мог быть… а кто мог быть? Да вообще любой, хоть Майки или Мицуя. Те же самые братья Кавата и то лучше, чем вот это, что сейчас стоит перед ним и пристально рассматривает. Что, простите, рассматривает? Да этот чёрт в край ахуел!       Закусив губу, Такемичи собирался уже прикрыть выставленную грудь, запахнуться, так сказать, как его руку схватили и отвели в сторону.       — Не закрывай прекрасный вид своей течной груди, — Шуджи наклонился прямо к ней, — Течная ведь? Или течка ещё не начиналась?       Ничего не ответив, Такемичи упёр свою руку в чужое лицо, собираясь оттолкнуть. Её с лёгкостью убрали, смотря на него с блестящими глазами и чуть приоткрытым ртом, откуда совсем малость виднелись острые длинные клыки.       — Или, — он облизнулся, продолжая. — она только недавно закончилась?       «Утырок», — очень хотелось сказать Ханме в лицо.       — Всё мимо, уёбок, — пощёчина прилетела незамедлительно, заставив его голову отвернуться в другую сторону. — Ханма-кун, как ты думаешь, что ты делаешь?       Щека ссаднила адски, наверное, останется синяк. Другие не обрадуются, увидев Такемичи с такой травмой на лице, и обязательно начнут спрашивать, что произошло, и кто это сделал. Особенно будет зол Мицуя, который за него в ответе и «мамочка» их банды. Внутренняя омега скулила от обиды, её ударили за такие простые слова, но самое главное — правдивые! Запрятав обиду глубоко в себя, он застегнул куртку под то ли офигевший взгляд, то ли заинтересованный, всё равно. Сейчас Такемичи всё равно. Ему надо было сегодня остаться дома, а не идти на это чёртово собрание, которое точно такого не предвещало.       — Как что, — начал Ханма, медленно ведя своими большими руками по его, — Приручаю понравившуюся мне омегу.       И эта его чёртова улыбка, что вечно раздражала Такемичи своей фальшивостью и наигранностью.       — Приручить? — повторил за ним Такемичи. — Ты сейчас серьёзно?       — Вполне.       — Ты и так был ублюдком, Ханма-кун, но в моих глазах ты стал ещё хуже, — он остановился. Как бы его ещё хуже назвать, чтобы ему прям обидно стало. Сильнее закусив губу, Такемичи продолжил. — Теперь ты ещё и уёбок. Придурок, с большой буквы.       Наконец оттолкнув его от себя, он с чувством выполненного долга — обозвал и оскорбил как хотел — спокойненько потопал назад, к своей компании.       — Подожди, Ханагаки! — воскликнул Шуджи, но был не услышан. — У тебя же до сих пор молоко выделяется…       Чертыхнувшись, Ханма взлохматил свои волосы, портя этим действием причёску.       И что на него нашло, раз он так на Ханагаки набросился, если даже сильнее обычного поддразнивал его, добиваясь хоть какой-то реакции на свои слова. Обычно он до такого редко доходит, а тут с самого начала позволил себе такую раскрепощённость. Но вот, что вышло: его самого раздразнили, и он, поддавшись чувству секундной злости, ударил омегу. Омегу, чёрту побери! Ещё никогда в своей жизни он не бил омег, только трахал, но не бил. Ну, возможно, ещё осуждал за их поведение, но не бил. Проблемы с законом он и без этого имеет, а тут ещё за это может прилететь срок. Как же ему, блядь, похуй сейчас на то, что его оскорбили. Похуй, и не такое слышал в свой адрес, но одно он точно сейчас должен сделать — это пойти, и с этого момента следить за Ханагаки.       Вернувшись в реальность, Шуджи повернул за угол, направляясь к своему отряду. Он как раз заметил макушку Ханагаки, что стоял рядом с Мицуей — сереневоволосым альфой, который сейчас был обеспокоен ссадиной на лице светловолосого омеги. Похоже за беспокойством скрывалась злость, это он видел чётко.       По прошествии пары минут от начала собрания, Ханма заметил, что он буквально всех присутствующих альф испепеляет взглядом. Эти куски несовершеннолетних подростков, которыми движет явно не мозг, а их члены, вообще не имеют инстинкт самосохранения, раз смеют так откровенно пялиться на Такемичи. А он им вот прям очень нужен.       Ханма еле сдерживал себя от того, чтобы не изуродовать лица этих ублюдков здесь, на этом самом месте. Ха, возможно, теперь он чутка понимает Ханагаки, который нагрубил ему недавно.       — Не поспоришь теперь с ним, это было заслуженно, — пробормотал он, отводя наконец свой взгляд. На него посмотрел странно только Кисаки, скорее даже не странно, а осуждающе. Улыбнувшись ему привычной нахальной улыбкой, он только начал слушать о чём говорилось на собрании.       Всё собрание Такемичи чувствовал, как его куртка намокала с каждой секундой больше и больше. Из-за этого он был весь на нервах, потому что вещь начала липнуть к телу и становилась на порядочный тон темнее, чем надо. Если бы его только это беспокоило, он бы не был так напряжён всё собрание. Взгляды, что на него бросали, ужасали его и заставляли прокусывать губу всё больше. Такемичи был мальчиком сильным и не такое переживал, но всё же это нервировало его очень сильно. Взгляды не прекращались всё собрание и даже после него. Хотелось просто домой и в душ, желательно побыстрее, а иначе его нервы сожрут нетрахавшиеся альфы.       Наконец, Майки сказал им расходиться, что очень сильно его обрадовало. Поэтому, не обняв никого и не попрощавшись, он стартанул домой.       Но, видимо, добраться до дома ему никто не позволит. Его схватили и затащили в переулок кучка каких-то парней, которые были его старше на пару лет. Сглотнув накопившийся ком, он попытался отступить к выходу из переулка, но ему сразу пресекли все попытки выбраться.       — Как такой милый омега как ты, — на этих словах они захихикали, — Мог придти на собрание банды в течном состоянии? Или ты хотел этого?       — От тебя прям за версту пахнет омежьим феромоном, а за метр грудным молоком!       На эти слова он разозлился. Как же Такемичи бесили все, кто думал, что если появляется молоко у омеги, это обязательно течное состояние или беременность. Да, он не спорит, что в большинстве случаев это и в правду так, но есть же ещё исключения, вроде него. Подумаешь, физиология у него другая, но найдутся же вот такие остолопы, что готовы высмеивать что-то настолько важное! Тем более, во время течки грудь только опухала, а не давала молоко. Поэтому для Такемичи это шок, что уж говорить о его лечащем враче, которому он будет это рассказывать.       Не став терпеть такое отношение к себе, Такемичи замахивается и вмазывает со всей дури придурку в лицо. Тот отлетает на пару метров, отключаясь от этого мира. Остальные его дружки только провожали его шокированным взглядом, но быстро пришли в себя, испуская свои феромоны, что сразу же начали душить омегу. В такой напряжённой атмосфере Такемичи бы долго не продержался.       Феромоны давили на него, хотя подчинить себе и отомстить ему. Если бы он на самом деле был в состоянии течки, то, наверное, грохнулся в обморок, но сейчас он мог только об этом мечтать. Запах феромонов заполнил почти всё пространство, не оставляя чистого кислорода. Такемичи брала паника и удушливость ситуации, в которой ему пришлось оказаться. Ему было жутко плохо, хотелось проблеваться, желательно на этих индивидуумов. Дышать становилось сложнее, следовательно и поддерживать себя в сознании тоже. Со стороны выхода из переулка послышались шаги, которые, похоже, специально делали громче положенного. Из-за темноты переулка Такемичи собственных неудавшихся насильников не видел, что уж тут говорить о спасающем его человеке. Но он мог с уверенностью сказать, что новый феромон, появившийся здесь, определённо делал его состояние лучше и немного стабильнее.       — Огоооо, что я вижу, — громко начал знакомый голос, — А вы, оказывается, не робкого десятка, ребятки. Но честно, ожидал от вас большего.       Похоже, последние слова он проговорил уже после того, как кто-то упал на землю. Такемичи всё ещё не отошёл от чужих запахов, ему надо было придти в себя.       — Ох, как жаль, — послышалось уже ближе к нему. — Не альфы, а какой-то сброд, мусор. Майки что, людей не умеет набирать? Чего такой мусор делает в его банде? Мм-а, как думаешь?       Удивлённо уставившись, где предполагаемо звучал голос, Такемичи ничего не ответил, не отойдя от ситуации и теперь вот такого шока.       — Ты чего молчишь? — спросили его, пока он сам не понимает этого. — Они успели что-то сделать?       — Н-нет, — ответил Такемичи, не узнавая собственный голос. Слишком хриплый. — Просто нужно отойти от большого количества запахов.       Возможно тот понятливо кивнул, Такемичи не видел, даже не собирался.       Он прошёл мимо спасителя и вышел из тёмного переулка, наконец задышав полной грудью. Стало намного легче. Свежий воздух творит чудеса, но на душе паршиво как никогда. Только подумать, его спас Ханма, и кто знает, что тот мог попросить в замен.       — Ты что, всё ещё обижаешься на меня? — голос прозвучал снова совсем рядом. — Или же ты что-то ко мне почувствовал?       — Придурок ты, Ханма-кун.       — Снова придурок, — запах сигарет пропадает, а держать плечи ровно становится довольно тяжело. — Вот скажи, почему ты меня уже какой раз обзываешь? Я, конечно, не очень хороший человек, сам знаю, но чтобы меня за день назвали несколько раз и уёбком, и придурком, и ублюдком, это в первые. Что я должен такого совершить подлого, чтобы меня так называли?       — Не расскажу, отстань, придурок Ханма-кун.       — Ну вот опять, — сказал Шуджи, прижимаясь к чужому телу сильнее, добавляя. — Как твоё самочувствие?       — Ханма-кун, что ты от меня хочешь услышать, задавая этот вопрос? — ответив вопросом на вопрос, он, ради приличия, подождал хотя бы ответа, но, ничего не услышав, отстранился и пошёл в сторону дома. — Как придумаешь ответ, расскажи, а хотя, мне не особо интересно.       Бросив последние слова, похоже, в пустоту, Такемичи не стал даже оборачиваться. За короткий промежуток времени он настолько сильно вымотался, что хотел только домой и снова провалиться в глубокий сон.       Ханма, оставшись один, палил в пространство перед собой. Ему не ответили ни на один вопрос, вместо этого взяли и послали. Кинув сигарету на землю, он повернулся обратно к переулку, желая добить этих недотёп, что возомнили какие-то права на его омегу.       Шагая по пустым улицам Токио, Такемичи всё же ускорился, вспоминая про свою проблему.       Открыв дверь и заходя, он разулся, направляясь сразу в ванную. Снимая с себя уже грязную одежду, он залезает в душ. Отклеивая пластыри от сосков, он шипит. Однозначно было плохой идей заклеивать их, но другого выхода всё равно не было. Молоко всё ещё вытекало не останавливаясь, а грудь немного припухла. Вздохнув от безысходности, он включил воду, начиная смывать с себя всё, что успело натечь.       Надевая чистую пижамную рубашку, он вдруг подумал, что, возможно, лучше надеть что-то ещё. Такого с ним не случалось раньше и, конечно, он был не готов к такому полностью. Специального белья не было, поэтому ничего не оставалось, кроме как просто меньше трогать грудную клетку.       Повезло, что завтра выходной, и в школу идти было не надо, но ложиться надо было рано. Такемичи хотел восстановить режим сна, чтобы вставать рано утром было проще. Приняв более удобную позу, он, прежде чем уснуть, подумал о записи на приём к врачу. Полежав так ещё немного, он, наконец, провалился в долгожданный сон.                                     ***       Сквозь сон Такемичи услышал раздражающий звук дверного звонка. Пусть этот кто-то катится к чёрту, он не встанет. Ему было так хорошо, он так крепко спал, видел десятый сон, а тут его хотят разбудить.       Не открывая глаз, Такемичи вновь заснул, подзабивая на то, что кто-то пришёл.       Но даже спустя несколько минут дверная трель не прекратилась. Чертыхнувшись, Такемичи всё же встал с кровати, не выпуская одеяло из рук. Открыв дверь, он ожидал увидеть кого угодно, но точно не Ханму. Тот стоял весь промокший — явно попал под дождь ночью — ещё и дрожал, да и в целом вид у него был потрёпанный. Волосы ещё больше взлохмачены, спадали на глаза, одежда, хоть и мокрая, но кое-где была грязной и порванной (?). Отсюда Такемичи мог мало что разглядеть, но горящие глаза и улыбку он был способен заметить.       — Впустишь? — спросил Ханма, показывая на него. — Прости, что пришёл так поздно.       — Заходи, — лишь ответил Такемичи, пропуская незванного гостя к себе домой. — Прямо, наверх и налево, первая дверь слева.       Подсказав дорогу до ванной комнаты, Такемичи закрыл дверь, но перед этим убедился, что больше никого здесь не будет. Зайдя на кухню, он ставит чайник и садится на стул рядом. Проходит какое-то время, чайник вскипает и сам выключается, а Такемичи почти спит, на автомате готовя гостю тёплый напиток.       Ждать самого гостя было так утомительно, что он вновь уснул, укутавшись в одеяло плотнее. Разбудили его мягкие поглаживания по голове, что приносили очень много удовольствия.       — М, проснулся? — поглаживать его перестали, что его опечалило. — Спасибо за чай.       — Угу, — только это он и смог сказать, почти спя.       — Давай пойдём спать.       Шуджи чувствовал вину за то, что разбудил спящего парня, поэтому подхватил быстро уснувшего парня на руки, унося его в комнату. Найти её не составило труда — Такемичи не закрывал дверь своей комнаты, что упростило Ханме задачу.       Кладя спящего омегу на кровать, он собирался уйти, но заметил, что пижама Ханагаки намокла в районе груди.       Да, Ханма мог себе признаться: ему было с самого начала интересно, какого же на вкус молоко омеги. И ещё те слова, которые он сказал тогда в храме, были правдой. Ему действительно понравился Такемичи. Запаха омеги он от него не чувствовал от слова совсем, только если приблизиться достаточно сильно можно было учуять сладковатый запах, похожий на мёд. Было приятно его вдыхать, он не раздражал и немного успокаивал, от него не хотелось блевать, как от слишком сладких запахов других омег. Но то, что его привлёк Такемичи, ещё не означало, что он сам привлекает его. Он будет идиотом, если скажет, что не хочет себе этого омегу. Но он был идиотом, который никогда этого не скажет. Сама судьба разделила их по разные стороны барикады. Хотя они находились в одной банде, но почти не пересекались в ней, Ханма не хочет портить планы Кисаки и своё удовольствие от дальнейших событий, которые его ждут. Но Такемичи тоже был для него важен, как воздух и вода, им хотелось дышать, его хотелось пить и испивать, пока ненасытишься сполна.       Вернул его в реальность тихий скулёж, что издал Такемичи. Похоже, ему было больно, и эту боль причиняла его грудь. Наверное, это был его последний шанс вот так насытиться им, поэтому единственный раз поддавшись чувствам и эмоциям, Ханма забрался на кровать омеги. Задрав рубашку почти к шее, он снова мог увидеть припухшую грудь и, как из таких же припухших сосков вытекало почти бежевое молоко. Видимо, спальная рубашка очень сильно натёрла соски, что они настолько припухли и смогли выдавать молоко.       Наклонившись, Ханма лизнул на пробу жидкость, сразу же поражаясь её вкусу. Было вкусно, не приторно сладко и не совсем даже сладко, сладости было в меру. Так вот почему дети так присасываются, когда их кормят молоком. Чёрт! А детям то повезло, их очень вкусно кормят. Слизав всё, что вытекло, он взял в рот сосок, немного сжимая. В его рот сразу же брызнуло сильной струёй молоко. Причмокивая, как ребёнок, он пил, что ему стекало в рот. Наслаждение, когда он пил это молоко, било в голову сильнее, чем от тех же сигарет. Рукой же он сжимал другой сосок, выдавливая из него такое же молоко. Переходя к нему, он проделал тоже самое и с ним.       Посасывая грудь уже некоторое время, Ханму клонило уже в сон, но если он уснёт здесь, ему явно не обрадуются. Выпуская сосок изо рта, он напоследок поцеловал в самый центр груди и лизнул там же, таким образом благодаря омегу.       Встав с кровати, хотя вообще не хотелось этого делать, он поправил одежду на себе и на Такемичи. Последний раз вдыхая запах мёда, он оставил поцелуй на макушке омеги и вышел из комнаты, не забыв закрыть дверь.       Спускаясь по лестнице вниз, он не сожалел о том, что сделал, наоборот, теперь у него появился стимул защитить Такемичи, если не так, то хотя бы из тени. Усмехнувшись, в голове набатом отражались слова Кисаки про убийство Такемичи. Пусть Кисаки думает, что управляет им, Ханма будет подыгрывать столько, сколько нужно, но никогда не тронет своего омегу. Вчера это был единственный раз, когда он поднял на него руку, больше такого не будет.       Уже стоя у входной двери, Шуджи посмотрел в верх лестницы, туда, где находилась комната Такемичи.       — Прощай, надеюсь, больше мы с тобой не пересечёмся, — он замолчал, но почти сразу продолжил. — Я не выдержу, если ты умрёшь.       Эти слова он оставил в этом доме, надеясь, что они никогда не выйдут отсюда. Открывая дверь и выходя из дома, он вновь остановился и повернулся лицом к нему. От того, каким печальным взглядом он посмотрел на дом, сразу становится понятно, что альфа не хочет его покидать, но он уже принял решение, и его не переубедишь. В последний раз смотря на этот дом, он начал отходить спиной, проговаривая вслух до боли режущие слова:       — Прощай, мой дорогой. Ты моя единственная и последняя любовь.