Белые начинают, черные выигрывают

Мария не любит шахматы. Ненавидит с детства, когда отец постоянно обыгрывал её. Да это даже «обыгрыванием» было назвать нельзя – скорее «избиением младенцев». С его уст слетали самые разные «гамбиты» и «защиты», но с таким же успехом он мог твердить заклинания или латинские афоризмы: их значения вылетали из памяти Марии не хуже её достижений из памяти отца. Партия напоминала ужин: отец с аппетитом надкусывал оборону пешек, со знанием дела дегустировал легкие фигуры, по-гурмански смаковал тяжелые и говорил: «Шах и мат» с интонацией «Спасибо, все было очень вкусно». Его глаза горели азартом, пальцы только что не подрагивали от нетерпения, снисходительная улыбка не сползала с лица. И всякий раз вердикт был не «Просто не твоя игра, малышка. Но я знаю, ты очень талантлива в другом», а «Что ж… Хоть мордашка симпатичная». Шепотки, проходящие по участку, пока её с почестями провожают к кабинету начальника отдела Фёдору Ивановичу Прокопенко, отмечают что угодно, кроме мордашки: «Смотрит, как королева на подданых», «Снежная королева…», «Реально: взгляд ледяной», «Тогда уже не ледяной, а роботизированный», «У-у, Скайнет стал человеком!». Нет, дорогие, так дело не пойдет. Кажется, это зовут сицилианской защитой – асимметричный ответ. Мария разворачивается перед кабинетом и, как королева на балкончике башни, опирается на перила, улыбается. Очень тепло, но без заискивания. Мария обожает играть с людьми. Увлекается с юности, когда мама периодически демонстрировала приемчик-второй. Это даже манипуляцией назвать было сложно – скорее психопомощь другим. С губ мамы слетало «понять ценность» и «закрыть потребность», и Мария отлично понимала, что имеется в виду, как и мама отлично видела, как Мария разбирается в тонкостях обоюдополезной манипуляции. Психопомощь напоминала врачевание: мама четко диагностировала открытую потребность, аккуратно собирала её анамнез, деликатно предлагала лекарство и скромно замечала: «Я рада, что вы так меня цените» с подтекстом «Пациент здоров, мои дивиденды на счету». И каждый раз совет был не «Так держать, используй каждого», а «Отлично! У тебя великолепная способность: совмещая свою и чужую пользу, помогать вам двоим выигрывать». – Друзья, я рада посетить ваш красивый город, известный великой историей и культурой. Хотелось бы поговорить с каждым, – взгляд действительно пробегает по всем-всем, даже по стажерам, – и услышать ваше мнение о том, как можно оптимизировать реформу, лично. Но я понимаю, что не всегда в устном разговоре перед незнакомым человеком можно высказать действительно все. Поэтому через несколько минут на ваши рабочие почты сработает рассылка с описанием реформы. Свои мысли вы можете сформулировать и прислать анонимно по ссылке: она закроется через час. Я надеюсь, вы поможете увидеть мне ситуацию своими глазами, изнутри, и исправить недочеты, которые неизбежно есть в реформе, разработанной не-петеребуржцами. А ещё у Марии своя голова на плечах, и она знает две вещи: иногда нужно следовать чьим-то правилам, иногда надо закрывать чьи-то потребности, но никогда нельзя забывать о себе. Мало что поможет, если голова пуста, тело не тренировано, а язык не подвешен: сначала копишь ресурсы – потом используешь их. Впрочем, и здесь стоило применять шахматную и психологическую стратегии. К примеру, директриса школы была строгой шахматной леди, и ни одному отличнику было не видать медали, если он опаздывал, курил либо дурно отзывался о гимназии. А вот мастер спорта в кружке карате оказался чистым психологом: более внимательного отношения Мария легко добилась искренним рассказом о том, как хочется стать сильнее. Для смешанных – преподавателей академии, аппаратчиков и полицейских – работали правила (смесь военного устава и неких представлений о жизни) и потребности (внимание, уважение, порой даже простое принятие их слабостей – Мария понимающе кивнула на извинение педагога из-за выхода на перекур, а он понимающе кивнул на ее "Флешка с презентацией сломалась") в связке. Встречались весьма достойные люди на ступень выше – принципиальные, не изменявшие личному кодексу чести, и энтузиасты, горящие своей целью, – с ними было приятно сотрудничать, общаться и даже... дружить. К примеру, Ольга Исаенко, которой из-за деспотичного отца не досталось ни подруг, ни яркой юности, ни даже личного пространства. Как по-человечески хорошо было сбегать вместе от охраны, выслушивать Олю, даже по-детски обменяться браслетами на дружбу! Как ценно плечом к плечу бороться с коррупцией, непрофессионализмом, преступностью. И получать гораздо более теплое отношение, чем то, которого заслуживала. Оля зовет ее «высочеством Марией Первой», а та ее – «душой моей Оленькой». Она и правда душенька, ее последняя настоящая подруга в зубасто-когтистом мире трёх Б, где Мария пыталась выжить и состояться: мире болванов, больших денег и безнадёжных наполеончиков. Или даже одного Б: болота, именуемого серьезной политикой. Достойных было мало, зато хватало патологических шахматников и психотиков: поклонников стереотипов и одержимых желаниями – и с ними Мария дел принципиально не вела. Если были ресурсы, противостояла, если не было возможности – просто не поддерживала. Но никогда не подала бы им руки! Прокопенко она первой протягивает ладонь. Пожимает крепко, смотрит честно и с благодарностью, здоровается с почтением. И все это – ее искреннее уважение к главе департамента столь большого сложного города, бывалому опытному полицейскому, руководителю героя майора Грома – не помогает. Его проповедь о героических полицейских не выходит воспринимать иначе, как белый шум: – Коммуналка... восемь детей... конечная зарплата... жизнь отдаст! Восклицание выделяется столь пылко, что Мария невольно осматривается в поисках отца-героя, на копеечную зарплату воспитавшего восемь детей в коммуналке и отдавшего жизнь за процветание Петербурга. Отчего-то питерские полицейские, которые должны корпеть над своим мыслями о реформе, преуспевают лишь в акробатике всех сортов: сальто с рабочего стола превосходно что с точки зрения техники, что с позиции занимания рабочего времени и развлечения для всего участка. На первый взгляд это психотики, но Мария знает: перед ней шахматники, в лучшем случае разбавленные принципиальными. Много работы, от которой голова пустеет быстрее кофейного аппарата, немного нехитрых развлечений, зато чугунные кандалы-правила: «Если меня заменит компьютер, я гожусь только в утиль». И ни-ка-ко-го понимания, что эти несчастные дроны могут спасти как жизнь гражданского, вовремя идентифицировав опасность, так и должность того, который отделывается «Будут убивать – приходите». Что пусть лучше подстрелят железяку, чем неосторожного следователя. Банально что никто не собирается прямо сейчас увольнять всех, что кого-то переведут, что кто-то станет присматривать за дронами, что лучшие останутся и получат меньше нагрузки за те же деньги! И кто здесь НЕ думает о людях? – Хотите соревнование? – После паузы, за которую должна была зародиться эта мысль, предлагает Мария. Разумеется, все уже спланировано, но пусть Федор Иванович думает, что смог поколебать её уверенность. – Один дрон против лучших ваших парней. – Хорошее предложение. Но когда мои парни справятся, вы уж… объясните все на верху. – О, так не просто «сворачивайтесь», ещё и «объясняйтесь»: сделайте так, чтобы следом не приехал тот же Стрелков, который точно никого слушать не станет. Прокопенко в её глазах получает плюсик за предусмотрительность. – Всенепременно. Почти вся дорога до полигона проходит в переписке. Первая заканчивается: «Пропуски не нужны, вас впустят по моему звонку», «О, люблю Россию за такие простые решения сложных дел» – и не говорите, господин магнат, всего-то за полгода с боем добыла это разрешение решить все звонком. Вторая начинается: «У вас какие-то операции, а нам корпеть над поддельным счетом!» «Если деньги уйдут не с того счета, все потраченное сверх оговоренного будете выплачивать из своей зарплаты» – извините, госпожа бухгалтер, но это ваша проблема: Минфин столь плотно сомкнуло глаза на махинации, что само запуталось, где откаты, а где фальшивые счета. И с другого телефона: «Высочество, я держу за тебя кулачки!» со стикером котика, «Спасибо, душа моя» со стикером сердечка – и, прости, Оленька, что всю теплоту, всю сердечность, всю… дружбу приходится безжалостно стирать у обеих. Мария позволяет привычной тоске разлиться на лице: самые мелкие черточки человечности располагают к себе. Правда, несколько не так, как ожидалось: Прокопенко искренне, хоть и неуклюже сватает ей Диму Дубина. Спасибо, что не Грома! Впрочем, с обоими героями стоит поговорить с глазу на глаз, ещё и Юлю Пчелкину выцепить: судя по отчетам и каналу журналистки, пользы от этой троицы почти столько же, сколько от всего отдела. Но сначала другое. Господин оружейник-наследник-киборг Хольт выглядит внушительнее, чем на фото: будь это фильм, его приближение в окружении охраны и свиты наверняка шло бы под орган или мощное фортепьяно. Мистеры-монохромы – мужчины в официальных костюмах – похожи друг на друга слаженностью шага и заледеневшими лицами, лишь ближайший соратник Хольта Отто Шрайбер выделяется что видом, что более автономным поведением. Полицейские посмеиваются, но Мария не видит примерно ни одного повода для пренебрежительного отношения к магнату. Его уверенная поступь, скульптурная красота, предвкушающая улыбка победителя, лежащие волосок к волоску волосы, дизайнерский плащ производят впечатление холеного хозяина положения. И это впечатление только укрепляется, стоит ему приступить к приветствию. Август ван дер Хольт не жмет руку Марии, он плавно подносит её к губам, как бы давая выбор – принять этот жест аристократов или по-чернышевски оскорбиться сексизмом – и целует кончики пальцев. Отвешивает комплимент не на русском, который знает на уровень выше «Вы так прекрасна» – стоит вспомнить хотя бы переписку, а на французском. И не снимает темнейших очков, не позволяющих считать взгляд. Это три сообщения, и если первое и третье читаются – «Буду обращаться как к даме, а не как к генерал-лейтенанту» и «Не позволю читать эмоции» – то второе… Второе закрепляется, когда Хольт с акцентом, но правильно произносит на русском «Торжественный день: будущее полиции встречается с прошлым». А точно ли он имел в виду «прекрасна», когда произнес «magnifique»? Не более однозначное «belle», относящееся скорее к внешности, именно «magnifique» – первое значение «великая», «великолепная», «величественная». Или дело в намёке: они говорят на языке, неизвестном Прокопенко и другим полицейским? «Magnifique» скорее работа дрона: он действует быстро и точно, легко обходя людей. Показатель даже чуть выше, чем средний, указанный в характеристике! Да, ещё надо проверить совместимость с ПО, разобраться в деталях и понять, как можно адаптировать технологию к российскому производству, но до чего же хорош этот дрон, обозванный «пылесосом»! Он стоит своих денег. Мария даже жалеет, когда признается, что демонстрация разработки была произведена лишь для покупки одного экземпляра. – Вы меня использовали! – От негодования Хольт даже снимает очки. В его темно-карих – даже просто темных – глазах буря эмоций: одно дело придумать отмазку и наедине сообщить о покупке всего одного дрона, другое – выставить его дураком перед такой гурьбой. Такое не прощают. За такое мстят. Воплощают уже составленные запасные планы без проволочек и вникания в детали, соглашаются на любые авантюры и самые отчаянные советы доверенных лиц. Точнее, того самого лица, что успешно внедрилось в советницы лет пять назад, все это время поставляя информацию и понемногу затягивая паутину возле самого паука. – Я благодарна за помощь. – Мария улыбается со стервозным торжеством, будто не понимая, что открыла шкатулку Пандоры и за один только взгляд на Петербург обрушатся все казни египетские. «Давайте, господин магнат. Злитесь. Ошибайтесь. Попадайтесь в сети». Хольт, помолчав, холодно сообщает, что он некоторое время побудет в России – на случай изменения решения – но впредь не собирается разъезжать с людьми и техникой по полигонам. Мария кивает: хотя ей было позволено ещё несколько «решаемых звонками» встреч, чем меньше господин магнат знает о работе полигона, тем безопаснее. Да и – она проводит взглядом уходящих с Хольтом мистеров-монохромов – встреча на территории противника может пригодиться. О «враге» надо знать побольше. Как и о «друге». Гром на ее «Игорь, хотелось бы побеседовать» со значением смотрит на Прокопенко и подходит вразвалочку, всем видом демонстрируя недоверие. Руку не протягивает. Для человека, который час назад пронесся мимо с диким взглядом и амбре от вчерашних возлияний, он поразительно самодоволен. Того и гляди поинтересуется с брутальной ленцой: «Вы антиутопии читали? Нельзя все на технологиях строить, даже на самых лучших – нельзя». Но антиутопии все же менее известны, чем Достоевский (да и к ситуации Разумовского подходят скорее «Бесы»), так что Гром бросает: – О чем нам с вами говорить, если вы приехали увольнять моих друзей? Бездушная железка никогда не заменит человека! – Тех друзей, что ещё год назад спорили на ваше увольнение? Тех, которые поверили, что Вы Чумной доктор? С которыми до сих пор не сработались – на операциях Вы только со своим напарником? – бесстрастно перечисляет Мария. Да, после дела Разумовского она изучила не только Хольта. – За этот год многое изменилось. Мне самому раньше стоило идти людям на встречу. Вы б тоже попробовали – авось бы поняли, что власть, деньги и технологии – не то, что нужно этому городу. – А что ему нужно? Пьющие полицейские с плохими показателями? Вы хороши, я не спорю, Дима очень перспективен, найдется ещё несколько толковых сотрудников, но в целом полиция мало что может противопоставить преступному миру. – Вы не знаете этих ребят. Они… – Ах, увольте, мы ходим по кругу. Держитесь за свои иллюзии, если они помогают вам жить, считайте меня злодейкой. Но не станьте злодеем сами – в глазах общественности. Пока Вам прощают все за эффективность и эффектность, но, если споткнетесь – упадете в репутационную могилу. Вместе со всей полицией. Вы понимаете? – Я не тупой мент. – Хохлится: значит, тоже думал об этом. – Знаю, что герой уязвим в публичном поле. Давайте я буду делать свое дело, а Вы – свое. – Идет. И… напишите список. Человек десять, с которыми Вы можете работать, на случай если с напарником что-то случится, плюс те, которые хотя бы объединенными усилиями смогут заменить Вас. – Что-то назревает? Вы что-то знаете? – Гром смотрит напряженно. – Лишь то, что эти десять точно переживут сокращения. Подумайте хорошо. И прислушивайтесь к человеку, который сказал про публичное поле. Гром явно перекатывает в голове её фразы, но морщины на лбу не разглаживаются. Загрузился. Что ж, расположить его не вышло, но Мария и не надеялась. С Димой легче: она просит Прокопенко их представить и смотрит чуть смущенно. Почему не сделать приятное Федору Ивановичу и не создать удобное прикрытие для разговора с напарником Грома? А этот светлый волчонок отзывчиво забывает о своей матерости, стоит подтвердить его значимость. Он легко покупается на вопрос о том, над каким делом работает, и согласие, что с тюремным бунтом что-то нечисто. – Ведь не может быть случайностью, чтобы именно за день до визита Хольта вышла из строя система безопасности, которая отлично работала все время. Система, спроектированная его компанией! – Дима, но безопасность ставила другая фирма, мы впервые официально на госуровне сотрудничаем с Хольтом в этом году. И то, сами видите: денег на все запланированные дроны не хватило. – Официально это другая компания, но я нашел связь с Хольт Интернешенел. И вот еще странность: эти систему поставили за не очень большие деньги. Ещё и цену сбросили, когда руководство выбирало между компаниями! Ранее Мария склонялась к тому, что бунт организовал сам начальник тюрьмы: извне взломать систему сложно, а у того были тёрки ещё с Константином Громом – и возможность, и мотив. План прост: поставить полицию в неловкое положение, навредить Игорю, которого невозможно было принять за переговорщика – с его-то известностью! Возможно, даже убрать Грома – и получить кругленькую сумму на счёт от кого-то закрытого бравым майором. Но если за этим стоит Хольт… А ведь может стоять. Как, к примеру, за ограблением десятилетней давности: тоже несработавшая система безопасности, тоже попытки Хольт Интернешенел поставить свою систему. Черт, плохо! – Действительно, таких совпадений не бывает. Вы огромный молодец, что раскопали все это за неполные сутки. Я могу попросить вас отчитываться о ходе этого дела? Лучше по телефону, на моей рабочей почте залежи писем, боюсь пропустить Ваше. – О, я... Да... Конечно! Продиктовать номер? – Будьте так добры. И ещё две просьбы. Я хотела бы, чтобы Вы занялись ещё одним делом: возможно, в нём тоже виновна корпорация Хольта. Материалы я велю выслать, Федора Ивановича предупрежу. – Да, я радостью возьмусь! – с мальчишеской пылкостью соглашается Дима. Какой он волчонок: сообразительный, внимательный, трудолюбивый, но все ещё выдающий прямодушие в моменты признания заслуг. Тогда третье придется ему по душе. – Позаботьтесь о майоре Громе. У Вас талант к в меру пафосной речи, Вы осторожны и умеете решать проблемы не только силой – всё то, чего недостаёт Игорю Константиновичу. Он профессионал, но каждому профи нужен тот, кто прикроет спину – что от бандитов, что от недоброжелателей среди полиции и гражданских. Городу нужен был герой, город получил героя. Но ещё городу нужен просто хороший человек, помогающий герою быть собой. Стать таким сложнее, но у Вас есть все задатки. – Я… Я стану, – с такой решительностью дают клятвы, и Мария верит этому решительному мальчику. Дистанционное совещание, разбор документов, новый разговор с Олей занимают мысли и чувства почти до полуночи. Дать новые задания, проконтролировать выполнения старых, окончательно разругаться с бухгалтершей, подробно описать впечатления от работы дрона, подтвердить, что все готовы к следующей фазе плана… Мария думает о тюремном инциденте, Громе и Диме, Прокопенко и Хольте, почти забывая о неразгаданном смысле французского. Пока, уже в полудреме, неожиданная мысль не заставляет её сесть на кровати и вцепиться в бортики. Что, если это игра не произнесенных слов, а слова-языка? «Французский» – «Франсуаза»? Франсуаза Дюарри, настоящее имя – Анна Жемчужная, советница господина Хольта, опытная работница под прикрытием и просто очень осторожная женщина? Та самая, что подталкивает Хольту к исполнению нужного Марии плана? Та самая, что… раскрыта?