Прости, мы не можем больше

Дима просыпается утром и смотрит влево, туда, где обычно спал Август, когда у него выдавались свободные вечера, и он приезжал к нему в квартиру. Располагался, как будто он у себя дома, поднатаскал всяких баночек своих в ванную, перетащил скрипучее хозяйское кресло к балкону и сидел там, глядя на вечерний Питер. Ему нравилось потягивать своё дорогое вино из вытянутого бокала и рассматривать крыши домов Васильевского острова, а после листать книжки из библиотеки Димы. У него книги по поведенческому анализу соседствовали с собранием книг издательства «Жизнь замечательных людей», и Август читал и первое, и второе с упоением. Он хорошо вписался в интерьер его квартиры, как будто это была та деталь, которой не хватало. И сначала Дима был в это влюблён до улыбки до ушей, но последнее время Дима держался обособленно — говорил, что на работе много дел, он почти ночует в отделе, «нет, Август, не надо забирать, я сам доберусь». И голова была забита мыслями, и Дубин сильно в них уплывал. Да так часто, что прослушивал, что было на утреннем совещании, иногда перечитывал рапорты патрульных по несколько раз, забывал что-то сделать, что его просили. Это было ему несвойственно, и это становилось заметно. — Эй, ты чё завис-то? Шаву есть пойдёшь? — спрашивает Цветков, хлопая ладонью по спине Димы и вырывая его из кучи мыслей. Он проморгался и надел очки, после чего глянул на время. Уже обед, хотя он думал, что задумался всего минут на десять, а не на час. — А? Прости, нет, спасибо, вы идите, я с собой взял, — он покачал головой и убрал скетчбук со стола, провожая коллегу взглядом. Раньше думать ему помогало рисование: пока рука набрасывала линии, мозг как будто работал в другом режиме, включал воображение, и решение приходило само собой, как будто загоралась лампочка. Сейчас он не хотел открывать скетчбук, потому что там оставалось уже мало страниц, и практически на каждой был Август. Вот Август читает новости с планшета, вот он надевает с утра рубашку у зеркала, вот зарисовка с его фотографии из модного немецкого журнала, а вот его руки, сложенные друг на друга, вот отдельно улыбка, его шея с механическим позвоночником и далее по списку. Открывать не хотелось. И вообще, этот скетбчук ему купил Хольт. Полежит в ящике. — Дим, всё нормально? — с волнением в голосе спрашивает Юля, аккуратно кладя ладонь на плечо и привлекая к себе внимание. Они сидят на крыше и смотрят на купола Исаакиевского собора, и Пчёлкина рассказывала сюжет нового ролика. Дима зацепился взглядом за пролетающий над ними самолёт и почувствовал щемящую в груди тоску. Кажется, именно отсутствующий взгляд и заметила Юля. — Да, прости, засмотрелся, — он помотал головой и потёр переносицу, поворачивая голову к девушке и делая вид, что он снова вовлечён в диалог. Юля смерила его внимательным взглядом, но не нашла ничего подозрительного. Разговор пошёл дальше в том же русле, а Дима думал, что давно не видел сообщений от Августа. Наверное, всё также в перелётах, презентациях технологий, выступлениях, контрактах, проектах, внимании, деньгах. Он изредка открывает браузер и вбивает в поисковую строку имя, пролистывая последние новости. А их много. Ещё бы. Такой молодой и амбициозный наследник многомиллиардной империи, у которой ещё только впереди. Востребованный и такой нужный миру — не меньше, чем Диме. — Э, Димон, ты вообще слышал, что я тебе рассказываю? Ты последнее время вообще сам не свой, — Игорь боднул парня плечом и наклонил голову, заглядывая в лицо пристальным взглядом. Сам не свой. Наверное, эта фраза описывала его состояние очень лаконично. Да, он был сам не свой. Удивительно, но именно Гром понял так точно. — А как у тебя дела с... — Прости, голова разболелась чего-то, — он тут же выпрямился на стуле и подсел чуть ближе к столу, смотря на старые карты Смоленского кладбища — новое дело было посвящено вандализму с какими-то оккультными деталями, и Гром придумал очередной план по поимке группки мамкиных сатанистов. Игорь прищурился и хмыкнул, оставляя этот разговор на потом. В тот вечер Дубину было совсем плохо. Он сидел в том самом кресле и смотрел на Петербург — когда тут был Август, за окном светил красивый закат. Сейчас же на город опустилась такая тьма, как будто выключили свет и задёрнули шторы блэкаут. Но это сам Дима ещё и отвернулся от окна. Ему было плохо до одури, потому что он был сам во всём этом виноват. Не нужно было влезать. Надо было держать голову холодной, не подаваться сердцу. Сейчас было бы не больно ни ему, ни Августу, не было бы вопросов от окружающих. Ведь с Хольтом закрутилось всё довольно быстро. Была ли вообще возможность отделаться от него? Август появился в его жизни как большое облако, обволакивающее, заполняющее собой комнату, привлекающее к себе внимание. От него было не оторвать взгляд, его имя так приятно звучало. Пахло от него очень вкусно — хотелось встать чуть ближе невзначай так, словно хочется вести приватную беседу, а на деле вдыхать как можно глубже и запоминать. Дима попался в капкан, да и как будто он не старался спастись. Шёл туда добровольно, чтобы потом оказаться в объятиях Хольта в своей постели, утыкаться ему в шею и чувствовать пальцы на своём затылке. В такие моменты Август ещё мурчал что-то под нос, но Дима не прислушивался. Он растворялся в голосе. Он растворялся в происходящем. И он ведь так яро отстаивал Хольта перед своим окружением. Наверное, сходу его приняла только Юля, хотя тоже была настроена сначала немного скептически. Но ей хватило долгого вечера разговоров по душам, чтобы она потеплела и, как говорится, топила за их отношения. Цветкову и Зайцевой, в целом, было плевать, с кем там встречается Дубин, им просто хотелось отпускать шуточки. Дима относился к этому спокойно — если не игнорируют, значит, всё нормально, значит, не относятся с презрением, осуждением или какой-то другой негативной реакцией. Сложнее всего было с Громом. Он постоянно хмурил брови, когда видел Августа или слышал что-то про него. Иногда у него ходили желваки. Иногда он настолько угрюмо молчал, что становилось страшно. Дима переживал, что его отношения с Хольтом испортят отношения с Громом. Они ведь так сработались, так сдружились, и Дима, интроверт по своей натуре, переживал, что он в этом участке ни с кем не сойдётся. Но дружба с Игорем стала ему очень дорога, и он не хотел терять. Он так много приложил усилий, что ему было жаль всё это терять. И понадобилось приложить ещё усилий, чтобы Гром оттаял, и его взгляд потеплел и перестал быть таким настороженным. — Чё, это, Юльке подкинуть тебя, или тебя твой этот заберёт? — Дима до сих пор помнил тот день, когда он кропотливо сшивал дело в конце рабочего дня, и над ним раздался голос. Он был неуверенным, слышалось, что Игорь пытался придумать нормальную формулировку, и Юля ему явно подсказывала варианты, но он сделал всё по-своему. Тогда Дима поднял голову и встретился уже как будто бы с другим Игорем. Тогда он с лёгкой улыбкой ответил, что да, его заберёт Август, а Игорь кивнул и поджал губы, как будто бы что-то хотел сказать. Но в итоге он развернулся и ушёл, а через минуты три на телефон Дубина пришло сообщение. «Напиши, как будешь дома» «Там вечером Зенит играет, не пропусти игру, обсудим потом, что ли» Игорь не смотрел футбол. Просто надо было как-то оправдать, с чего он вдруг просит написать, когда он будет дома. Потом это сменится на «как будете дома». И это грело душу. Сейчас же Диме хотелось выть, как сильно он погряз в этом болоте, как много он потратил усилий, чтобы теперь признаться себе и Августу в том, что... Что им нужно расстаться. Так дальше быть не может. Казалось бы, всё ведь было так хорошо, да? Не без косяков — Август явно не любил, когда его не слушались, а Дима порой уставал от количества внимания, и ему приходилось подыскивать формулировки, чтобы не обидеть его. Но это ведь мелочи, это всё преодолимо, с этим можно работать. Были другие вещи, с которыми Дима понимал, что они не справятся, сколько бы сил не нужно было приложить. Хольт прибыл в Петербург на следующий день после того, как получил сообщение от Димы. Дубин специально взял выходной, потому что предугадывал реакцию — не сможет он работать. Разговор будет тяжёлым. За дверью стоит один Август, без сопровождения, и обычно это значило, что он хотел провести время наедине. Дима считает в голове до трёх и открывает дверь. Его ожидаемо накрывает волной этой бешеной энергетики Хольта, и тот делает шаг к нему, чтобы с улыбкой поцеловать, но Дима уворачивается, и прикосновение приходится на щёку. — Дима, свет мой, что-то случилось? — встревоженно спросил Август, и улыбка немного угасает. Он протянул руки и взял Диму за запястья, мягко поглаживая. — Я соскучился. Прости, было много работы. Дима поджал губы и вытянул руки из хватки Хольта, ловя непонимающий взгляд. Последнее время он выстраивал стену между ними, и ему было больно от того, что Хольт брал на себя ответственность — что это он был занят, а не Дима не писал, не звонил, не интересовался. В этот момент Дима понял, что он извинялся перед своими коллегами и друзьями, хотя ему этого не хотелось. Хотелось отвести взгляд от причины, почему он так закрылся от всех. Устал, задумался, голова заболела. Август же сейчас извинялся искренне. От этого было тошно — и от того, что он хочет сказать это слово снова. — Август, прости, но мы не можем больше встречаться. Дубин прокатывал в голове эту фразу несколько раз, предполагал, что может случиться после. Что Хольт может начать его отговаривать, спрашивать, почему он так решил, но тот лишь перестал совсем улыбаться, как будто мигом посерел и оцепенел. — Почему? Разговор будет тяжёлым. Дима закрыл лицо руками и отвернулся, набирая воздух в грудь и шумно выдыхая. — Потому что мы не можем быть вместе. Ты... ты ведь... Ты ведь Август Ван Дер Хольт — всемирно известный человек. У тебя крутая технологическая компания, требующая кучу твоего внимания. Ты... ты занят в куче проектов. У тебя такая семья, каждой член которой реализовался на все сто процентов. Ты невероятно умный, ты невероятно харизматичный. Ты добиваешься всего, чего хочешь, благодаря своим амбициям, желаниям, ты идёшь и делаешь. Где бы ты не появился, к тебе всегда приковано внимание. И оно оправдано. Август, я тебе уже говорил, что ты невероятный, и я считаю за честь быть знакомым с тобой. Все высокопарные слова ушли на эту часть монолога, и Дубин опустил руки по швам, поджимая губы и глядя в глаза молчащему Августу. Наверное, это первый раз за их отношения, когда Август не спорит, а слушает дальше — даже когда Дубин делает долгую паузу, чтобы собрать разбежавшиеся мысли. Лучше бы он что-то сказал голосом, а не глазами. Его глаза говорили очень многое, и Диме было жаль, что он часто скрывал это за очками. — А я... А я что? Я лейтенант в полиции, разбираюсь в уголовных делах, бегаю по городу с пистолетом наперевес и ловлю преступников. Встаю рано, прихожу домой поздно, из-за загруженности даже кота не могу завести. Что у меня дальше? Пойду по службе, может, стану капитаном полиции, как прогнозирует мне Прокопенко. И... наверное, всё? Август сделал шаг вперёд в порыве что-то сказать, но Диму уже не остановить. — Мы с тобой друг другу не подходим. Ты не сможешь представить меня своей семье никогда — они меня не примут. Ты еле примирился с моими придурками — ты знаешь, что я хоть и говорю, что только Гром тебя пароваркой зовёт, но я знаю, что ты тоже глаза закатываешь на его упоминание. Август вздохнул и засунул руки в карманы, отворачивая голову в сторону и смотря на стену, трещинки старой краски и слушает. Он всё ещё хочет многое сказать, но чувство, что Дима ещё не закончил, его не покинуло. — Мне нет места в твоей жизни, Август. Жизнь — не сказка, и не случится так, что ты заберёшь меня в какую-нибудь Германию, жить во дворце, где я смогу заниматься какими-то своими интересами, я не стану какой-то твоей правой рукой в компании, или какие там ещё бывают заезженные повороты сюжета? Или ты не бросишь свой бизнес ради меня, чтобы переехать в Питер и жить тут. Не отдашь его ради меня. Также и я не брошу полицию ради тебя. И это... это нормально? Мы живём в разных мирах, к сожалению, они не стыкуются между собой. Дима посмотрел на Августа, подняв взгляд, но Август так и продолжал смотреть в стену. Он знал, почему так происходит — внутри зудит, раскалывается, не даёт покоя, и он сейчас точно держался, чтобы не сорваться и не высказать всё, что он думал. А думал он очень много. Но раз молчал, значит, надо было закончить. Осталось немного. — Август, — тихо проговорил Дима и сделал шаг к нему, беря его пальцы в свою ладонь и мягко сжимая, чтобы привлечь к себе внимание. Хольт сглотнул и повернул голову, стараясь держать каменную маску, давшую трещину. — Я люблю тебя. И мне с тобой хорошо. И я искренне счастлив с тобой. Но я хочу прекратить это, пока это не принесло нам проблем. Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Я прекрасно знаю, что ты с ними справишься, но это займёт твои силы. Но я не хочу быть твоей проблемой. Он успел сжать пальцы Августа в поддерживающем жесте прежде, чем тот выдернул её и развернулся, не смотря на Диму и направляясь к выходу. В коридоре мелькнул электрический разряд, да такой силы, что его можно было ощутить физически. Дверь хлопнула так быстро, что Дубин даже не успел осознать этого. Звук хлопка остался в ушах, и Дима инстинктивно зажмурился, не находя в себе силы, чтобы открыть глаза и посмотреть перед собой, чтобы никого не увидеть. Наверное, Август уже уехал, подняв тонированные окна машины и прижав к лицу маску с ингаляцией — всегда так делал, когда хотел закрыться от всех, спрятаться, прийти в себя. Дать себе несколько секунд, чтобы перезагрузиться и найти решение сложившейся ситуации. Наверное, впервые Дима поступил правильно, так, как нужно было, но от этого решения не было хорошо ни ему, ни Августу. Никому, конечно же. И квартира потеряла свою важнейшую деталь, и сердце Димы словно разорвалось на тысячи маленьких кусочков. Дима очень бы хотел, чтобы это решение сделало лучше, но он уже так сильно жалел, но обратного пути не было. Их история закончилась также стремительно, как и началась. И это душило Диму, который не знал, как жить в этой квартире, увешанной их воспоминаниями на двоих, и как жить эту жизнь, в которой некогда был любимый всем нутром Август.