это уже не важно

      Олег в панике набирает знакомый наизусть номер дрожащими скользкими руками. Допотопная Нокиа так и норовит выскользнуть и улететь куда-то в угол этого каменного… чего-то. Возможно, это был когда-то дом, но после боя и бомбежек узнать не получается.       Он сжимает корпус крепче, серая пластмасса становится красной от крови на руке, но это все фигня. Главное, чтобы взяли трубку, и тогда все будет хорошо.       Пальцы не слушаются, немеют, особенно на правой руке. Очень удачно одна пуля попала в плечо, раздробив его, кажется, просто в какой-то фарш внутри. Но это ничего. Все будет хорошо. Только бы Сережа сейчас не был занят, не был на паре или бы не спал. Олег понятия не имеет, сколько сейчас в Питере времени. В его песках же уже почти ночь, становится слишком темно, чтобы что-то понимать.       Он далеко от базы. Он один — остальные либо мертвые, либо еще умирают, но не возле него. Но ему нужно дозвониться Сереже. Нужно.       Сквозь боль и белое полотно от нее перед глазами он жмет. Восемь, восемьсот двенадцать…       Олег молит всех богов (если они есть, и даже если он один, и он просит этого бога мысленно простить его, что не верил и помочь), чтобы звонок прошел. Гудки, кажется, звучат вечность в этой непонятной постройке.       Звон стоит в ушах от взрыва, хоть он и был почти час назад. Олег молит свое тело потерпеть. Нужно лишь дозвониться. И все пройдет. И все будет хорошо. Трубку берут, но ничего не говорят. Или он не слышит за звоном в ушах.       — Сережа? Сереж, ты здесь? — кричит он, кажется, в трубку. — Сережа, мне нужна твоя помощь!       От крика начинает жутко болеть в груди, Олег прижимает руку к животу и теплая кровь ложится поверх уже засохшей на ладонь. Второй рукой он лишь сильнее прижимает телефон к уху, не разорванному пулей. Господи, да сколько в него нашпиговали свинца?       — Олег? — раздается тихое и сонное в трубке и Олег чувствует, как вся боль в миг проходит.       Он улыбается, во рту вкус соли, потому что слезы затекли. Впрочем, это не важно. Ничего не важно больше. Он дозвонился.       — Сережа! Слава богу, Сережа! — тараторит он против воли, слова выбегают изо рта быстрее, чем он успевает подумать.       Он почти может представить, как тот выглядит сейчас. Растрепанный, с вечными этими своими синяками под глазами, с веснушками от июньского солнца. Наверняка ходит в его растянутой футболке с Арией, сидит в позе креветки за своим этим чертовым ноутбуком, света белого не видит.       Олег почти может почувствовать чужое тепло, хотя собственному телу все холоднее и холоднее. Он помнит каждую деталь, каждую родинку, каждый шрам. Олег знает каждый чужой взгляд, может классифицировать чужие вздохи. По одним движениям может понять о Сереже все.       Он выучил его досконально. За столько то лет! За столько то взглядов!       Он бросает один перед собой, каменная стена перед ним вся в крови. Он сам весь в крови. В своей.       — Сереж, ты же спасешь меня? Ты же придешь за мной, да?       Это глупый вопрос. Сережа всегда приходит. Да, он мог скривить лицо, но он никогда Олега не бросал. И не бросит.       Даже когда Олег сказал ему, что отчисляется и едет в армию. Даже тогда на вокзале, в котором отвратительно пахло беляшами, он крепко поцеловал Олега в туалете (в котором пахло уже не беляшами, но им было все равно) и сказал, что хоть он и обижается, но он Олега будет ждать.       И что он Олега любит. Так и сказал. Посмотрел своими голубыми глазами и сказал «люблю». Тогда Олег не расплакался, а притянул к себе и целовал знакомое лицо до самого последнего объявления об отправке.       Сейчас же от воспоминаний глаза на мокром месте. Не от боли же, в конце концов.       — Олег, зачем ты позвонил мне? — спрашивает Сережа и его голос непривычно спокойный.       Олег хмурится, хватает воздух ртом, шипит от нарастающей боли и онемения ног.       — Я…       — Я в Петербурге, я не могу спасти тебя.       Вся боль вдруг словно возвращается, одним огромным приливом. Дышать становится так тяжело, и Олег заваливается на спину, не в силах держать себя в положении сидя больше. Телефон крепко зажат между ним и песчаным полом теперь. Он делает судорожный вздох и это так больно и так тяжело. Легкое задели, суки.       Но это не важно. Он им отомстит. Сережа спасет его и все будет хорошо. Под веками вспыхивают разноцветные салюты. Олег сквозь силу делает еще один глубокий вдох. Боль он терпеть умеет. Только это он и умеет, впрочем.       Но ее так много. Так чертовски много. Все тело горит и ломит, ноги отнимаются вместе с руками. Ему так тяжело держать глаза открытыми.       Но он должен. Он должен дождаться Сережу. Он обещал ему, что когда вернется с этого контракта, то они снимут квартиру на его боевые ближе к метро и будут жить вместе там. Будут работать на «нормальной работе, Олег».       Он обещал. Посмотрел тогда в глаза и сказал «я обещаю, Сереж». А Сережа с мокрыми щеками от истеричных слез лишь кивнул ему как-то слишком серьезно и обнял так крепко, как не обнимал никогда.       Проводы на контракт были тяжелее, чем проводы в армию. После того, как Олег ему об этом сказал, они не говорили месяц. Сережа просто игнорировал его, спал на диване.       Правда на третью ночь Олег стал ложиться на диван раньше сам, чтобы его рыжее горе спало на кровати. Опять же, боль терпеть Олег умеет. Даже боль от сна на ужасном диване. Сережа же куда более ценный. Если бы Олег мог, он бы купил ему самую мягкую на свете кровать. Если бы Олег мог, он бы купил ему весь мир.       Еще Сережа много плакал, когда узнал про контракт. Когда узнал где. Только плакал и учился. Больше ничего не делал. Но за несколько дней до отъезда резко перестал. Принял то обещание и три дня не выпускал Олега из кровати.       Провожал стоически, улыбался на перроне. Лишь когда поезд стал трогаться и отъезжать, Олег словил на последних секундах, как Сережа закрыл лицо руками и сел на корточки прямо там.       Они созванивались потом и Олег не упомянул этого. Сережа не упомянул тоже. Сейчас же за это стыдно. Сейчас, лежа здесь в агонии, он понимает, что никакие деньги не стоили этих слез тогда. Однако поздно.       Боль вдруг отпускает все тело. Оно становится ватным и до Олега доходит. Он усмехается в темноту жаркой ночи хер пойми где в Сирии и прикрывает глаза.       — Ты ведь на самом деле не взял трубку, да?       Все становится так очевидно. Природа вокруг словно замолкает, давая слушать ему только Сережу.       — Да, Олег, — говорит ему такой родной голос.       — Тут не было сети.       — Да.       Олег думает о том, как сильно он любит чужие рыжие локоны. Он думает о том, что обещал Сереже научиться плести косы. Обещал к выпуску из магистратуры. Он так и не научился. А сейчас руки онемели настолько, что вряд ли теперь и получится когда-то.       Олег думает о том, как сильно он любит чужие голубые глаза. О том, как никогда не мог насмотреться на них. Как на фоне этих глаз его карие смотрелись так ужасно банально.       Олег думает о том, как же сильно он любит чужой голос. Как готов слушать что угодно, если это голосом Сережи. Так было и в детском доме, когда Сережа рассказывал ему о Боттичелли, а Олег зависал и думал о том, как же сильно он хочет его поцеловать.       Тогда, в свои пятнадцать, он думал, что это неправильно. Грязно. Не так. Сейчас-то он знает, что нет ничего более правильного в его жизни, чем любовь к Сереже. Вообще ничего.       Олег думает о том, как же он сильно любит свою жизнь в Питере рядом с этим молодым гением. Как он сильно скучает по нему. Как он сильно скучает по ним.       — И я тут один, да? Никто ведь не придет.       Сережа в трубке вздыхает как-то нежно, словно успокаивает. Олег никогда не был таким спокойным, как сейчас. Олег никогда не чувствовал себя таким умиротворенным.       — Уже слишком поздно, Волче. Что сделано, то сделано.       — Нет… — вырывается само.       Тело ощущается так легко. Олег словно лежит на перине. На самой мягкой кровати. Он сжимает телефон крепче. Он не чувствует рук.       — Я ничего не могу сделать, Олег! — нервно отвечает ему Сережа и Олег морщится, мысленно прося того вернуть голосу нежность. — Я не реален. Этот разговор не реален.       Он знает. Олег уже понимает и его сознание не хочет переваривать эту информацию. Он просто хочет слушать Сережу. Его голос. Его самый лучший на свете голос. Так хочется отключиться. Уснуть. Он так устал. Но он собирает все силы чтобы быть в сознании.       — И что мне делать, Сереж? — спрашивает он почти что шепотом, его грудь так болит, легкие жжет невозможно.       В ушах начинает стучать набатом что-то. Он чувствует, как становится холодно. Как все тело замерзает. Получается лишь повернуть голову, чтобы смотреть в небо. Крыши у этого здания давно уже нет — разбомбили.       Олег мечтает о том, что реальный Сережа сейчас смотрит на небо тоже. Он просит звезды подмигнуть ему за него. Он просит звезды присматривать за ним. Яркие точки расплываются, как под водой. Это он плачет, понимает Олег. Глаза жжет. Песок или слезы? Какая разница.       Какая разница, если Сережа все еще в его трубке. Даже если не настоящий. Олег же говорил, что знает его наизусть.       — Олег, — шепчет Сережа так нежно, что Олег уверен, что этот шепот становится шестой пулей и летит ему прямо в сердце. — Это уже не важно. Ничего уже не важно.       Он кивает, ну или пытается это сделать. Сережа прав. Сережа всегда прав. Олег любит его.       Боже, как же он по нему скучает.       — Если уже ничего не важно, — хрипит он и улыбается. — Можно я хотя бы буду говорить с тобой до конца?       Сережа в трубке смеется. Так красиво, мягко. Так привычно и знакомо. Олег хочет орать, хочет разрыдаться. Но нет сил. И зачем? Сережа сказал, что уже ничего не важно.       А он правда-правда всегда прав. Олег прикрывает глаза, горячие слезы текут по его лицу, скатываются в уши. Неприятно. Не важно.       — Конечно, Олег, — ласково говорят ему. — Конечно.       Губы болят от широкой улыбки, даже словно бы становится немного теплее. Словно бы его тело чувствует чужую любовь аж из самого Питера. Олег знает, что Сережа его не простит за это. А еще Олег знает, что Сережа любит его. Правда любит. Он в глазах его это видел на том перроне. В его самых красивых на свете глазах.       Сережа бы убил его, узнай он о происходящем. Это, наверное, единственное, чего Олег не может ему отдать — свою жизни прямо в руки. Но если бы мог — отдал бы. Не задумываясь.       — Как прошел твой день? — спрашивает Олег и прикрывает глаза.       Он вообще больше тела особо не чувствует. Он весь становится слухом. Он оставляет все силы на то, чтобы узнать, как прошел у Сережи его день. И нет ничего важнее.       — Все хорошо, Олег, — говорит ему спокойно и расслабленно Сережа.       — Правда?       Ему нужно знать. Важнее всего сейчас. Олег просит у звезд и у богов (в которых даже сейчас особо не верит), чтобы они передали Сереже, что он его любит. Олег ему говорил раз сто, но вдруг? Если бы у него были силы, он бы крикнул так, что и в Петербурге бы слышали. Но сил нет.       Он выдыхает и становится так легко. Особенно после того, как Сережа ему отвечает.       — Правда.

***

      Первые сутки так больно, что он даже не особо в сознании все это время. Ему кажется, что это и есть загробная жизнь. Бесконечная боль, бесконечный шум. Бесконечный белый яркий свет в лицо.       Оказывается, он не умер. Оказывается, он выжил. Оказывается, с того дня прошло уже больше двух недель. Олег как только находит в себе силы хрипеть (неудачная интубация, как круто, спасибо, что живой), он просит телефон. Тот, который с антенной. Который добьет до Питера.       Капитан говорит ему, что возможно не стоит. Что они только неделю назад похоронку послали. Что это шанс попасть в элитный отряд…       Олег не слушает. Какой еще отряд? Он обещал Сереже вернуться. А когда он обещает — он выполняет.       Пока телефон ищут, он думает, что возможно это и есть его ад. Вот здесь, навечно далеко от Питера. Навечно далеко от Сережи. Ему его находят. Он помнит номер. Конечно же, он помнит. Возможно это единственная вещь, которую он помнит.       — Да? — раздается в трубке голос и он так не похож на тот, который Олег слышал в тот раз.       Бесцветный. Совершенно черно-белый будто. Одно слово весит тонну. Олег прикрывает глаза. Они снова слезятся. От песка, что ли? Он не думал, что еще раз услышит этот голос.       — Привет, — хрипит он и как же плохо он звучит.       Просто какой-то старый дед с раком легких, ей богу. Кому он такой нужен? Точно не Сереже. Не Сереже, что выглядит как картина в реальной жизни с этими своими бесконечными веснушками и мраморной кожей, не со своими…       — Олег? — слышится в трубке что-то на грани истерики и не улыбаться не выходит.       — Сережа.       В трубке тут же начинают надрывно плакать, громко и так больно, а Олег все равно улыбается. Он вернется. И с этого света, и с того.       Он всегда возвращается к нему.